Визитная карточка Ямала
Карта Ямала
Ямал в лицах
Боги Ямала
Высказывания о Ямале
Города Ямала
Животный мир Ямала
История народов Ямала
Литература Ямала
Мангазея "ЗЛАТОКИПЯЩАЯ"
Музыкальные инструменты
Народы Ямала
Народная медицина ненцев
Образование на Ямале
Обычаи, обряды, традиции
Освоение Ямала
Писатели Ямала
Праздники тайги и тундры
Происхождение ненцев
Птицы Ямала
Растительный мир Ямала
Реки Ямала
Скульптура народов Ямала
Стихи о Ямале
Традиционная одежда ненцев
Фольклор Ненцев
Цветы Ямала
Экология Ямала
Ягодные россыпи Ямала
ПИСАТЕЛИ ЯМАЛА

Писатели Ямала

Юрий ВЭЛЛА

(Юрий Кылевич Айваседа)

Вэлла Юрий (Юрий Кылевич Айваседа), поэт, публицист, общественный деятель Ямала

поэт, публицист, общественный деятель Ямала

Анализ творчества | Отрывки из произведений

Вэлла Юрий (Юрий Кылевич Айваседа) (12 марта 1948 г.) — поэт, публицист, общественный деятель. Родился в д. Варьеган Ханты-Мансийского автономного округа. Окончил Литературный институт им А.М. Горького. Был охотником, рыбаком, приемщиком рыбы, печником, звероводом, заведующим Красным чумом, воспитателем в интернате, председателем сельского Совета. Член ассоциации «Спасение Югры», основатель и директор этнографического музея под открытым небом в Варьегане, глубокий знаток и хранитель ненецкой и хантыйской культуры. Редактор и издатель газеты «Наша жизнь».
Произведения Ю. Вэллы публиковались в журналах «Урал», «Север», «Нева», «Полярная звезда», в коллективных сборниках «Действуйте по обстоятельствам», «Времена, в которые верю». Ю. Вэлла — автор книг «Вести из стойбища» (1991) и «Белые крики» (1996). Его творчество представляет, по словам писателя, «ненецко-хантыйско-русский язык в ненецко-хантыйско-русской форме». Живет и работает в Варьегане.

Литература: //Писатели Тюменской области: Библиографический указатель.-Свердловск:Сред.-Урал.кн.изд-во,1988.-112с.; //Лукоморье. Литературная хрестоматия: Книга для учащихся 5-7 кл.- Тюмень: “СофтДизайн”, 1997.- С. 312; //Литература Тюменского края. Хрестоматия в трех книгах: Кн.3. 10-11кл . /Сост. Г.И.Данилина, Е.А.Рогачева, Е.Н. Эртнер. - Тюмень: «СофтДизайн», 1996. – С.344-345; http://www.yamal.org

Наверх


АНАЛИЗ ТВОРЧЕСТВА ЮРИЯ ВЭЛЛЫ

Ю. Вэлла. «Белые крики»

Рогачева Н.

«У нас, лесных ненцев, многие вести, сказки, плачи, песни пелись, то есть исполнялись, под народную мелодию или в форме интонационных стихов-наговоров (например, разговор с богами). Разговорным же языком пользуются в повседневной жизни, он беден, не имеет ни цвета, ни вкуса, ни запаха, от него ни жарко, ни холодно. Разговорным языком невозможно рассказать сказку, спеть песню...».
«Потеряв лучших сказителей, наш народ замолчал. Одни испугались, другие не умели исполнять, а умели только слушать, третьи — молодежь, которую вбирает в себя новый жизненный поток (...). Хотя так и должно быть, и в этом нет ничего особенного. И вот умолкли Медвежьи Игрища, песни, молитвы, сказки, не слышен или стал редко звучать художественный язык.
Но сказки мы все равно слушаем. Моя бабушка изобрела для этого новый способ. Она сначала поет часть сказки традиционно, а чтобы мы поняли, о чем идет речь, пересказывает содержание на разговорном языке. Потом снова поет и опять переводит на обыденный язык, как для инородца. Такой пересказ она называет «пешей речью».
Я застал сказки и песни бабушки только в такой форме, и поэтому, наверное, творчество мое — это смесь прозы со стихами. Трезвые прозаические куски как бы дополняют, разъясняют более эмоциональные поэтические строки. Поэтому, наверное, творческий язык мой — это ненецко-хантыйско-русский язык в ненецко-хантыйско-русской форме».
Это отрывки из «Посвящения читателю» в книге Ю. Вэллы (Юрия Кылевича Айваседы) «Белые крики» (Сургут, 1996.). Как видим, книга открывается размышлением о языке северной литературы, о том особенном «разноречии», которое характерно для многих писателей Севера. Адресованные русскому читателю и нередко написанные по-русски или в авторизованном переводе произведения обнаруживают свое стилевое «многоголосье», представляя наложение разных речевых пластов. Эта разность определяется несколькими факторами. Самый очевидный — невозможность дословного, абсолютно точного по смыслу перевода текста с одного естественного языка на другой: «Присутствую на Медвежьем Игрище казымских ханты. Казымский диалект далек от сургутского, который я знаю. Но прислушиваюсь, встречаю знакомые фразы, записываю. Иногда отдельное слово, произношение, поза или жест исполнителя наводят меня на самостоятельные мысли. Поэтому я не уверен, что все записано чисто по-казымски. Наверняка есть среди записей эхо впечатлений с аганских Медвежьих Игрищ, в которых я когда-то участвовал. Но основные ценности здесь народные, а я им сделал только почти дословный перевод».
В стихотворениях Ю. Вэллы читатель (русский — для него по-русски написано) встречает, конечно, не русскую речь, точнее - не речь русского человека. Дело не только в том, что стихотворения названы, например, «Из песни аганского жителя», «Из песни хозяйки Казыма» или «Из песни хозяйки Агана». И даже не указание автора на «перевод» текста позволяет говорить о «чужом слове». Само построение слова, фразы подчеркивает их «нерусское» происхождение.
Возьму хранящийся у Отца-Неба
Лук семимужскихсильный
И стрелу семизверейразящую
На тетиву наложу.
И все-таки не естественная разность языков делает их неслиянными в едином авторском слове, а разница мышления людей, которые говорят на этих языках. А.В. Головнев приводит одно из суждений Ю. Вэллы об отличии ханты и ненцев, представляющих два стиля «измерения пространства»:
«Когда ханты выезжает на нарте из леса в открытую тундру, он ежится от ветра, ненец — распрямляется и поет песню.
Когда ханты, переехав низину, вновь въезжает в лес, он чувствует себя привольно, ненец — скованно.
В пути ненец следит за собой как бы с неба, представляя себя на карте точкой. Ханты примечает дерево и держит путь на него, затем примечает мыс и движется к нему, он помнит каждую точку своих угодий.
Если у ненца сломался лодочный мотор, он сидит перед ним и мысленно раскручивает гайки. Докрутив их в голове, он пускает в ход руки. Ханты сразу начинает раскручивать гайки руками, его руки сами помнят мотор».
Разность истоков сознания людей, живущих на одной территории и нередко объясняющихся на одном языке, стала ведущей темой творчества Ю. Вэллы, начиная с раннего рассказа «Шай-ики», где автор обращается к «своему» читателю как к источнику опасности.
Человеку из «чужого» мира поэт объясняет, как устроен его собственный:


«Достичь возраста первого шага…».
«Достичь возраста метания тынзяна по носам нарт…».
«Достичь возраста самостоятельной езды на оленьей упряжке...».
«Достичь возраста самостоятельной охоты (рыбалки)...».
«Достичь возраста Первого Поцелуя...».
«Достичь возраста возвращения в детство...».
«Ступить на Тропу, проложенную Стомедвежьим Отцом, проложенную Стомедвежьей Матерью...».


При этом он всегда помнит о границе между собой и своим собеседником, которую едва ли можно преодолеть:

Три —
Число из чужого фольклора,
Не имеющего к моим сородичам
И ко мне
Никакого отношения.

