Визитная карточка Ямала
Карта Ямала
Ямал в лицах
Боги Ямала
Высказывания о Ямале
Города Ямала
Животный мир Ямала
История народов Ямала
Литература Ямала
Мангазея "ЗЛАТОКИПЯЩАЯ"
Музыкальные инструменты
Народы Ямала
Народная медицина ненцев
Образование на Ямале
Обычаи, обряды, традиции
Освоение Ямала
Писатели Ямала
Праздники тайги и тундры
Происхождение ненцев
Птицы Ямала
Растительный мир Ямала
Реки Ямала
Скульптура народов Ямала
Стихи о Ямале
Традиционная одежда ненцев
Фольклор Ненцев
Цветы Ямала
Экология Ямала
Ягодные россыпи Ямала
ПИСАТЕЛИ ЯМАЛА

Писатели Ямала

Юрий АФАНАСЬЕВ

Афанасьев Юрий Николаевич. журналист, прозаик, детский писатель, член Союза писателей СССР, главный редактор альманаха "Обская радуга"

(11.04.1940 г. – 2004г.)

журналист, прозаик, детский писатель, член Союза писателей СССР, главный редактор альманаха "Обская радуга"

Анализ творчества I Избранные произведения

Афанасьев Юрий Николаевич (11.04.1940 г. – 2004г.) - журналист, прозаик, детский писатель. Родился в с. Питляр Шурышкарского района Ямало-Ненецкого национального округа. Выпускник Салехардского национального педагогического училища и Ленинградского педагогического института им. А.И. Герцена. Был учителем. С 1962 г. - сотрудник газет "Красный Север" и "Ленинский путь". Публиковался в журналах "Урал" и "Костер", альманахах "Тюмень литературная", "Под сенью нохар-юха". Работал в жанрах повести, сказа и сказки.

Первая книга писателя "Сказки дедушки Ай-по" (1974 г.) основана на мотивах хантыйского фольклора. Автор книг "В морозный день" (1986), "Мы с Митяем" (под одной обложкой с С.Мальцевым) (1980), "Ритмы тундры" (1994) и др. Много пишет для детей. В альманахе салехардских литераторов "Под сенью нохар-юха" (издательство "СофтДизайн", 1995) опубликован его рассказ-быль "Две ели". В своем творчестве Ю. Афанасьев отражает и выражает все многообразие проблем Тюменского севера - экологических, природоохранных, краеведческих, межнациональных отношений, культуры и быта малых народов.

По сказкам Ю.Н. Афанасьева снят мультипликационный фильм.

Член Союза писателей России.

В последние годы активно занимался проблемами экологии Севера, возглавлял комитет по охране природы в с. Мужи. Последнее время жил в г. Салехарде. Был редактором альманаха «Обская радуга».

Литература: //Писатели Тюменской области: Библиографический указатель.-Свердловск:Сред.-Урал.кн.изд-во,1988.-112с.; //Лукоморье. Литературная хрестоматия: Книга для учащихся 5-7 кл.- Тюмень: “СофтДизайн”, 1997.- С. 312; //Литература Тюменского края. Хрестоматия в трех книгах: Кн.3. 10-11кл . /Сост. Г.И.Данилина, Е.А.Рогачева, Е.Н. Эртнер. - Тюмень: «СофтДизайн», 1996. – С.344-345; //Ю.Афанасьев. Две Ели / С.Шумский.-Екатеринбург,2001. – обл.; http://www.yamal.org


 

Анализ творчества

Изгой или мастер?

Наталия Цымбалистенко,
литературовед, кандидат филологических наук, доцент
г. Салехард

"Бывают в истории человечества эпохи, когда нравственное содержание жизни умаляется до крайности, до грозящих опасностью пределов... Жизнь перестает рассматриваться как долг и задача, обусловленная осуществлением, по мере сил, того добра для окружающих, побуждение к которому коренится в глубине человеческой совести", - эти поистине пророческие слова философа прошлого века Владимира Соловьева вполне можно отнести к нашему смутному времени. Еще более жестко выразился Питирим Сорокин: "Три с половиной года войны и три года революции, увы, "сняли" с людей пленку цивилизации, разбили ряд тормозов и "оголили" человека. Такая школа не прошла даром. Жизнь потеряла ценность. Маленькое сознание отупело. Ничто больше не удерживало от преступлений".
Трагические размышления русских философов не были апокалиптическими сгущениями. Известный ямальский писатель Юрий Николаевич Афанасьев в своем дневнике приводит следующие страшные свидетельства: "Однажды в п. Шуга осенью приволокли баржи, набитые внутри людьми: взрослыми и детьми. Закупоренные баржи, даже воды давали раскулаченным по норме. Случилось это ночью. Река застывала, поднялся шторм. Все баржи срезало льдом и разнесло в щепки. Ненцы успели из ледяной воды спасти 15 человек. Весной приехали из НКВД. Воткнули на пустыре палку со словами: сможете устроиться до осени, будете жить, не сможете - туда вам и дорога. Говорят, что именно по этому случаю поселок Шуга так и назван".
В этих записях явно прослеживается стремление писателя развенчать столь любимый русскими оправдательный тютчевский аргумент "Умом Россию не понять...". Следуя остроумному лозунгу И. Губермана ("Давно пора, ядрена мать, умом Россию понимать"), Юрий Афанасьев дает суровую отповедь идеалистам XIX века и предлагает свои ответы на наболевшие вопросы. Разрушено созидавшееся веками здание российской культуры. Утрачена Память предков, распалась связь времен. Мало кто из наших современников спустится по своему родословному древу ниже деда и бабушки. А ведь люди, забывшие свое прошлое, не имеют и будущего. Для Юрия Афанасьева чувство родового, национального общения - это единый организм, единая боль и вечная память.
Следуя давней русской духовной традиции, он глубоко убежден, что истина немыслима вне добра, однако наши современные реалии нередко заставляют усомниться в этом нравственном постулате, - и в этом еще одна причина внутреннего разлада писателя.
Обвинить Юрия Афанасьева в угодничестве перед властями никак нельзя. Независимость и острота суждений, презрение к конъюнктуре повлияли на его творческую биографию и на судьбу всей его семьи.
Драматична история жизни Юрия Николаевича. Родом из раскулаченных, он пишет в своих воспоминаниях: "Я родился в Питляре, на лесозаготовках, в апреле. Отец с матерью по пояс в мокром снегу пилили лиственницу "дружбой" - с двумя деревянными ручками на концах. Отец чудом вытащил мать из сугроба, как комель ухнул, подскочив метра на два-три вверх. Здесь мать и родила меня. Ведь раскулаченным не положены были декретные отпуска. Они изгои, они вечные изгои. И при тоталитарном режиме, как скопийцы, скрывали свое достойное прошлое. Отца с матерью брали ночью (все темные дела творятся ночью!). Они только поженились. Матери всего-то было семнадцать лет. Отец играл своей Анютке песни на гармошке, когда Те пришли... За два часа хутор стал пустым. Еще несколько дней ревел голодный скот да выли собаки. Люди боялись к этому месту подходить".
Период, когда Юрий Николаевич Афанасьев начинал свой творческий путь, был одним из наиболее сложных и противоречивых в истории страны и литературы. Бесспорными шансами на публикацию обладали в первую очередь рассказы, рассчитанные на самое элементарное читательское восприятие. Подобная ситуация отнюдь не способствовала быстрому становлению молодого писателя, обретению им творческой самостоятельности. В этом смысле проза Юрия Афанасьева не была исключением. Его рассказы вполне соответствовали критериям профессионального мастерства, но мало отличались от других прозаических опусов писателей его поколения, работавших в той же манере: в них не было ни авторского видения текста, ни авторского своеобразия языка. Это понимал и сам писатель. Давно зревшее решение кардинально изменить свою "жизнь в литературе" было принято после 1984 года, когда Юрий Николаевич неожиданно вторично был назначен директором Овгортской школы-интерната. Отныне он берется только за те темы, которые интересны в творческом плане, стремится в каждой из них выразить свое понимание жизни. И незамедлительно он становится "своим среди чужих, чужим среди своих".
Главное в личности Юрия Афанасьева - вечный синдром отчаявшегося российского интеллигента, пытающегося исправить "неправильный" ход истории. Писатель постоянно ввязывается в спор со своими оппонентами, но, порицая их просчеты, он в конечном счете возвращается к своим собственным, чтобы понять - где, в каких дебрях истории России они родились. И как эмоциональный человек, он всякий раз приходит в отчаяние, понимая неизбежность ошибок, - как чужих, так и собственных.
Первой крупной книгой, привлекшей внимание широкой читательской аудитории и показавшей, что Юрий Афанасьев обладает большим творческим потенциалом, стала книга повестей и сказок для детей "В морозный день". В последнем издательском варианте отпали все несущественные подробности и детали, служившие лишь фоном для изображаемых событий, все внимание писателя сосредоточено на раскрытии душевных движений героев. Исчез налет сентиментальности, присущий первым детским рассказам. Собственно сюжетные коллизии выстроены писателем по принципу зеркал. Ощущением призрачной зыбкости мира, условностью границ между реальным и фантастическим в человеческом бытии они близки поэтике романтизма. Показательно, что и в публицистике, к которой тяготеет писатель в последние годы, ощущается воздействие романтического двоемирия, в котором наш реальный мир представляется абсурдным королевством кривых зеркал: "Как часто любят юристы с трибун просвещать обывателя крылатой фразой-наставлением: незнание закона не освобождает от ответственности! Где закон и где ответственность - сегодня понятия растяжимые. Мы словно стали жить в королевстве кривых зеркал...".
В последние годы Ю. Афанасьева все больше волнует вопрос: "Почему русская интеллигенция, давно и страшно искупившая свою мифическую "вину перед народом", живет ныне по "правилу другой щеки", сгибаясь под тяжестью креста "народа-богоносца"? В последней своей книге Ю. Афанасьев с горечью пишет: "Некоторые авторы северных народностей вдруг перекинулись на критику великого русского языка и сам русский народ как на завоевателя. Вместо художественности, образности и духовности.
Помилуйте, когда русский народ был завоевателем Севера? Он сам, как исторически сложившийся многонациональным, достаточно пострадал от различных систем и идеологий. По северной литературе достаточно русскоязычных литераторов, которые с разных сторон освещали тему коренного населения и отстаивали его позиции. А где обратная связь? Ведь и национальных литераторов немало. Высасывание энергии с одной стороны? Так почему бы и не зародиться потребительству? Оно скоро и в гены проникнет".
В связи с этой тенденцией потребительства Ю. Афанасьев творчески перерабатывает концепцию трех этапов развития ямальской литературы (этап "первопроходцев", стадии "превращения" и "катастрофы"). О первом этапе он пишет следующее: "У Леонида Лапцуя написана книга "Надпись на камне" про русскую девушку-учительницу, которая от чистого сердца отдавала знания ненцам. Но однажды в пургу не смогла дойти до чума... Ненцы помнят о ней. И сколько подобных случаев было... А сколько было прекрасных, умных руководителей и хозяйственников из репрессированных, вместе разделивших беды с коренным населением?"
Затем начался второй этап-заселение Ямала "неопределенной нацией людей" (по определению А. Неркаги). Вспомните. Коренным, русским, финнам, немцам, татарам (уже ставшим местными) не положено было выплачивать северную надбавку. Она выдавалась только приезжим. Для них же льготы и квартиры. Многие ехали не осваивать Север и жить на Ямале, а зарабатывать. Не отсюда ли пошло: отработал 15 лет, отдал "все силы" дикому Северу - верните меня на место, дайте мне все. И давали, и целовались на прощание, а "молчащие" все больше отбрасывались в темноту, как будто заранее были приговорены: из местных кадры не вырастить. Во втором и третьем поколениях детям раскулаченных не выдавали паспорта.
"Третий удар Ямал получил с началом освоения нефти и газа. Сейчас и сами организаторы не знают: для чего понастроили города, что делать с населением. Ко всему прочему началось разрушение природной среды. Кто об этом расскажет?".
Может быть, именно поэтому в очерках Ю.Н. Афанасьева образ автора весьма своеобразен, он одновременно романтик и скептик, бунтарь и философ, учитель и изгой. Конфликт личности и официальной власти, бунт индивидуума против авторитета проходит кардинально через всю историю человечества. Думается, не будет преувеличением сказать, что именно одинокий бунтарь, подвергающий сомнению традиционные истины и ценности, являлся всегда "провокатором" исторического процесса, хотя чаще всего, в конце концов, становился его жертвой.
Писатель-бунтарь и литература, их взаимодействие - литература порождает бунтаря, бунтарь порождает литературу - вечны. Так и Юрий Афанасьев как в силу обстоятельств, так и благодаря искре божьей выдающегося таланта смог видеть и чувствовать дальше и глубже и сумел отразить и красоту, и величие Севера, показать драму народа, его населяющего.
Вы не изгой, Юрий Николаевич!
Вы Мастер и Учитель с большой буквы!


//Афанасьев Ю.Н. «Изгой или мастер?…»–
Салехард: Изд-во «Красный Север», 2003. – С240-243
.