Автор полагает, что людей объединяет не слово, а «молчание» — «вечное» переживание того, что не требует выражения, понятно без слов, как природа, страх, жалость, любовь...

//Литература Тюменского края: Книга для учителя и ученика. – Тюмень: «СофтДизайн», 1997. – С.103-106

Наверх


ДВЕ ВЕТВИ ОДНОГО ДЕРЕВА

Ева Тулуз
Париж - Ханты-Мансийск-Тарту
Перевод с французского Марии Ерёменко


Еремей АЙПИН и Юрий ВЭЛЛА родились в Западной Сибири, в селе Варьёган, недалеко от Агана - притока Оби. Оба родились в 1948 году и уже отметили своё пятидесятилетие. У обоих есть дочери. Оба пишут и борются за права своих народов. Оба они - представители и вожди своих народов. Но многое и отличает их друг от друга: один - ханты, другой - лесной ненец. Один - прозаик, другой - поэт. Один - знаменит, другой - не так уж известен. Один живёт между Москвой и районной столицей Нижневартовском, другой - в таёжном стойбище. Один выступает в ООН, другой действует на местном уровне. Один - писатель и политик, другой - оленевод. Один любит молчание, другой - блестящий оратор.

В течение века Варьёган был обычным посёлком, каких много в этом болотном таёжном крае, у северных притоков Оби... Хвойный лес, неплотный, просторный, благоухающий, с бесчисленными озёрами и болотами. Здесь обитают лоси, медведи, соболи, глухари, дикие утки. Кочуют небольшие оленьи стада. Сегодня название Варьёган хорошо известно благодаря найденной здесь нефти.
Тайгу терзали. Буравили, чтоб достать нефть, резали по живому, чтобы построить необходимые для транспортировки нефти дороги. Их построили, но нанесли тайге смертельную рану.
В этом крае живут вместе две группы населения: те, которые приехали со всего Советского Союза за нефтью, и старожилы - ханты, ненцы, есть и русские.
Здешние ханты принадлежат к восточной группе. Они больше, чем другие, остались в стороне от городской жизни, их меньше знают, хуже изучен язык. Некоторые из этих ханты занимаются охотой и рыболовством, а те, которые живут в таёжных стойбищах, имеют и оленей. Родовая организация ещё жива, фамилии отражают родовую принадлежность - Айпины, Казамкины...
Варьёганские ненцы - лесные ненцы, у них свой язык. У них даже возникают трудности в общении с тундровыми ненцами. Их оленеводство приспособлено к лесным условиям и резко отличается от тундрового. У них тоже свои роды - Юси, Айваседы...
Судьба рода Вэллы необычна. Чтобы спасти род Вэллы от истребления при советской власти, хозяин стойбища Айваседа представил их на перепись как родственников. Официально Вэллы исчезли. Юрий родился под фамилией Айваседа. Но литературным именем (как-то не хочется говорить "псевдоним") взял себе настоящую, традиционную родовую фамилию. Сегодня ханты и ненцы живут вместе, мирно. Ещё бытуют воспоминания о давних распрях, но теперь эти народы связаны большим количеством браков. Две сестры Еремея Айпина вышли замуж за мужчин рода Айваседы. Сын Даши Айпиной и Александра Айваседы считает себя ненцем. В семье Юрия Вэллы и его жены-хантыйки дети считают себя ханты или ненцами в зависимости от того, какой язык знают лучше. Иногда кажется, что ненцы говорят по-хантыйски несколько больше, чем ханты по-ненецки... Но языки живы, живы традиции.
Отец Еремея Айпина, Даниил Романович, до конца жизни постоянно жил в Аганском стойбище, в лесу, с оленями. Жена Даниила, мама Еремея, умерла в 1956 году, и он вырастил трёх младших детей с помощью старшей сестры Лизы.
Юрий Вэлла никогда не забудет день, когда забили последнего оленя. Были дети, которых в интернат привезли отцы на оленьих упряжках, а он отправился пешком, с бабушкой. Как и все остальные ребята, он хотел стать лётчиком или космонавтом. Он много читал и размышлял в то время и вдруг понял, что его не покидают мысли об оленях. Таёжный ребёнок Еремей живёт сегодня в столицах, выросший в посёлке Ёрий выбрал жизнь в лесу.
И тот и другой являются последними представителями своего рода. Айпин драматически выражает жёсткую реальность: "Я говорю с вами из Нижнего мира. Я тень, мираж, привидение. Я есть - и меня нет. Вы слышите меня и не слышите. Почему? Да потому, что мне в этом году стукнуло сорок, и я, подобно многим своим сородичам, однажды, а может быть, и дважды или трижды уже уходил в Нижний мир, умер. Почему?! Почему мои сородичи преждевременно ушли в мир иной? Быть может, потому, что они лишились жизненного пространства, им не осталось места на Земле. Для жизни. Для дыхания. Для радостей и горестей..."
В своей поэзии Юрий Вэлла не выражает эту идею так прямо, но и он об этом говорит. Да, алкоголь убил почти всех его двоюродных братьев. Он мне так рассказал о своей боли: "У отца было четверо братьев. Каждый родил по сыну. Из них в живых остались только двое - один из них сынок ещё маленький. Жизнь нашего рода на его плечах..." А ещё удивлялась, почему Юра не пьёт уже почти тридцать лет. Сегодня у Юрия четыре дочери, но он ещё не теряет надежды иметь сына...
Что же заставляет их активно действовать во благо своих народов? Наверное, боль за свою землю и любовь к народу, который на этой земле живёт.
Айпин стал раньше писать и уже в конце 1980-х годов стал достаточно известным писателем. Благодаря этому его выбрали в 1989 году депутатом в последний Верховный Совет. Он переехал из Ханты-Мансийска в Москву и начал там почти десятилетнюю политическую карьеру; его выбрали в первую Государственную Думу; во время выборов во вторую Думу его кандидатуру сняли в последний момент по формальным причинам.
Шесть лет он был депутатом. В течение этого времени он постоянно выступал как представитель малочисленных народов Севера, он координировал работу своих коллег, чтобы разрабатывать необходимые законы.
В российской политической жизни он сделал свой выбор и стал близок к Борису Николаевичу Ельцину, которого он до сих пор активно поддерживает. Приоритетным вопросом в его политической деятельности был вопрос о земле. Он пытался добиться для малочисленных народов законного права на землю их предков. В этой борьбе он оказался весьма активным и старался использовать все возможные каналы: в 1993 году Еремей Айпин возглавил Ассоциацию народов Севера после нивхского писателя Владимира Санги и занимал эту должность до 1997 года. Он действовал и на международной арене, участвовал в арктических форумах, в международной конференции в Рио-де-Жанейро, выступал в ООН. Многие вспоминают те времена. "Тогда был человек, к которому можно было обратиться", - говорили мне хантыйские друзья. Он играл необходимую, но незавидную роль. Он жил среди волков, будучи не волком.
Юрий выбрал другой путь. Его первый сборник вышел лишь в 1991 году. Он остался дома. Точнее, создал свой дом. Он был охотником, а когда в 1990 году понял, что инфляция уничтожит всё, что у него есть в сберкассе, сдал трудовую книжку, купил десять оленей и пошёл в лес их пасти. У Вэллы несколько десятков оленей. Юрий доволен. "Я победил инфляцию", - говорит он с улыбкой.
В стойбище у Вэллы есть собственный дом, дом для дочери, баня и даже дом для учительницы, маленькая школа для внуков. Два года одна учительница занималась на стойбище с его четырьмя внуками. "Это маленькая альтернативная школа", - с гордостью говорит Юрий Вэлла, показывая, как учить детей, не отрывая их от семьи. Сегодня благодаря электрогенератору у него на стойбище есть телевизор и видео. Он может слушать Моцарта и Баха на СD-дисках и собирает видеоматериалы о родственниках и своём крае. Личным, примером он показывает, что можно жить в тайге и по традициям, и в ногу со временем. Но это нелегко. Надо всё время бороться. Этим и занимается Юрий Вэлла всеми возможными способами.
Когда в 1991 году нефтяники ста¬ли убивать оленей просто так, с вертолёта, он организовал пикет на Варьёганской дороге. Это была настоящая демонстрация, по всем правилам, с телекамерами и международными средствами информации. Юрий Вэлла хорошо понимает, что средства массовой информации - грозное оружие. Сейчас он хочет подать в суд на нефтяную фирму "ЛУКойл", которая заняла его земли. Эти земли находятся на границе двух месторождений. Сможет ли он сохранить жизненное пространство? Он на всё готов: в стаде Вэллы есть два оленя, которых он подарил Президенту Российской Федерации. Если его выгоняют с родовых земель, пусть телекамеры снимают, как он приносит в жертву президентских оленей. Если президент не сможет сохранить жизненное пространство для собственных оленей, он недостоин их иметь. Друзья боятся Вэллу. Но он спокоен.
Писатели-земляки делают одно общее дело, действуя на разных уровнях, дополняют друг друга.
Жизнь Юрия Вэллы более гармонична: легче победить, ставя определённые цели. Даже в загрязнённой тайге человек чище, чем когда он находится рядом с властью. Но если никто там, наверху, не заставит себя увидеть проблемы оленеводов, то нефтяники возьмут верх над Юрием и его друзьями.
Еремей Айпин - величайший писатель хантыйского народа. Его пятидесятилетие отмечали не только в округе, но и в Москве, в Союзе писателей России.
Юрий Вэлла даже не член Союза писателей. Он и заявление не писал... они тоже отмечали его юбилей, но без юбиляра. Он остался на стойбище со своими. Он мало пишет. Бывает, что по нескольку часов занимается одной фразой.
Еремей мало говорит о писательской работе. Когда всё-таки спрашивают, он отвечает примерно так: "Живу, коплю впечатления, эмоции, чувства. Когда становится слишком тяжело, пишу". Он пишет в тишине, профессионально. Писать - это его профессия. Он точен, до крайности аккуратен. Бескомпромиссен. Он оттачивает стиль. Творчески Вэлла и Айпин - братья. У обоих ответственное отношение к слову и мысли.