Наверх


 

 

Русский человек на рандеву, или За страницами
книг Юрия Афанасьева

Виктор Захарченко,
член Союза писателей РФ, ответственный секретарь
литературно-художественного и
историко-краеведческого альманаха "Врата Сибири"
г.Тюмень

Удивителен русский человек. Непостижим для разума. Ограбят его, отберут все нажитое непосильным, черным трудом, скопленное поколениями предков, выгонят из родового гнезда, с тучных черноземов, где нога проваливается по щиколотку в мягкую, как пуховая подушка, почву и где в год любой, в самое капризное лето, вырастают радующие сердце урожаи; вышлют бедолагу на вечную мерзлоту да вдобавок угробят на каторжной работе, а потом уж милостиво позволят доживать на чужой, даже не принимающей в свою утробу прах человеческий земле.
Можно ли после этого не пропитаться чеченской злобой ко всем живущим вокруг народам. К родине-мачехе - да пропади она пропадом! - к государству, пораженному проказой перестроек, к вислогубым вождям, заведшим страну в гибельные болота и мостящим гати людским материалом?
Сколько русских, исходя из логики доброхотов-борзописцев, оправдывающих и средневековые убийства, и торговлю людьми – мол, надо же на что-то жить бедным чеченцам! - сколько русских должны были стать париями и мстить за зло, причиненное им и их предкам?
Подумать страшно - не то что вымолвить: уж не весь ли народ?!
Русский человек в двадцатом веке подвергся такому глобальному террору, такому безжалостному уничтожению, что только диву даешься: что еще надо сотворить над ним, чтоб разбудить в душе его дремлющую силу Святогорову?
Долго ли еще мы будем жить, болея душой обо всем человечестве и забывая только себя? И есть ли предел в этом забвении самих себя, есть ли та граница, на которой остановятся русские люди, осознав, что безудержно растрачивать уже почти нечего, что враг воспользовался нашей простотой и источил живицу из древа народного, что только об одном нам и осталось подумать: сумеет ли народ восстановить свое иссыхающее, умаляющееся существо, хватит ли силы подрытым корням поднять живительную влагу к умирающим ветвям и есть ли у нас на это время?
Все эти мысли возникли у меня после прочтения книги очерков Юрия Николаевича Афанасьева "Однажды наступив на грабли...", где, размышляя о своей судьбе, в той или иной форме писатель ставит эти вопросы.
Вся его жизнь - страстное, неудержимое стремление к правде вопреки неправым обстоятельствам. Родители Юрия Николаевича были раскулачены и высланы в 1929 году с Южного Урала на Север. Там он и появился на свет 11 апреля 1940 года в селе Питляр Шурышкарского района, точнее, около Питляра - на лесозаготовке. На таких работах молодое Советское государство добивало классовых врагов:
"В Питляре на лесозаготовках по двенадцать часов стояли наши родители в ледяной воде, сплавляли лес. И попробуй только выйди на берег...
Мама была красавицей и по лицу, и по телу, но ноги: вздутые, жгутом переплетенные вены, искривленные с наростами ногти..."
Условия жизни были ужасные:
"Нас было девять детей. Уходя на работу, малышей за ножки привязывали к топчанам. Мама как-то рассказывала, что кормила ребенка грудью в обеденный перерыв и нечаянно вздремнула. На пять минут опоздала на работу. Над ней устроили настоящее судилище. Призывали к голосованию, чтобы отправить по этапу "кулачку проклятую". Спас сам начальник, который долго уговаривал рассвирепевшую толпу, хотя это было ему небезопасно".
Читая эти строки, поражаешься: откуда эта злоба, этот дурман ненависти, который, по сути, являлся энергией самоуничтожения народа? За какие страшные прегрешения Бог наслал на нас это проклятие, и русские люди возненавидели других русских людей и стали желать им мучений и смерти?
Может, с тех самых времен мы и существуем в рассеяньи, и слово "русский" находится под неофициальным запретом, и государственные люди стесняются произносить его, боясь обидеть другие народы, живущие в России, но не боясь обидеть русских, хотя их и большинство. Но это большинство не осознает себя единым народом, слишком долго мы решали вселенские задачи и утратили то, что связывает нас воедино.
А начало этого рассеянья было положено в гражданскую войну, расколовшую страну по классовому признаку. Вот тогда-то мы и возненавидели своих братьев и сестер, вот тогда-то стали желать им мучений и смерти только потому, что было у них на три коровы побольше, да шубы побогаче, да дом пошире.
Вот оно - торжество материализма! Неважно, какой человек: добрый или злой, вор или честный, убийца или муху не обидевший - важно, какое количество предметов имеет он. Но не по делам судили человека, а по вещам его.
Не потому ли сегодня так скудна нива русской экономической жизни, что уничтожили мы в сталинскую перестройку в крестьянском сословии всякую предпринимательскую жилку? Вот и одолевает нас по рынкам и базарам всякая залетная иноземная шантрапа, не нашедшая на своей родине достойного места, но буйно разрастающаяся на наших ломящихся от черноземов пустырях, а сами мы не находим себе места и дела.
"Мы - изгои. Уже век заканчивается, но мы не можем выйти из этого состояния. Мы унаследовали это от своих родителей, бабушек и дедушек, которых лишили родовых корней раскулачиванием и репрессированием. Мы закомплексованы, мы не умеем себя защищать".
Пресловутое равенство народов - всем братьям по шапке - начинающееся с "Мурзилок", где каждая республика имела свою страничку, и заканчивающееся распределением экономических благ - на деле оказывалось вопиющим неравенством, унижением русского человека. Юрий Николаевич вспоминает о своей юности:
"Мы поступали в Салехардское национальное педагогическое училище после семилетки, подростками. Жили все вместе, в одном общежитии. Утром в столовой "завоевателю" дают кусок хлеба и кусочек масла, аборигену по два кусочка масла и кашу. В обед нам дают похлебку и винегрет, часто из прелой картошки. Аборигену дают суп и жаркое. От запаха кружится голова. Чувство голода - круглые сутки".
Где еще, в какой стране так пренебрежительно можно относиться к представителям главного народа, на плечи которого ложатся основные тяготы государства? Кто еще мог бы ежедневно терпеть такое мелкое унизительное неравенство?
А разве сегодня дело обстоит иначе? Ничего не меняется! С прежним усердием охаживает власть малые народы, удабривая корни их земелькой из-под дерева-богатыря, думая, что уж этот-то великан простоит и без посторонней помощи и только дел-то с ним - вовремя околачивать шишки!
С какой твердостью московские политики говорят о восстановлении экономики Чечни - мол, если не дать чеченцам работу, они вновь начнут воровать людей и воевать. Отчего же никто не думает о восстановлении разрушенных перестройкой тысяч предприятий России? Только потому, что русский мужик не ворует людей и не убивает милиционеров, а молчаливо и покорно тянет свою государственную повинность?!
Объяснить это положение иначе, чем мистически, нельзя.
Иначе, чем мистически, нельзя осознать то бескорыстное и преданное служение Юрия Афанасьева своей северной родине, куда судьба безжалостно забросила его родителей и которую он, вопреки всякому здравому смыслу, не возненавидел, а полюбил на всю жизнь.
Вопреки всякому здравому смыслу не остался в Ленинграде, где учился в педагогическом институте имени Герцена, а вернулся в 1964 году на Север. Тем более что из института ушел с третьего курса.
История эта такова: увлекся педагогическими поисками Иванова Игоря Петровича, вошел в группу преподавателей и студентов, создавших кружок СВС - Союз вперед смотрящих. Группа выдвинула идею воспитания творчеством и объявила войну авторитаризму в школах. За это их и разогнали.