Поэтическое творчество Юрия Вэллы состоит из трёх сборников, первые два вышли с одним и тем же заголовком. Второй издавал он за свой счёт в 1991 году, из гонорара за первый сборник. В этих сборниках есть короткие и длинные стихотворения, есть стихи в прозе. Юрий Вэлла пишет по-русски. Он объясняется: "У нас, лесных ненцев, есть привычка выражать свои мысли в плачах, сказках, песнях с популярными мелодиями, в форме диалогов (например, разговор с самим собой или с Богом). В повседневной жизни мы используем наш бедный язык, без красок, вкуса, запаха. Этот язык ни тёплый, ни холодный. Таким языком невозможно рассказать сказку или спеть песню. Им можно вести только разговор на бытовые темы, "о хлебе насущном". Живущие на границе двух районов, дети лесных ненцев учатся в интернатах с детьми других национальностей. Обучение там преимущественно идёт на русском языке. В то время как моё поколение училось на двух, а то и на трёх языках - ненецком, хантыйском и русском. Из этих трёх ментальностей состояла наша жизнь. К сожалению, утеряна метафоричность нашего языка. Но, слава Богу, что мы говорим сейчас пусть на бедном, но зато на своём родном языке". Сейчас Юрий Вэлла пишет только по-русски. Но нельзя сказать, что так было всегда. В 1992 - 1993 годах Вэлла начал издавать журнал на ненецком языке. Выпустив несколько номеров, он понял, что читателей у него почти нет... Но времена меняются, и что-то возвращается. Следующий сборник Вэлла планирует выпустить на ненецком языке. Быть может, это будет первый литературный памятник лесных ненцев.
Еремей пишет на двух языках. Его вторая книга двуязычна: написанная на хантыйском, она переведена автором и на русский язык. "В тени старого кедра" - это книга об обучении старым шаманом, охотником на медведей, юных ханты. Это попытка углубить тему посредством языка, который приближает читателя к восприятию этой жизни. Книга написана на языке восточных ханты, этот диалект так отличен от северного языка, что понимание между северными и восточными ханты невозможно. Но тот, кто пишет для нескольких тысяч, становится перед дилеммой: стоит ли писать на своём языке, развивая его, раскрывая всю палитру красок всего для нескольких сотен людей? Стоит ли создавать произведения только для них и быть закрытым для широкого круга читателей? Многие писатели решают эту дилемму, творя на двух языках. Каждый писатель хочет быть услышанным, и это желание подчас сильнее всего. Например, Юван Шесталов после нескольких произведении языке манси продолжает писать по-русски. Еремей Айпин после окончания в Москве Литинститута, где полагали, будто северным писателям будет резоннее сочинять на русском, пишет в основном на русском языке. Нельзя сказать, что он забыл про родной язык. В 1997 году он выпустил сборник сказок на хантыйском языке. Как-то он поделился со мной, что он бы охотнее писал на хантыйском, если бы алфавит был латинским. Транскрипция кириллицы не передаёт всех красок языка и обедняет его. Латинский же алфавит максимально бы приблизил форму разговорную к письменной, утверждает Еремей. Лингвист Аграфена Песикова-Сопочина, говорящая на языке восточных ханты, автор школьных учебников на этом языке, согласна с мнением Еремея Айпина. Она даже делала поэтические подписи к фотографиям с пейзажами родного края на хантыйском языке латинскими буквами. Но учебники всё же пишет на кириллице, как принято... Песикова сомневается в том, что когда-нибудь будет серьёзная реформа языка. Айпин придерживается официальной позиции: сегодня благодаря компьютерам никто не может запретить что-либо публиковать, можно писать и латинским алфавитом. Но тем не менее Еремей сейчас продолжает писать по-русски.
Для Юрия Вэллы перо - это оружие. И это оружие играет очень важную роль. Оружие, чтобы выжить несмотря ни на что, чтобы обеспечить будущее своей земле, не дать тем, кто разрушает его землю, довести это до конца. Сила слова решает здесь вопрос жизни и смерти. Всё это в его произведениях и в жизни: любовь. Любовь чувственная. Любовь - перспектива для Юрия Вэллы. Любовь - это прежде всего дети. Продлевание жизни в передаче любви от поколения к поколению. Это и любовь-мысль, любовь-мучение, не знающая исцеления, любовь - уход от реальности и, конечно, любовь-воспоминание. Любовь, которая прошла. Любовь-болезнь, об исцелении могут взывать лишь поэты. Поэмы о любви разные: одни - словно гимн прекрасной жизни; другие - как что-то вечное. А есть любовь-смерть, рутинная, драматичная. Какая боль звучит в поэме о том, как преждевременные роды лишают родителей ожидаемого чада... Приглушённая, спрятанная боль, бессильная ярость. Смерть приобретает реальные черты, она настоящая, как становится настоящим всё, о чём пишет Юрий Вэлла. Всё становится таким близким для всех. Иногда Вэлла не оставляет надежды: "Молю. Может быть, ты услышишь меня. Но боги, сами босые, грабят и убивают..." Есть боль за свою Родину: "Боль души не похожа на боль тела. Даже после смерти человек оставляет эту боль в наследство потомкам. Эта боль всегда с человеком, и если она затихает, значит, его Родины больше нет..." В первом сборнике стихов Юрия Вэллы есть серия поэм с названием "Боль леса". Серия состоит из семи поэм, семь - магическое число для лесных ненцев, приносящее счастье и процветание... Не в этом ли сила Юрия Вэллы, сила его слова? В этом сборнике, в этой серии глубоко затронуты темы боли раненой природы и вслед за этим и боли человека, переживающего происходящее. Поэмы полны бессильного страдания, непреодолимой боли. Человек, который пишет эти строки, никогда не потеряет господство над словом. Его сильный, но спокойный голос разоблачает тех, кто разрушает его землю. "Как вы хотите, чтобы я называл его?"- спрашивает он, имея в виду бравого добытчика нефти, который губит дикую природу... Это голос жизни, которая страдает, болеет, но ещё жива. Голос взывает: "Я хочу жить! Но как..." В поэзии Юрия Вэллы ярко выраженное "я". "Я" - это всё, что вокруг меня.
В произведениях Еремея Айпина "я" отсутствует. Его творчество тяготеет к стилю газетному, имеющему цель ворваться в жизнь сильно и быстро. В своей прозе Айпин взял за правило не обнажать свою сугь. Он показывает реальность, выдумывая её, выдумка пропитана болью повседневности и всё равно близка каждому. Здесь тоже, как и у Вэллы, "боль" - ключевое слово. Этот ключ открывает читателю мир чувственной лирики писателя. Но боль Айпина имеет совсем другую природу, нежели у Вэллы. Эта боль острая, первостепенная, индивидуальная - боль разрыва. Еремей Айпин всё время чувствует разрыв с частью самого себя. Он осознаёт потерю его страны, гармонии, детства, своего народа, своего неповторимого мира, который не вернёшь. И от этого он становится ещё более глубоким и бесконечно дорогим. Боль вносит в произведения Айпина ноту трагичности и даже какой-то безнадежности. Еремей не потерял своих корней, они живы и крепки, но они не могут развиваться.
Первый рассказ, принесший Айпину известность, - «В ожидании первого снега», повествует о хантыйском юноше, который нанялся бурить скважины, - такой сюжет впервые в литературе и повергает мир в шок. Традицию продолжает рассказ "В тени кедра". Третье произведение тоже не оставило читателя равно¬душным. Однако многие издатели отказались печатать его или тянули время, не принимая окончательных решений. Тем не менее книга "Ханты, или Звезда Утренней Зари" вышла в свет, несмотря на сомнения редакторов, и стала своеобразной эпопеей хантыйского народа. Герой повести становится образом человека, воплощающего переход к новой жизни через потерю всего самого дорогого. Книга сильная и смелая: этот крик автора приобретает космические размеры. Впервые показан автором настоящий северный человек с его неискоренимым анимизмом, который ломается в нём посредством чувств и переживаний.
Позже Айпин выпустил сборник «Клятвопреступник», в который кроме романа «Звезда Утренней Зари» вошло еще пятнадцать новелл, среди них и совсем короткие, и имеющие более десяти страниц. Все они разнообразны и трогательны и в основном лиричны. Некоторые меланхоличны, люди и природа там тесно связаны. Есть новеллы настолько острые, что вызывают возмущение и негодование, как, например, рассказ о старом ханте, который, несмотря на предостережения жены, наотрез отказался запирать свой чум на задвижку. По необъяснимому стечению обстоятельств хижину грабят и сжигают. Но в этих новеллах нет ни злобы, ни стремления к мщению, они мудры, в них чувствуется фатализм...
Последний роман Айпина «У гаснущего очага» не так давно появился как в России, так и в переводе Каталин Надь на венгерском языке. Даже название этой книги говорит о многом, а последняя часть романа так и называется: "Боль"...
Еремей Айпин - это известное имя, он публикуется не только у себя в регионе, его знает страна. Более того, его произведения или отрывки из произведений можно прочитать и на английском, немецком, венгерском языке. У Юрия Вэллы нет такой популярности, хотя у него тоже есть несколько переводов (на венгерский и эстонский), но это человек, чьё имя хорошо известно среди тех, кто интересуется народами Севера. Его образ жизни вдали от больших городов он объясняет так: "Я не люблю быть там, где шумно".
Личность Айпина - в его творчестве. Коллеги по работе уважают его и советуют больше времени отдавать политике, его семья и близкие друзья-литераторы хотят видеть в нём писателя более свободного, более раскрытого, а некоторые видят его возле оленей, которые достались ему в наследство от отца...
Вэлла и Айпин - две ветви одного дерева, питающегося соками родной земли. Они черпают своё вдохновение из одного общего источника.