Мог, как не окончивший вуз, остаться в Ленинграде, но поехал "десантником"-кимовцем в Салехард. Преподавал педагогику и психологию в педучилище, а в 1965 году Юрий Николаевич становится директором Овгортской школы-интерната. В своей книге он пишет:
"Четыре года работы в Овгортской школе-интернате - самые радостные и памятные годы в моей жизни. Изучение местного фольклора мы поставили здесь как коллективное творческое дело. Записывались сказки на магнитофонную пленку. Иногда сказители приходили сами в интернат, и тогда для ребятишек это был настоящий праздник. Поиск приобретал все большие масштабы. Сказки стали сочинять сами - это было уже другое направление.
Сказки надо было перевести... Но и тут нашлись таланты среди старшеклассников, учителей, воспитателей.
Наконец решили написать сценарий, изготовить куклы. Сколько было интересных споров над созданием образов. Само изготовление, художники, артисты, бутафорский цех. Творческое дело стало интересом всех..."
И все это после нескольких лет ежедневных унижений неравенством, после "похлебки и винегрета из прелой картошки" на фоне супа и жаркого?!
Да, так забывать себя, свои обиды может только русский человек.
Какое странное умение прирастать. Ощутить чужое, как свое, заболеть, занедужить душою от несуразности земного устройства, совершенно забыв, кто ты, где ты, словно выпарив из пор памяти в жарко натопленной бане харкающее кровью прошлое, замечтать в тысяча первый раз о рае на земле, налегая всей грудью, попытаться развернуть людскую стихию в пределы любви и добра.
И не от странности это - от силы. От невероятной несокрушимой уверенности в возможность обустроить в первую очередь души человеческие, а уж потом улицы и дома. От мистической убежденности в том, что в основании мира не материальные богатства, а богатства духовные, что не нищета и голод губят, а отсутствие правды, оборачивающееся пустотой и бесцельностью существования, холодным равнодушием ко всему живому на земле.
А правда - это Бог. И как только ни выколачивали из русского человека эту правду, но даже в самые забубённые атеистические времена светила она из тайников души, заставляя совершать отчаянные, безрассудные поступки во имя добра и справедливости.
С 1969 года десять лет проработал Юрий Николаевич редактором районки. Беспокойный, въедливый, в каждой проблеме стремился добраться до самой сути, пытался найти решение, советовал, потому и был не очень удобен для начальства. К тому же писатель, которому заткнуть рот всегда сложнее.
Серия очерков в журнале "Урал" о необходимости сохранения глубинок и гортов не понравилась партийному руководству округа. Афанасьева вызвали на бюро райкома партии и сняли с должности. И дело было совсем не в самоуправстве и самодурстве властей - все было проще: в это время вышло постановление Совмина СССР "О завершении перевода кочующего населения на оседлый образ жизни" за № 557. Оспаривать правильность решений ЦК - да от одного этого у ретивых чинуш глаза кровью наливались!
Вертикаль власти была в те времена не только жесткой, но и жестокой. Она дырявила, как стальная спица, человеческие судьбы, сметала с лица земли древние деревни, разрушала уникальные экосистемы. Вот тогда и выработались у чиновников такие замечательные качества, как беспринципность и отсутствие собственного мнения. А с такими качествами руководители успешно могут решать только одну задачу - насыщение собственного желудка. Так страна наша и рухнула, имея опорой миллионы государственных людей, - от глупости, слабости и безволия одного человека.
Афанасьев не случайно не прижился во власти - был он для нее чужой. Не понимающий своей выгоды, с глупым неуемным стремлением к правде, умнее, талантливее, образованнее, глубже - из вечной народной оппозиции.
Потому и пришлось ему трудиться... рыбаком. Местные партийцы заявили, что работы в районе и даже на Ямале ему не будет. Зато о делах рыбацких писал не понаслышке, познав правду путины не через байки у костра, а собственным хребтом. Книга художественных очерков "Обская путина", вышедшая в 1984 году, рассказывает об уникальной, созданной природой рыбной фабрике, о неистощимых богатствах водной стихии Севера, для сохранения которых и надо-то только, чтоб человеку быть человеком.
Правда, рыбачил недолго - стал работать собкором областной газеты в Ханты-Мансийском округе по леспромхозам. Место сытное, нешумное, где можно было просидеть до самой пенсии, жить в свое удовольствие, отдавая массу свободного времени творчеству. Но и здесь подвела Юрия Николаевича неуемная тяга к порядку. После одного материала, в котором рассказывалось, как уничтожаются соболиные боры, как готовую продукцию сжигают или закапывают в отвалах, не стали проходить даже информации. Пришлось уволиться.
Удивляет одно: откуда у него, чьи родители были ограблены и репрессированы, выросшего в унизительной нищете, помыкаемого, не единожды одернутого властями, это удивительное, уверенное чувство причастности ко всему происходящему вокруг? Как ни тщилось государство отбить у русского человека чувство хозяина своей земли, где-то на подсознательном уровне осталось оно, остались нелюбовь к бессмысленной, бездумной армейщине командной системы и тайное стремление к осознанной гармонии мира. Потому и так бесшабашно забывал Юрий Николаевич о себе, потому пусть и наивно, но пытался остановить плановый беспредел, когда в угоду рублю уничтожалась красота земная.
В 1984-м, через 15 лет Афанасьев принимает предложение снова возглавить Овгортскую школу-интернат. Но нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Пришлось заниматься совсем другими "коллективными" делами.
За 15 лет в школе сменилось 12 директоров и 18 завучей. Школа стояла на особом контроле обкома партии. Комиссии, приезжающие по нескольку раз в год, ничего решить не могли. Пять учительских группировок не на жизнь, а на смерть сражались за право "делить пирог". Такая "любовь" к Овгорту объяснялась очень просто: в школе-интернате дополнительно к часовой поурочной нагрузке было немереное количество часов на факультативы, кружки, замены, причем большинство из них велось только на бумаге.
Под таким золотым дождем о деле никто и не вспоминал. Пришлось наводить элементарный порядок. Через год школа стала выправляться, но душой Юрий Николаевич стремился в Мужи, где его семья проживала в маленькой избушке, где его собственным детям нужны были забота и внимание.
Потому и подал заявление об уходе, чтоб вернуться в семью. Коллектив школы выступил против: впервые за много лет свары и склоки отступали на задний план, многие почувствовали вкус к профессии. Пришлось остаться еще на год.
В Мужах Юрию Николаевичу предложили место директора вечерней школы. И опять чуть не оказался в опале. Лозунг "Каждому молодому труженику - среднее образование" выполнялся партийными функционерами буквально, так, что терялся всякий здравый смысл. При проверке в поселках района консультпунктов выяснились курьезные случаи: в Лопхарях успешно продолжал учиться утопленник, три года как покинувший бренный мир, в Шурышкарах не отставали от него в успехах пенсионеры-оленеводы, которые и тангу-то не нарисуют.
Подсчитал новый директор истинных учеников, живых, настоящих - наскреблось на один консультпункт. И вот тут Афанасьев принимает беспрецедентное решение, достойное лучших страниц платоновской прозы: он пишет приказ о закрытии вечерней школы, сокращая себя, завуча и лишних учителей! Такого торжества здравого смысла над бюрократией я что-то в истории не припомню. По крайней мере, выражение отчаяния и испуга на лице заведующего районо Афанасьеву запомнилось надолго. Спасло обоих то, что буквально через месяц вышел Сборник Министерства просвещения, где были напечатаны результаты проверок прокуратурой вечерних школ Ростовской области, вскрывших подобные же факты.