Ева Тулуз родилась в 1956 году. Занимается проблемами финно-угорских литератур. Владеет девятью иностранными языками. Первую диссертацию защитила по марийскому языкознанию. Потом написала монографию об удмуртской литературе. Доктор филологии. В настоящее время преподает французский язык в Тартуском университете.

//Мир Севера. – 2000.- №5. – С.70-73.

 


ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ЮРИЯ ВЭЛЛЫ

Стихи

С Т И Х И

Бабушке Ненги

Ты красивее берёзы,
Ты красивее Луны,
Ты желанней Красной Белки,
Руки ласковы твои.
Говорят, ты некрасива —
Голос твой, как скрип сосны...
Но я знаю: словно диво,
Твои сказки входят в сны.

Наверх


Разноцветное небо

«...Распахнул охотник свой
тёмный чум. Вздохнул широко.
Влетело в чум небо. Превратилось
оно в достаток и счастье.
Так до сих пор и живёт с человеком».
(Из сказок бабушки Ненги)

Я живу под цветным небом.
И цвета эти так обычны:
Небо грустно,
Небо нежное,
Полухмурое,
Очень свежее,
Весёлое,
Неласковое,
Красное,
Шутливое,
Нарядное,
Ясное,
Как невеста, прекрасное,
Доброе,
Как дитя, беззащитно-слабое
И богатырски сильное,
Жёлтое,
Зелёное,
Синее,
Фиолетовое,
Небо также бывает быстрое
Или вовсе неподвижное.
Небо может быть громким
И совсем-совсем тихим,
И высоким,
И низким,
И густым,
И жидким,
И сухим,
И мокрым,
Посеребрённым,
Позолоченным,
Сизым,
И заважничавшим чиновником,
И по-ненецки простецки близким.
Моё небо вмещается
В стёклышко оранжевое,
Что в руках моей дочери,
В приветливо раскрытый вход чума,
Что перед тобой распахнула моя бабушка,
И в твоё окно
Просторное,
Светлое,
Незарешечённое,
Крест-накрест не заклеенное,
С голубыми наличниками,
Со скрипучими ставнями,
С ромашками на подоконнике,
С лицом твоей матери,
Как с портрета улыбающимся.
Небо может прилечь на поле,
Иль на море,
Иль на тундру —
Отдохнуть после трудной охоты,
Иль рыбалки,
Иль прополки.
Небо может парить над миром
Выше звёзд,
Выше солнц
И галактик.
Небо может стать наилегчайшим
И бесшумным,
Как порхание бабочки,
Небо может сделать...
Нет!
Нет!!!
Другого неба не знаю.
Нет!
Другим оно не бывает.
Нет!
Оно не может стать не небом.
Моё небо
Цветным-цветное,
Под которым и ты живёшь.

Наверх


* * *


Облака на небе высоко?
Нет,
Не высоко.
Ведь солнце выше облаков,
А тепло его
На моих плечах.
Лес за озером далеко?
Нет,
Не далеко.
Я ладонью хлопнул по воде,
И лес далёкий закачался.

Наверх


* * *


Сегодня утром дождь
Дорогу мне переступил.
Когда-то дед мне говорил,
Что дождь такой
Несёт удачу.
Я по селу иду,
Лицо своё не пряча,
И чистою водой
Дождь заполняет
Следы мои...

Наверх


Если не вернулся...


Настоящий олень с первым снегом
возвращается туда, где он родился.

Ненецкая пословица

Если по первому снегу
Олень не вернулся в родное стадо,
Значит, его задрали
Волк или росомаха.
Если орлан-белохвост
Бросил гнездовье,
Значит, нашел где-то место безлюдное.
Если сестра моя лебедь
С весенней песней юности
Не покружилась над моим чумом,
Значит, погибла от выстрела...
А если
Ты не зверь беззащитный
И не перелетная птица,
Если крылья твои целы,
Но дорогу не вспомнил
В стойбище матери,
Какую причину придумаешь ты себе?