Последующие годы отданы природе. Образованная в 1994 году Сынско-Войкарская этническая территория - любимое детище Афанасьева. Это сокровенная мысль его: отдать народу, столетия живущему на этой земле, право распоряжаться природными богатствами, право охранять их, ведь именно местное население больше всех заинтересовано в сохранении окружающей среды, рыбных запасов, чистоты рек и озер. Нельзя разделить человека и природу, надо гармонизировать их отношения. А кто, как не коренное население, чей многовековой опыт бережного отношения к хрупкой северной жизни еще не утерян и зафиксирован в обычаях и преданиях, знает об этой гармонии не понаслышке. И это нужно не только природе, но и народам Севера. Вопрос об их выживании напрямую связан с сохранением веками выверенных форм жизни.
Но власть боится остаться без власти. И сколько бы ни доказывал Афанасьев правоту своих идей, но сила солому ломит. Чем богаче земля, тем больше желающих ею распоряжаться. Тем больше хватких людей, умеющих и из камня воду выжать, кружит возле нее. И им совершенно все равно, что будет потом...
Сейчас на Ямале остались островки, где можно жить, но и на этих островках не дают свободно вздохнуть охот - и рыбинспекции.
Об этом пишет Юрий Афанасьев в своих очерках, об этом болит его душа. Вся его жизнь - ради тех людей, с которыми живет рядом, ради земли, где родился и о которой болеет душой, потому что это - и его родина. Вся его жизнь - не с точки зрения здравого смысла, а ради здравого смысла.
Мир добра и справедливости открывается нам в книге рассказов и сказок для детей "За Белой горой" - книге, вышедшей к шестидесятилетию писателя. Красной линией проходит через нее идея равенства людей как основы мирного гармоничного существования разных народов. Равенства, не декларированного в законах и уложениях, а равенства фактического, на уровне каждого случая отдельного человека.
И это не случайно. Вдоволь нахлебавшись фактического неравенства: и как "сын кулачки проклятой", и как "завоеватель", и как опальный журналист, и как неудобный писатель - Юрий Афанасьев попытался выстроить в своем творчестве идеальную модель мира и увидел ее в детстве.
Детство - мир стихийного равенства. Каждая семья - это вселенная, живущая по своим, ведомым только ей законам. Уподобление, универсализация этих законов невозможны - надо просто уважать их, как право человека быть отличным от других. Так живут в рассказах Юрия Афанасьева Ромка и Афонька - такие похожие и такие разные. Они прощают друг другу взаимную непохожесть, понимая, что они представители разных народов, и это не отталкивает их, а сближает: интересно то, что ты еще не знаешь, что открывается тебе как неожиданное и поражающее воображение.
Одно не прощают они - подлость, потому что свод нравственных правил - это то общее, что объединяет их. Дети живут по законам неписаного детского кодекса чести и существуют не на социальном, а на моральном уровне. Мир взрослых, мир неравенства открывается для них постепенно: в детстве даже сильный смиряет свою силу, чтоб быть наравне со всеми - иначе с тобой никто не будет дружить.
Мир не разделен на богатых и бедных, на умных и глупых, на сильных и слабых - он един, но одновременно каждый представитель этого мира особенен, отличен от других - еще не стандартизирован, не обточен под шаблон.
Писатель как бы говорит нам: не уподобляй мы жителей тундры себе, не насаждай им свой быт, свою культуру, не пришлось бы сегодня закармливать их. Позволить человеку остаться самим собой, позволить народу существовать по веками выработанным законам и традициям - вот один из основных принципов истинной, а не декларированной народной демократии, который положил Юрий Афанасьев в основание своей идеальной модели мира.
Мир детства - это всегда утопия, сказка, хотя бы потому, что дети живут вне жестоких реалий жизни, защищенные добрыми руками взрослых.
Мир детства - это уже сказка, так как переполнен ощущением радости и восторга от самых простых обстоятельств: игры с другом, первой охотничьей добычи, встречи с собакой и просто торжества правды и справедливости.
В рассказах и сказках Афанасьева правда и справедливость торжествуют гораздо чаще, чем в жизни, может, еще и потому, что в детстве мы гораздо чаще сталкиваемся с торжеством правды над злом, гораздо больше верим, что сила на правой стороне, а неправде нет места на земле.
Мир детства переполнен добротой, доброта - это среда, в которой существуют герои. Самые разнообразные приключения выпадают на долю жителей маленького северного поселка. Автор описывает их похождения с легким юмором, они часто попадают в смешные ситуации, но смешное иногда на Севере соседствует с трагическим, как в рассказе "Эй, на "Карасе"!", потому что природа шутить не любит, и достаточно сделать неверный шаг, и окажешься в незавидной ситуации, как охотники-неудачники, погнавшиеся за медвежонком, а наткнувшиеся на медведицу.
Природа хрупка, но сурова. Она требует к себе уважения. Ее красота учит маленьких героев, может, большему, чем долгие и нудные наставления (рассказ "Лебеди"). Природа учит добывать пищу, но и рождает потребность ценить красоту.
Юрий Афанасьев ненавязчиво и по-доброму дает своим маленьким читателям уроки правды. Чего стоит один рассказ "Чужой заяц"! Поступить так мудро, как поступил с Ромкой старик Санько, может только действительно настоящий мудрец. Он преподал мальчику и урок честности, и урок доброты и чуткости, ни единым словом не упрекнув его, но научив, может быть, большему, чем школа за годы голой дидактики.
Книга "За Белой горой" - учебник жизни. В этом Юрий Афанасьев продолжает традицию толстовских рассказов для детей, где на конкретных емких примерах убедительно показывает торжество правды и здравого смысла над злом.
И еще одно: Юрий Николаевич - писатель старой, еще советской закваски. За годы перестройки только ленивый не критиковал советскую литературу. И заказная она, и не свободная, и прочее, прочее. Но годы свободного развития и поэзии, и прозы показали, что качество печатной продукции стремительно падает и достигает планки дилетантизма и ученичества. В прежние времена подобный непрофессионализм был маловозможен.
Афанасьев - профессионал. Он умеет писать, умеет строить повествование, читать его - легко, ведь его книга - для детей и о детях. Умение раствориться в психологии ребенка, чтобы писать изнутри, умение не сфальшивить, найти нужную тональность, не перейти на сюсюканье - все это присуще прозе Афанасьева. И это от уважения к своему герою, от уважения к слову и, в конечном итоге, уважения к себе.
Русский человек уважает себя в работе, в том, что он умеет, а умеет он отдавать себя. Умение посвятить себя миру, отдать себя - часто бескорыстно - это даже не потребность, это - судьба. А от судьбы не уйдешь. Тут и перестройка не поможет. Может, в этом и есть высшая, не доступная примитивной логике мистическая цель существования народа, которую, как говорил Тютчев, бессмысленно стараться понять - в нее "можно только верить"!
Не надо бояться испытаний. Испытуя здесь, Господь простит многое там. И испытания эти - от любви. Испытания эти возвращают Народ-Богоносец к своему истинному предназначению: нести в себе царство добра и истины.
Когда мы поймем, что праздник земной жизни не в пышных бразильских карнавалах, не в европейской сытости и достатке, не в американском излишестве - он в нас, тогда и наше общее бытие изменится к лучшему, тогда мы вновь обретем родину и избавимся от ощущения изгойства, потому что родина - в нас и с нами.


//Афанасьев Ю.Н. «Изгой или мастер?..». –
Салехард: Изд-во «Красный Север», 2003. – С.246-254.

Наверх

 


 

Космос Юрия Афанасьева

В.И.Захарченко

Не первый год работает в литературе Юрий Николаевич Афанасьев. Прошло уже больше двадцати лет, как проявилась его книга «Сказки дедушки Ай-по», вышедшая в Средне-Уральском книжном издательстве в 1974 году. Книга имела успех, и по ней режиссер Данилевич на «Союзмультфильме» выпустил полнометражный мультипликационный фильм.
Появились мысли о переходе на профессиональную писательскую деятельность. Но человек предполагает, а Бог располагает: не отпустила земля Ямальская своего приемного сына, да, скорее всего, и не сильно он хотел уезжать оттуда. Кто знает, оторвись писатель от родных мест, смог бы он так проникновенно и тонко описать их?
Родился Юрий Николаевич в поселке Питляр Шурышкарского района, куда его родители были сосланы. Север стал для него не временным пристанищем, а родным домом, где каждый уголок, каждая черточка до боли знакомы и близки. После учебы в Ленинграде, в пединституте имени А.И.Герцена, он возвращается на родину, где и живет до сих пор. Там он пишет свои книги, не торопясь, по-северному основательно и спокойно.
Героями его произведений становятся оленеводы и рыбаки — коренные жители тундры. Знание их языка, психологии, обычаев и традиций позволяет писателю прочувствовать северные проблемы не со стороны, бережно относиться к самобытности народов, увидеть в каждом из них не отсталость и дикость, а великую цивилизацию, сумевшую выжить в ледяных просторах Арктики.
Повесть Юрия Афанасьева «В морозный день» является творческой удачей автора. Обращенная к детскому читателю, она не оставляет равнодушными и нас, взрослых, умением увидеть мир глазами хантыйского мальчика Микуля, умением сохранить трогательный колорит жизни северного поселка.
Микуль с матерью и дедушкой живет в поселке, учится в школе. Лучший друг его — зырянин Аркашка Рогов, без которого немыслим ни один день. Ханты — оленеводы и рыбаки, а зыряне ведут оседлый образ жизни, держат коров, овец, свиней. Но между этими мирами нет противоречия, они дополняют друг друга, делятся плодами своего труда. Они дети одной земли, пусть немного по-разному живущие, но уважающие друг друга, исповедующие одинаковые нравственные ценности.
Когда геолог Федор попадает в беду и жизнь его висит на волоске, не случайно ему отдает свою кровь старший дядя Микуля: «Самую крупную кровь у меня нашли... Самая родная Федьке пришлась...».
Помогают оленеводам и геологи, когда олени дедушки Валякси начинают болеть копыткой. Федор по рации вызывает вертолет с ветврачами и медикаментами.
Долг платежом красен. Без взаимопомощи нельзя прожить на земле, а тем более на Севере, где природа сурова и капризна.
Повесть пронизана юмором: это и бесконечные проделки Аркашки Рогова, и приключения его дедушки Сем Ваня, и детское изумление ханты при виде домашних животных: «Стайка у Роговых — целый зоопарк. Микуль таких животных только на картинках видел. Сначала он думал, что овечка и свинья — это собаки с короткими хвостами. Да и не только он так думал. Когда привезли поросенка, Сем Вань никак не мог понятливо объяснить дедушке Валякси, что это за зверь с распухшим носом-пятачком и совсем голый».
Повесть «Ритмы Тундры» вышла в 1994 году в библиотечке журнала «Ямальский меридиан». По способу осмысления действительности можно сблизить это произведение с работами ненецкой писательницы Анны Неркаги. И там, и тут не описание бытовых и житейских подробностей, а поиск глубинных основ жизни, попытка обнаружения закономерностей развития северной цивилизации.
И это не случайно. Мир тундры настолько хрупок, а слой жизни настолько топок, что малейшие изменения чреваты не просто бедою, а грозят смертельными катаклизмами. Поэтому северный человек не может не быть философом —постоянное наблюдение за своей хрупкой вселенной заставляет думать, анализировать, все ли сделано им для сохранения жизни. Поэтому северный человек не может не быть консерватором: жизнь в тундре опробована сотнями поколений, все доведено до совершенства, и любое нововведение таит в себе непредсказуемые последствия.
Но если Анна Неркаги в повести «Белый ягель» видит причины разрушения традиционного уклада во влиянии извне, то для Юрия Афанасьева не все так однозначно.
Да, скоропалительные решения перестроечников больно ударяют и по тундре: и здесь, как и по всей стране, «запах денег» кружит головы, нечистые руки тянутся к народному имуществу, «приватизируя» его за копейки и перепродавая за десятки миллионов рублей, и оленеводство, и рыбодобыча переживают «неслыханную ломку, доходящую до беспредела».