Наверх


СТИХИ В ПРОЗЕ

Перед закатом солнца

— Сегодня комаров мало, наверное, олени наши далеко ушли.
— Не должны.
— Э, сынок, если тебе лень за ними идти, так помалкивал бы.
— Мне, дедушка, не лень, но ведь ты сам говорил: не человек пасёт оленя, а дымокур. Вот сейчас разведу дымокур...
— Умный! Какой умный!
— А что?
— А то, сынок, что твой дым ветром унесёт совсем не в ту сторону, куда олени сегодня ушли.
Бабушка шумно вздохнула, ни к кому не обращаясь:
— Ёх-хо-хо-хов! До каких я дней дожила? Сидят возле меня два лентяя, молодой да старый, и препираются — кому за оленями идти.

Наверх


* * *


Мне часто приходят на ум слова деда, которыми однажды, во время отёла оленей, он приветствовал перелётную стаю:
«Вернулись, наконец-то вернулись! Спасибо вам!.. С вашим домом люди такое сделали, что мне иногда кажется, вы не вернётесь назад, — однажды улетите осенью к солнцу, а весной не воротитесь. Тогда я осиротею без вас совсем...».

Наверх


П Р О З А

О чём кукует кукушка


Сказка бабушки Ненги
— У кого глаза зоркие, у кого чуткие, у кого руки ловкие, у кого ноги быстрые? Кто бы сел возле меня, чтоб слушать сказку, которую сказывала давным-давно моя бабушка?
— Я, бабушка! Подожди, бабушка! Бегу, бабушка!
Хылу отбросил недоделанный полоз для нарточки, отложил дедовский нож, вскочил, прошуршав босыми ногами по пересохшей на солнце древесной стружке, поддёрнул одной рукой штанишки, другой ловко и быстро махнул под носом, громко швырнув, и с разбега плюхнулся возле бабушки на нагретый знойным днём кусок брезента.
Бабушка медленно перебирала пальцами узор на подоле и глядела куда-то вдаль, на озеро. В морщинистых уголках её губ ютилась неприметная глазу, ощутимая только чутьём лукавая хитринка. На миг она представила, что когда-то и сама была такой же бойкой маленькой девочкой. Потом она улыбнулась какой-то другой мысли и начала:
— Давным-давно, в жаркий день, такой же жаркий, как сегодня, на берегу нашего живуна, только далеко-далеко в верховье, жила в берестяном чуме ленивая девочка с красивой мамой.
— А они пасли оленей?
— У них, конечно, как и у нас, наверное, были олени, но сказка не об этом. Слушай!.. Итак, был знойный, как сегодня, день. Девочка качала в берестяной люльке тряпичную куклу и напевала усыпительную песенку. Мать была занята шитьём. На коленях у неё лежал недошитый тянт для дочери, а на том тянтку — доска, на которой она острым ножичком вырезала из меха нарядный орнамент «заячьи ушки». Умелые руки женщины работали ловко, а крайний палец прижимал к соседнему проворную иголку с жилкой.
Но вдруг стала распаляться в маме жажда.
«Доченька, во рту пересыхает, принеси попить».
«Ага...» — не подняв головы, отозвалась дочь, но продолжала заниматься своим делом.
«Доченька, игла меня не слушается, жажда томит, сбегай за водой». «Ага, сейчас...» — откликнулась ленивая дочь, но опять не сдвинулась с места. И вдруг что-то странное и непонятное стало твориться с мамой.
«Доченька, руки твои проворны, ноги твои быстры, а я не могу тянтку отложить — хвоинки к нему пристают, пылью покроется — принеси речной воды, что-то горло моё сужается, что-то руки мои укорачиваются».
«Погоди, мамочка...».
«Доченька, что-то туловище моё сжимается, что-то лицо моё уменьшается, что-то ноги мои тонкими становятся, что-то язык мой колоться стал, как бы мне в птицу не превратиться, принеси мне любой воды, хоть из речки, хоть и озера».
Бабушка вздохнула, достала костяную табакерку, ловко сунула за губу указательным пальцем порцию крепкого табаку, неторопливо вытерла сначала ладонью, а потом пальцем уголки губ, стряхнула с подола оброненные крупицы и продолжала:
— А непослушная девочка на просьбу матери молча перепелёнывала тряпичную куклу, которая не умела плакать, ко¬торая никогда не хотела есть, которая никогда не просила пить.
«Доченька, что-то руки мои пухом покрываются, что-то тело моё лёгким становится, что-то голос мой по-птичьи хочет звучать, а губы мои в клюв превращаются, хкук... что-то в мыслях я на дерево хочу взлететь, хкук-ку!.. В последний раз прошу: принеси водицы, очень пить хочется».
«Ну погоди, мамочка... дай в люльке куклу зашнурую».
Не дождалась мама ленивую дочь и взлетела птицей на нижний сосновый сук, а недошитый тянтку упал на землю в серую пыль. И запела с дерева уже не красивая женщина, а неприглядная маленькая серая кукушка: «Хкук-ку! Хкук-ку! Нет у меня любимой дочери. Хкук-ку! Хкук-ку! Не для кого мне шить нарядный тянт. Хкук-ку! Хкук-ку! Некому для меня воды принести. Хкук-ку! Хкук-ку! Полечу я в берёзовый лес напиться прозрачной росы. Хкук-ку! Хкук-ку! Хкук-ку!..».
И полетела кукушка.
Оглянулась девочка, вскочила на ноги, отбросила в сторо¬ну ненужную тряпичную куклу и побежала следом за мамой:
«Мамочка, мамочка, не улетай, я тебе пить принесу».
Она схватила берестяное ведёрко, зачерпнула из живуна прохладной воды и, выплёскивая её на свои босые ноги, побежала в лес за кукушкой. А впереди неё звенело, постепенно удалясь, жалобное:
«Хкук-ку! Хкук-ку! Хкук-ку!..». Потом это кукование перенеслось на болото и всё дальше и дальше. Долго бежала плачущая девочка, перепрыгивая с кочки на кочку. Потом она остановилась, прислушалась, но кукование уже раздавалось со всех сторон, и вдалеке, и вблизи. Села девочка на болотную кочку и горько зарыдала. Туловище её стало сужаться и превратилось в стебелёк; вздрагивавшие плечи её превратились в крупные зелёные листья; а голова её превратилась в тяжёлую ягоду, лежащую на лепестках-ладонях. Так стала ленивая девочка болотной морошкой...
Бабушка вздохнула и провела языком по высохшим губам:
— Ёх-хо-хо-хов!.. Видно, старая стала, разговорилась тут с тобой и делом не занимаюсь. А солнце-то как печёт! Даже язык к нёбу присыхать стал...
— А я тебе пить принесу!
Хылу вскочил, снова одной рукой поддёрнул вверх непослушные штанишки, махнув другой под носом, и побежал к очагу-кострищу, возле которого под навесом хранилась вся хозяйственная посуда.
— Только, сынок, не из озера набери воды, — там она сопрела на солнце, а из речки — бодрой и живой.
Бабушка с улыбкой смотрела вслед внуку, а из-за речки из кустов прибрежного тальника плакала и плакала охрипшая кукушка, как много-много лет назад, как на многие лета вперёд:
— Хкук-ку! Хкук-ку! Хкук-ку!..

Наверх


Молчание

Вообще-то бабушка моя была разговорчивой. Но иногда, идя вдоль берега, остановит меня, отпустит свою корявую, лёгкую, иссушенную руку мне на голову, стоим и молчим перед спокойными водами реки. Но наши сердца не молчат. Они продолжают беседовать. Незримо-неслышно она передаёт мне свои ощущения, своё восприятие мира. Нет, она не передаёт мне своих мыслей. А я начинаю видеть её глазами нашу залитую солнце прохладную реку, я начинаю слышать её ушами дальнее курлыканье журавлей за болотом, я начинаю воспринимать её сердцем наше стойбище и каждый звук, каждый шорох, каждый вздох в нём.

Наверх



Шай-ики

Рассказ

Сосны бежали по обе стороны дороги, как сказочные олени, цепляющие рогами небо. Раздавалась звонкая песня полозьев в морозной стыни. Клубы пара вырывались из ноздрей оленей, и словно белое облако стелилось над дорогой. Звенел в воздухе стук копыт и окрик человека, погоняющего упряжку.
Мы ехали на водораздел охотиться за песцом, за белкой и за диким оленем. Водораздел — это «спина Земли», так говорят наши старики, это граница тундры и тайги, это начало двух рек.
Дорога длинная. По ней в старину ездили ненцы и ханты за продуктами и за порохом к сургутским купцам. По этой дороге ездили друг к другу жители двух округов, и в пути рождались ненецкие и хантыйские песни и сказки. Но чаще всех ездит здесь Шай-ики. Потому что его моховая изба — жилище из колотых досок, утеплённое мхом, — стоит возле самой дороги.
Шай — по-хантыйски и по-ненецки — чай, а ики — му¬жик. Прозвали его так за то, что он любит пить очень крепкий чай. Если кто-нибудь, едущий на водораздел или обратно, заглянет к нему, не уедет он от Шай-ики, не отведав крепкого душистого чая, копчёной рыбы — пин-тэра, острой мороженой брусники и клюквы, не выслу¬шав множества сказок и песен. Много знает Шай-ики хантыйских и ненецких загадок и головоломок. Проезжающим он устраивает интересные состязания для ума.
Три ночи мы провели под звёздным небом, бросив под себя на кучу лапника оленьи шкуры и укрывшись поверх кумышей морозным эхом. Шесть раз вспыхивал наш походный костёр, подогревая нам завтрак и ужин. Три раза мы распрягали оленей и три раза вновь запрягали их в дорогу. И вот к концу четвёртого дня наши олени почуяли запах стойбища и ускорили шаг.
Жильё Шай-ики, огороженное оградой из жердей, куда по утрам загоняют оленей, стояло в густом сосняке. Сам моховый дом казался снежным холмом среди высоких сосен, а позади возвышался на четырёх ножках с зарубинами большой крепкий лабаз. Возле зимовья ровными рядами стояли нарты, каждая из которых имеет своё на¬звание и назначение. С краю поставлена мужская повседневная рабочая нарта. Следующая за ней — для выезда в гости, в посёлок сдавать пушнину или для участия в состязаниях. Упряжь её отделана резными костяными украшениями. Она стройная, высокая, аккуратная. В её очертаниях словно звучали весёлая праздничная песня охотника и звучные крики погони на соревнованиях. И я почувствовал голос нарты: «Садись, прокачу!».
С другого края стояли две женские нарты. Сделаны они попроще, но обе прочные, устойчивые, ходкие. А когда я глянул на следующую, тоже женскую, я чуть не ахнул. Два передка её — словно пара первых весенних лебедей, тревожно вглядывающаяся в снежную круговерть капризного северного мая. Четырнадцать ножек из прочной берёзы — тонкие, стройные, похожие на ножки молоденьких оленят. Впереди две поперечины — выгнутые спины двух соболей. Мне захотелось подойти и погладить их ладонью. Нарта была застелена белой, как туман, оленьей шкурой. На ней должна сидеть только красавица. И тогда, кажется, нарта сама, без оленей, способна сорваться с места и унестись в лесотундру вслед за вьюгой. Попробуй догони!
Рядом с девичьей нартой хозяйственные шипу, нгут-ту, пяйкан выглядели убогими и неуклюжими.
Над моховой избой высоко в небо столбом поднимался дым и летели искры. Мы распрягли оленей, вошли в жильё. Чай уже готов. Нас садят за стол, и начинается обычный традиционный разговор.
— Как там народ поживает?
— Да ничего, помаленьку живут.
— Пусть будет полным их счастье! А как люди в низовье реки?
— Да вроде плохой вести не слышно было.
— А что нового в магазине?
- Печки жестяные привезли на самолёте, очень удобные для кочевья, маленькие охотничьи топоры, которые заказывали осенью, кожу-юфть для оленьих упряжей и для пошива осенней обуви. А ещё привезли нарядные женские шали…
— Надо бы наведаться в посёлок, давно там не гостили. Пора пополнить запасы продуктов...
Семья Шай-ики большая, но с родителями жила только одна дочь Аринэ. В прошлом году, говорят, приезжали к ним сваты, но она не уехала, то ли по собственной воле, то ли из-за родителей. Я взглянул в левый дальний угол и встретился с её глазами. Щёки её вспыхнули, как две спелые клюквины. Сердце моё не по моей воле часто забилось...
Лица моих друзей стали розовыми от выпитого, от тепла, на них играли блики пламени огня чувала — открытой хантыйской печи. Шай-ики повеселел, начал шутить. Жена его, крепкая, подвижная женщина, освобождала от чешуи очередную щуку для строганины. Лёгкие руки Аринэ разливали по чашкам горячий душистый чай, подкладывали ровные ломти хлеба, которые впитали в себя жаркий дух глиняной печки. Я представлял, я видел, как её проворные пальцы собирали эту клюкву, которая искрилась сейчас и алела в белой эмалированной миске. Я выбрал самую крупную ягоду и долго катал, грел её между губами...
Уставшие после долгой дороги, мои товарищи быстро заснули. Шай-ики долго, негромко, протяжно пел песни. Жена немного ворчала. Они изредка переговаривались между словами песен охотника.
— Эй, имей, завтра наши гости будут, наверное, отдыхать у нас, у них олени устали, — говорил хозяин.
— Ну конечно, куда им спешить, успеют ещё доехать, пока посильный снег для оленей.
— Сколько у нас мяса осталось?
—- Мало, икей. Всего на один маломальский обед.
— Которого бы оленя нам забить?
— Ну конечно, сына Бурундучихи, — отвечала хозяйка.
— Эй, имей, жадность в роду твоих родителей всегда презиралась. У третьего сына Турпанихи и мясо мягче, и жирку побольше.
— Смотри, икей, ты хозяин, тебе и решать. Только не говори потом, что тебе ездить на дальние угодья не на чем. Ведь сын Турпанихи уже начал ходить в упряжке.
— Ничего, имей, у нас их пока ещё хватит, чтобы ездить каждый день на отдохнувших оленях. Когда-то к нам ещё гости приедут?! И он снова запел песню. В ней говорилось о вороне, который выклевал быку глаза, о щуке, которая обманула человека, и о чудовище, поскользнувшемся на мокрой от слизи доске, на которой разделывали рыбу.
Я засыпал. Моё тело, измученное непривычной дорогой, отдыхало в тепле. Было бездумно, но хотелось чего-то. Как-то не мог понять, чего же это мне не хватало? Мысль кружила где-то рядом. Она завладевала мной и отступала, не зацепившись. Так я и заснул.
Ночью проснулся от холода. Сквозь окно на потолке на меня ласково смотрели звёзды, словно тихо, но настойчиво говоря: «Спи, спи, спи...», а сами невидимыми колюче-холодными пальцами прощупывали мои ноги и все тело. Возле ног у меня лежал женский лебяжий тянт. Я натянул его на себя и уткнулся носом в выдровый воротник. Мне стало уютно и тепло. В голове шевельнулась догадка: «Наверное, она положила». И я снова провалился в сон...
А назавтра новый день радовал душу охотника. За ночь выпала тонкая плёнка пороши, которая нетронутой свежестью лежала на нартах, на подволоках — лыжах, подклеенных шкурами, — на наших вчерашних следах. Стряхнув с верхней жердины ограды снег, взлетела на ветку ближайшей сосны звонкая сорока. Над стойбищем клубился белый, словно живой, пар и садился на ближние ветви пушистым инеем.
Но одна нарта, рабочая нарта Шай-ики, была выдернута из общего ряда и ярким контрастом выделялась среди других присыпанных. Снег с неё был сметён, а упряжь лежала на снегу, ожидая оленей. От нарты в лес тянулась свежая лыжня, поверх которой виднелся тоненький непрерывающийся след. Это сзади волочился юркий кончик тынзяна — хозяин ушёл за оленями на пастбище — каём.
С появлением оленей зимний лес словно ожил. Словно всё вокруг— изба, ограда и деревья — пришло в движение.
Хозяйка вышла из двери с мешочком, стала кормить оленей накрошенной сушёной рыбой. Олени сразу окружили её со всех сторон. Она приговаривала:
— Эй, Бурундучиха, я ж тебя покормила, отойди, дай место другим. А ты, сын Ветра, чего стоишь в сторонке? Подойди, не стесняйся. Как у тебя, Железный Пень, голова? Не болит? Эх ты, потерял вчера рог, давай скорей стряхивай и второй. Ведь он тебе будет мешать. А это кто такой нахальный? Ах, это ты, Гагарёнок. Ну, на тебе кусочек повкуснее. Скоро хозяин будет приучать тебя ходить в упряжке. Наверное, впервые он тебя впряжёт между твоей матерью и Железным Пнём. С ним тебе будет легко привыкать к работе. На тебе ещё кусочек...
Следом за последним оленем вошёл в загон Шай-ики. На цепи за изгородью весело прыгали собаки, оглашая лес звонким лаем. В дальнем углу, за нартами, сцепились рогами два сильных самца — хора. Это местный олень почуял чужака.
Старик с утра был в весёлом настроении. Он бросил подволоки на нарту и задорно объявил:
— А ну-ка, молодёжь, чья рука тверда и чей тынзян лучше расправляется? Кто мне поймает сына Турпанихи? Вон он виднеется из-за спины вашей пёстрой важенки.
Мы посмотрели туда, куда указал Шай-ики. На нас были устремлены пугливые зоркие глаза, и вздрагивали насторожённо торчавшие из-под гладких, отполированных рогов чуткие уши. Олень словно понял слова хозяина, и каждая мышца на теле готова была к сопротивлению.
Из двери с большой деревянной чашкой в руках вышла Аринэ. Она слышала последние слова отца и с какой-то лукавой хитринкой зыркнула на нас из-под нарядной шали. Но молча глядела жена старого охотника. На её лице была написана жалость к животному и ещё что-то, без чего не может жить испытавшая трудную кочевую охотничью долю, умудрённая опытом жизни женщина.
За оградой весело лаяли собаки. Они словно смеялись над нашими промахами. Шай-ики подтрунивал, сидя на нарте:
— Я знал ненца, который произвёл на свет хозяина того тынзяна, что лёг, как повязочка для штанов, на жирный зад оленя. Конечно, тот ненец не промахнулся бы. О его твёрдой и точной руке знали не только его сородичи-ненцы, но добрые слухи о нём ходили и среди моей родни — среди охотников-ханты. Юноши нашего времени сейчас бы уже сидели возле пылающего чувала и насыщались тёплой, как молоко женщины, кровью молодого хора. А с вами, наверное, мне придётся порядком поголодать.
Некоторые наши броски были такими неуклюжими, что Шай-ики валился от смеха на спину. Нам, молодым, после школы жившим и работавшим в посёлке, а потом служившим в армии, потомкам оленеводов и охотников, лишь когда-то в детстве игравшим с оленятами, нам, людям, только что вернувшимся к древнему, пока ещё нужному занятию наших предков, конечно, надо много времени, чтобы научиться не только искусству метания тынзяна, но и другим житейским навыкам...
Это было красивое зрелище! Шай-ики смотал свой аркан, сбросил с головы капюшон малицы, зачем-то поправил на поясе ножны, а когда мимо него пробегали олени, насторожился, вытянул, кажется, даже чуть-чуть подпрыгнул, и резким движением руки и всего тела сделал бросок. На какую-то долю секунды петля словно замерла над мечущимся стадом, а потом выхватила из самой гущи именно того оленя, которого мы целое утро пытались поймать.