Но и тундра лишена гармонии. В повести Юрия Афанасьева отношения между коренными жителями не столь идилличны. Новые рыночные отношения находят благодатную почву в семье Одноглазого — оленевода, давным-давно рвущегося к власти над всей тундрой. И в советское время ходил он в почете. Олени его никогда не болели, мяса он всегда сдавал сверх нормы. Но не только на трудолюбии и знании дела построил Одноглазый свое благополучие — не брезговал он и воровством, забирая в свое стадо лучших оленят, вытаптывал чужие стойбища, пользуясь отсутствием контроля за землепользованием. Новая жизнь пришлась по душе ему: «Сейчас, как и раньше в тундре было: кто много всего имеет, тот и хозяин».
«Ушлый Одноглазый рыночные отношения чутьем уловил и оказался в них как рыба в воде. Сегодня дай, что просят, а остальное все твое. Тундра большая и холодная, кому здесь мерзнуть охота? Главное, что человека можно купить, своим, ручным сделать».
Исподволь, незаметно подбирается он к каждому: и к молодому прокурору, привозя рожки-панты, и к начальнику милиции, любящему покушать оленьи языки, и к заготовителю Степке Чупрову, жадному до всякой добычи, — подбирается, чтобы в один момент заарканить, намертво затянув на шее петлю, сделать заложником и рабом.
И совсем не для восстановления традиционного уклада нужна власть Одноглазому. Нужна она ему для того, чтобы бесчинствовать на земле, жить по своей прихоти, по волчьему закону, где сильный всегда прав. Поэтому и не щадит он тундру, вытаптывая пастбища, не щадит лес — чудо северной земли - валит деревья, откармливая слабых оленей мхом, растущим на елях, не щадит и людей, ломая их судьбы, толкая на подлость и предательство.
Но не все во власти Одноглазого, поэтому автор после отвратительного зрелища «медвежьего праздника», где жестокая звериная сила правит бал, дает картину-символ охоты на волка. Ведет ее другой оленевод — Хунзи.
Хунзи — неудачник. Неудачник во всем: «...его жена не умеет рожать — семь дочерей и ни одного мальчика, продолжателя рода!», «...с его оленями да приключится болезнь какая-нибудь, или почесать спины они волку поставят». Но одного не отнять у него — души человеческой, стремления всегда и везде поступать по совести, какие бы времена ни стучались в двери. Вот и в последнем деле — откорме слабых оленей — терпит Хунзи неудачу: «...как ножом срезали всех ослабевших оленей» волки.
«Все-таки ты собака, — решил Хунзи и двинулся по следу самца. — Ты как Одноглазый, тебе все мало. Если не можешь съесть, зачем плохо делать...».
Вооруженный одной деревянной лопаткой, оленевод убивает зарвавшегося хищника, совершая высшее правосудие.
«Многие ли знают, как убить волка? Да и не только волка. Зверь от преследования исходит страхом. От головы до хвоста пробирает дрожь. Он, как и человек, понимает, что придется нести ответственность за воровство и зло. Он все понимает, так уж в природе взаимосвязано...».
Самые страшные хищники имеют обличье человеческое. Кто же остановит их, кто остановит победоносное шествие Одноглазого? На это нам Юрий Афанасьев не дает ответ в своей повести, но заканчивает ее на мажорном звучании.
В отличие от старика Пэтко из «Белого ягеля» Анны Неркаги, проклинающего свою уехавшую из тундры дочь, Хунзи отпускает дочь Тэтью заниматься любимым делом — танцами.
«Пусть танцует, — заключил пастух, — может, от такой работы люди не будут ссориться, завидовать друг другу».
«Аси!» — выдохнула Тэтья и обняла отца за шею.
Обрусевший обычай, а снова потеплело внутри у оленевода, защипало в глазах».
И зло, и добро проникают всюду, не отгородиться от них ни стенами, ни пространствами. Сохранять надо не только древние традиции, но и нравственные ценности как основу человеческой жизни, которые, как и традиции, завещаны нам нашими предками.
Интересен в этом плане образ хантыйской девушки Тэтьи. Несмотря на то, что она закончила культпросветучилище, нет в ней отстраненности от родной земли, от традиционной жизни предков. Вот любуется она, как быстрый и ловкий пастух Севли устремляет стадо то в одном, то в другом направлении, вот покоряет ее своей музыкальностью горная порожистая река Танью, вот танцует она завораживающий танец, вместивший в себя всю многообразную и непростую жизнь оленевода.
Но не это главное, главное в ней — чистота и глубина нравственного мира. Никакие грязные взгляды, никакие нечистые помыслы не пристают к ее родниковой красоте. И более того, ее любовь несет воскрешающее начало заблудшей, запутавшейся душе в общем-то неплохого паренька Степки Чупрова.
Видимо, не совсем неудачник Хунзи, коль сумел передать своим дочерям богатства нравственные, не совсем бедняк, коль вселил в их души гордость и самоуважение, нетерпимость к унижениям, к неискренности и пошлой самодовольности.
В рассказе-были «Две ели» Юрий Афанасьев в аллегорической форме продолжает свою мысль об объединяющих, возрождающих началах северного мира: ханты Едук и русская девушка Оксана — люди, казалось бы, из абсолютно чужих миров — объединены высокой и горькой любовью. Они гибнут, бросившись навстречу друг другу после долгой разлуки. Остались две ели, стоящие рядом, как символ их верной любви. Но не только. Осталась земля, на которой суждено жить бок о бок народам, населяющим ее, осталось чувство сопричастности, близости корней и неразрывности связей.