Я кинул теперь уже ненужный тынзян на свою нарту. Пожилая женщина, втянув голову в плечи, ушла в дом. Перед входом в сенях слышно было, как Аринэ брякала вёдрами и кастрюлями. Шай-ики повёл упирающегося оленя за жилище к святой стене.
Мы помогали старику. И вскоре из вспоротого нутра животного к морозному небу поднялся тёплый терпкий ароматный пар — возможно, это и есть священный дух только что жившего оленя. Шай-ики вынул из брюшины и бросил на снег тяжёлую печень. Она лежала багровым пятном на холодной скатерти и все ещё пульсировала.
Мы только заканчивали разделку туши, а в моховой избе над жарким пламенем чувала висел большой чугунок, над которым колдовали тонкие, но сильные, все умеющие руки Аринэ — трудолюбивые руки будущей жены охотника, будущей чум-хозяйки, обработчицы пушнины, мастерицы по пошиву тёплой и нарядной меховой одежды. Я мысленно представил, как эти нежные пальцы ласково лягут на голову шустрого мальчугана, готового в любой миг весёлым вихрем ворваться в самую гущу оленьего стада, мальчугана — будущего сына охотника — её сына. И мне так захотелось, чтобы этот не существующий ещё мальчик был моим сыном...
В этот день я несколько раз чувствовал на себе то лукавый, то весёлый, то нежный, то задумчивый взгляд девушки. От её взглядов мне становилось жарко и прибавлялись силы, за моими плечами словно вырастали крылья, я готов был лететь над стойбищем, над стадом оленей, над лесом. Так было и тогда, когда после обеда Шай-ики устроил нам на улице что-то похожее на состязания. Он просовывал тынзян сквозь мою малицу из одного рукава в другой, а я через его плечо видел в приоткрытую дверь моховой избы краешек любопытной цветной шали. Когда холодная плетёная кожа коснулась под одеждой моего тела, я вздрогнул — она словно прошила меня насквозь. На удивление всем, я быстро разобрался в этой национальной головоломке оленеводов. Но я-то знал, что без молчаливой помощи Аринэ ещё долго бы мне пришлось путаться на конце непослушного тынзяна.
А потом мы состязались в точности и дальности метания тынзяна, в ловкости и силе. Мы прыгали через нарты, пытались стоять на одной руке, исполняли всевозможные акробатические трюки, и Шай-ики не только объяснял, как это делается, но и сам во всём участвовал. Он словно помолодел, стал выше ростом и шире в плечах. Он не уступал нам ни в силе, ни в ловкости, а в чём-то даже превосходил.
Вдруг собаки тревожно залаяли. Лес замер. Олени на¬сторожились. Хозяин прислушался. Где-то вдали на юге послышался гул. Глаза Шай-ики искали объяснения тревоги на наших лицах...
Это был вездеход. Он, словно паук, подполз к самой ограде и заглушил все звуки. Олени испуганной кучкой прижались к дальнему углу загона. Остро запахло гарью выхлопных газов.
Ещё летом по открытой воде пришли по реке катера и рядом с нашим посёлком выгрузилась сейсмопартия. Ча¬сто возле посёлка в тайге можно было встретить группу людей с замысловатыми приборами или вездеходную ма¬шину. Но в такую глушь они ещё ни разу не забирались.
Они направлялись к истокам. Спросили о прочности льда на речках и озёрах, много шутили. Поблагодарили хозяев за поданный к обеду жареный олений язык и мозги, за рыбный пинтэр и уехали. А мы уже не могли продолжить прерванных игр. С чего бы мы ни начинали, наши разговоры возвращались к проехавшим геологам...
На закате подморозило. Ярко сияли крупные звёзды, но звучно, словно выстрелы, трещали деревья — погода обещала потепление, снегопад и, возможно, метель.
Перед сном Шай-ики снял со стены старенький, потёртый нинг-юх и протяжно пел песни, мягко задевая смычком струны-жилы. В мелодиях, издаваемых хантыйским музыкальным инструментом, слышались то нудные завывания вьюги в длинной северной ночи, то звучные песни молодых лебедей на закате весеннего солнца, то скрип оленьей нарты в морозной стыни, то бормотание скупой старухи, то тревожный зов важенки заблудившегося оленёнка. Пел нинг-юх, пел старик, пела его моховая изба, пела зимняя долгая ночь. На потолке, на стенах, словно сполохи полярного сияния, играли блики пламени огня, догоравшего в чувале. И в какое-то мгновение было непонятно, то ли ещё старик пел, то ли уже в моем теле отзывался голос моих далёких предков...
Утром я случайно заметил, что Аринэ украдкой подошла к моей нарте, быстро огляделась, сунула под оленью шкуру сверток и убежала. Когда мы отъехали от стойбища, я развернул его. Это был качин — поясная сумочка для охотника. Она была расшита ярким орнаментом, который среди мастериц называют «Ветка Молодой Берёзки». Говорят, этот орнамент должен нести весть о любви. Конечно, такому подарку позавидует любой мужчина. Внутри качина я нашёл спички, иголку с ниткой и совсем маленький отрезанный уголок девичьей шали. Сердце моё ликовало. «Ах ты, радость моя, Аринэ, Аринэ! Ах ты, песня моя, Аринэ, Аринэ!..».
Отдохнувшие олени весело бежали, выбрасывая из-под копыт комья снега. Впереди на лёгкой нарте ехал Шай-ики. Он вызвался проводить нас. У меня было чудесное настроение. Я еле сдерживал желание обогнать товарищей. Олени чувствовали моё состояние и бодро перебирали ногами, поигрывая между собой.
Вчерашний вездеход уехал в этом же направлении. Иногда он шёл прямо по оленьей дороге, подминая и разбивая её стальными гусеницами. Многие деревца, стоявшие вдоль зимника, он подмял под себя, и теперь они, обломанные, израненные, без сучьев, с ободранной корой, торчали из машинного следа. По такой колее нарты шли тяжело. Они переваливались с одной гусеничной борозды на другую. Мои товарищи переругивались, используя русские выражения в смеси с ненецкими и хантыйскими. Случалось, какая-нибудь нарта с вещами опрокидывалась. Мы ставили её на дорогу, перевязывали вещи и снова ехали дальше. Шай-ики терпеливо молчал, но потом и он начал ворчать. Иногда он даже корил себя за то, что поехал не на рабочей, более устойчивой, нарте.
На крутом спуске возле реки Вампуты нарта нашего Шай-ики ударилась о свежий сломанный пенёк. Старик улетел в сугроб. Олени испугались, рванули в другую сторону. Нарту кинуло во вторую колею, и там, зацепившись за сломанную мёрзлую берёзу, с хрустом выдрало с одной стороны две задние ножки.
Старый охотник, выбравшись на дорогу, растерянный, стоял у повреждённой нарты. Он даже попытался посмеяться над своей неловкостью, но это не получилось. Шай-ики перебирал в руках обломки ножек и тихо и беззлобно, как самому себе, говорил вдогонку стальной машине:
— Неужели человек, работающий в ыспичиции, не мог сообразить, что мне по разбитой им дороге будет тяжело ехать? Неужели он не мог пустить свою железную нарту стороной, чтобы не ломать санный след? Неужели теперь так всегда и будет?
Шай-ики, сгорбившись, присел на корточки и бесполезно примеривал обломки на место, а в морщинах под глазами блестели две капли, которые жгли и меня...
Прошло несколько лет.
В один из последних мартовских дней мы — актив промохототделения — заседали в просторном кабинете управляющего. Подводили итоги закончившегося охотничьего сезона и намечали план завтрашнего праздника — районного слёта рыбаков, охотников и оленеводов.
Пока мои товарищи обсуждали, как и чем премировать лучших промысловиков, я заглянул в отчёт молодого, недавно работающего у нас охотоведа. И вот что там вычитал:
«...За три дня полётов на вертолёте вдоль водораздела и прилегающей местности в районе новых нефтяных месторождений мною обнаружено всего одно стадо диких северных оленей, насчитывающее семь голов. Из них четыре особи женского пола. В этом районе никто из местных жителей давно уже не живёт, поэтому я исключаю возможность нахождения здесь домашних оленей...».
Рядом со мной сидел пожилой ненец-охотник Аули. Когда заседание закончилось, я показал ему отчёт молодого охотоведа.
— Однажды, помнишь, мы охотились на вершине рек Ватьёгана, Вампуты и Вынгапура? — заговорил Аули. — Там, на чистом болоте, посреди тундры, лежащей на самой Спине Земли, на наших глазах соединились два стада диких оленей. В каждом из них было голов по триста. Мне не хочется верить, что из этих оленей осталось всего семь... Ты же знаешь, что диких оленей наши предки называли Добычей Для Счастья. О какой же добыче теперь нам мечтать?..
А в это время на крыльце конторы, щуря глаза от яркого весеннего солнца, сидел совершенно седой, но с бронзовым от загара лицом старик и что-то весёлое рассказывал окружившим его молодым охотникам, собравшимся на свой традиционный слёт. А на коленях у старика беспокойно крутился бойкий узкоглазый мальчуган — мой младший. Запрокинув голову, разинув рот, он преданно глядел в лицо деда снизу вверх...
В последние годы старому охотнику не повезло. Под его родовыми угодьями было открыто месторождение нефти, и оказалось, что проектировщики одну из буровых запланировали как раз в той точке, где находилась его моховая изба. Старик долго отказывался уезжать... Но это уже другой рассказ. Хочу только добавить, что сейчас он живёт в посёлке в благоустроенном доме, построенном шефами-нефтяниками. Но осенью, когда выпадает первый снег, старый охотник подолгу молча стоит лицом на север и глядит-глядит в сторону своих родных угодий. Все знают, что в этот миг к нему подходить нельзя.
Ты, читатель, конечно, догадался, что этот седой старик и есть мой тесть. Мне так захотелось назвать его именем героя моего рассказа, но... Шай-ики мной выдуман, человека по имени Шай-ики нет.
Конечно, жаль, что нет человека с таким именем. Но меня всегда окружали люди с похожими именами: Чачи-ики, Кошпи-ики, Пахки-ики, Нюрох-ики, Андри-ики... И я благодарю судьбу за то, что вокруг меня и сейчас живут люди, чьи поступки, черты характера, чьи мысли и эпизоды жизни составляют вместе одно целое —- моего Шай-ики. Конечно, немного грустно, что этого человека нет. Но, когда я разговариваю со своими земляками, я говорю со своим Шай-ики - человеком старшего поколения, у которого я учусь житейским навыкам, трудолюбию, искренности, веселью, щедрости души, любви к родной земле.
И есть у меня просьба к тебе, читатель. Можно сказать, личная просьба.
Жизнь моих земляков резко изменилась с началом нефтяных разработок. Оленеводы и охотники лишились многих ягельных пастбищ и охотничьих угодий. Из-за чьей-то халатности погибают водоёмы-живуны и задыхается рыба... Горький вопрос: «Неужели теперь так всегда и будет?» - я не раз слышал от своих земляков. И хочется, чтобы вы, приехавшие осваивать богатства недр Севера, не забывали о том, что здесь всегда жили и живут коренные обитатели — люди, жизнь которых, как и всех нас, зависит от целостности и благополучия природы.



Весть с Ватьёганского стойбища

— У Старого Усти, что из рода Айваседы, в начале прошлой зимы случилось несчастье.
— Что такое?
— На борах вдоль Ватьёгана белку промышлял. А нефтепровод по этим борам проложен. Еду на оленях, говорит, по замерзшему озерку. Вдруг лед не выдержал...
— Дёхей-хов! Цок-цок-цок-цок!
— Спокоен, знаю, что глубина здесь оленям только до брюха. Направил вожака к ближнему бору. Но что это? Кисы и малицы почернели, олени покрылись черным блеском. А запах такой, что голову дурманит. Руку к лицу поднес — черное сало...
— Пиманс-кучахку!* Ёх-хо-хо-хов!
- Оказывается, не озеро это, а котлован нефти. Когда случилась авария, нефть заполнила озерко, а под снегом не видать... Как ни пытались отмыть оленей - сдохли, замерзли. А сам хозяин выжил. Только ослеп Старый Усти.

__________________________________
* Непереводимое восклицание, которое может означать испуг, — «Ах, ужас!» (ненецкое).

 

Анализ творчества | Отрывки из произведений

 
Все тексты в нашей библиотеке предназначены только для личного использования.
Любое коммерческое использование текстов категорически запрещается.
Все права защищены. 2005-2009
Контактная информация