//Космос Севера. Сборник статей. –
Тюмень: «СофтДизайн»,1996. - с.120 -124.

Наверх


 

 

Новый альманашный период

Константин Богомолов,
редактор отдела критики журнала "Урал"

Минувшее десятилетие показало, как недолговечны могут быть новые издания, обещающие читателям исправную периодичность, но обрывающиеся на первом либо втором выпуске. Далеко не всегда в этом была вина издателей - само время в 90-е годы было призрачным, зыбким и суетливым, спонсоры и меценаты улетучивались столь же легко, как и возникали.
Но пришло, кажется, более стабильное время, и с ним пришли издания другого рода, полные решимости остаться надолго. По всем признакам видно, что альманах "Обская радуга" как раз из таких, пришедших всерьез, надолго и основательно. С 98-го года вышло четыре выпуска альманаха, на подходе пятый. И можно уже говорить, что на Ямале выходит издание с "лица не общим выраженьем", со своей стратегией, с тем, что принято называть концепцией.
А ведь еще не так давно казалось, что время альманахов бесповоротно кануло. Альманашным периодом русской литературы Белинский называл, как помним, 20-30-е годы XIX столетия. С тех пор альманахи ушли на второй план, уступив место ежемесячным литературным журналам, которым суждено было главенствовать полтора столетия.
Но иных уж нет, а те далече. Советское пространство худо-бедно охватывалось журналами: к московским и ленинградским "толстякам" были еще прибавлены добрых два десятка региональных журналов. Сейчас, когда в качестве ежемесячных журналов остались лишь последние из могикан, стало вдруг ясно, что альманахи снова становятся не просто важной, но основной частью литературного процесса в регионах. Важно ведь и то, что исторически - с "пушкинских" еще времен - альманах в России есть такой тип издания, который бросает вызов коммерческому напору, противопоставляет себя сугубо рыночному бытованию литературы, здесь объединяются единомышленники, друзья, не желающие существовать по одним лишь законам глянцевой продукции.
Такая форма, как альманах, допускает и большую, в сравнении с журналом, степень любительства, что не следует считать недостатком - в альманахи приходили дилетанты, которым позже суждено было стать настоящими профессионалами. Ведь по традиции российские альманахи - еще и лаборатория литературы.
Вероятно, не все авторы "Обской радуги" могут быть причислены к цеху сложившихся профессиональных литераторов, но очевидно, что по страницам альманаха можно составить впечатление о том, что такое литература Ямала. И главное - можно понять, что она есть, ощущается то, что называется литературным процессом. И человек, привыкший ориентироваться на литературу столиц, будет приятно удивлен, обнаружив, сколь жанрово и стилистически разнообразен художественный мир литераторов Ямала.
Так что обилие рубрик не выглядит искусственным: ведь действительно присутствуют и проза, и поэзия, и ироническая поэзия как отдельный жанр, и ироническая проза, и басни, и жанр портрета, и путевой очерк, и литературоведение.
Достаточно неоднороден и разнообразен художественный мир ямальских прозаиков, таких, как В. Мартынов, Н. Данилов, Л. Нетребо, А. Плесовских, В. Ганкевич и др. Но не случайно в статье, опубликованной в первом выпуске альманаха, его главный редактор Юрий Афанасьев напоминает, что "на сегодняшний день раскладка ямальского населения такова: 18 процентов - сельское, 82 процента - городское. <…> И с этим надо считаться, хотя бы в плане тематических предпочтений".
С этим действительно надо считаться, как, видимо, нельзя не считаться и с мерой традиционности. И когда литературовед Наталия Цымбалистенко в основательной статье о современной прозе Ямала ("Обская радуга", № 3) пишет о произведениях ямальских писателей, которые "могут удовлетворить эстетические запросы как тех, кто интересуется сверхсовременными течениями в нынешней литературе, так и тех, кто еще достаточно консервативен", то все-таки это выглядит отчасти авансом. Пока есть очевидное преобладание устоявшихся форм повествования, но можно предположить, что "Обская радуга" не окажется пленником традиционализма ради традиционализма.
Впрочем, судя по уже упомянутой статье Юрия Афанасьева, издатели знают, чего им нужно и чего не хватает. Тема обживания Севера ждет нового взгляда. И тема потерянности, когда кончилась северная романтика, и реальным людям - а значит, и героям произведений - нужно осмыслять по-новому свое место и назначение. Для литературы это задача увлекательная, но сложная.
Особенно следует отметить фольклорные публикации "Обской радуги". Начатые в первом выпуске оригинальными произведениями Анны Неркаги, они продолжены хантыйскими сказками и сказами в обработке Г. Кельчина и Н. Нехрачева; написанным еще в 1913 году примечательнейшим очерком Б.М. Житкова о самоедах; ненецкими, хантыйскими, селькупскими сказками в обработке В. Рудольфа. Думаю, иными страницами из этих публикаций были бы рады пополниться сколь угодно взыскательные издания.
Приятно и то, что альманах не стал ведомственным органом Союза писателей, не обременил себя обязательствами непременно публиковать писателей с членским билетом в кармане. Это, безусловно, расширило зону творческого поиска. И куда как перспективно стремление находить новые имена, в том числе из тех, кому нет еще 16-ти. Уже сейчас видно, что некоторые из этих пытливых отроков найдут себя в литературе. А это значит, что будет кого печатать альманаху "Обская радуга" (либо его правопреемникам) через десяток, допустим, лет в основных своих рубриках. Не рано ли так далеко заглядывать? Но почему бы и нет?


//Ю.Афанасьев. «Изгой или мастер?..» –
Салехард: Изд-во ”Красный Север”, 2003. – С.259-261.

Наверх


 

Ямальские повести

Анатолий Веремеев, писатель,
президент клуба книгочеев “Горлинка”, г. Новый Уренгой

Мы, пришлые люди, даже много лет проработав на Севере, часто так и не знаем о его коренных жителях. Для примера, я за 25 лет работы на Ямале считанные случаи встречал ненцев и ханты в их естественных условиях, в тундре. А мне приходилось сопровождать журналистов, ищущих экзотику и снимающих для кино и фоторепортажей наши неповторимые ландшафты и, конечно, рыбаков, оленьи стада, стойбища оленеводов, в общем, природу и людей, непонятно как живущих вдали от цивилизации. Многие другие "покорители Севера" и с мое не видели.
В тундре и на берегах богатых северных рек живет в согласии с природой удивительный народ, честный, радушный, многое умеющий. Узнав же, что местные народы пришли на Ямал не менее 5 тысяч лет назад, что они сохранили традиции и обычаи изначальных человеческих культур, захватывающе интересно больше узнать о тех, кто живет своей особо жизнью по соседству с иными современными городами и не слишком стремится в нашу городскую среду.
Литературы о жизни северных народов мало, а та, что есть, зачастую намеренно заказная, не объективная.
Считаю, что мне необыкновенно повезло познакомиться с творчеством подлинного патриота Ямала, писателя Юрия Николаевича Афанасьева. Его публицистика, личное общение со своими читателями утверждают непреложную истину: новое социальное общество, эксплуатирующие гигантские кладовые нефти и газа Ямала, обязано сохранить уникальность местной природы, отплатить добром живущим здесь народам, заботиться о его этническом и культурном самосохранении. Больше того, самобытная культура и вековые знания местных жителей могут несказанно обогатить, оздоровить деградирующую по западным образцам постперестроечную обстановку эстетического развития нынешнего и будущих поколений.
Открытием для меня стали два обширных социальных полотна, две повести, отразившие изнутри жизнь рыбаков и оленеводов Ямала. Это "Обская путина" и "Ритмы тундры", представленные в книге "Две ели", изданной в Екатеринбурге.
Говорить про данные повести все равно, что обсуждать быт и занятия людей, наших современников, спокон веков и поныне обитающих на раздольных берегах великой Оби и в тундровых просторах.
У писателя Ю.Н. Афанасьева есть замечательное качество проникать во внутренний мир своих героев, полностью сживаясь с их чувствами, мыслями, переживаниями. Я, также опробовавший литературные описания неординарной среды, как правило, использую образ стороннего наблюдателя для передачи восприятий необычной обстановки. Известно, что присутствие постороннего всегда нарушает естественные отношения людей. Прилетели, например, журналисты к стойбищу оленеводов, хантыйки или ненки обязательно приоденутся в новые малицы и ягушки, мужчины приведут к чумам оленей, попозируют гостям.
У Афанасьева никто никому не позирует. Читатель безусловно верит, что рядом со старым рыбаком Курли, Кифаном Фетрычем, что значит Иваном Федоровичем, и его сыном Юрху нет никаких наблюдателей (повесть "Обская путина"). А что Курли подлинный мудрый рыбак, проведший всю жизнь на обских сорах и протоках, тоже нет сомнений. Кто же еще, кроме старого ханты, может знать такие подробности о сезонных повадках всех видов обских рыб, жить на воде, не умея плавать, и одновременно использовать в деле каждую особенность речного дна, припоминать родовые секреты удачливой рыбалки в разное время года? По этим знаниям можно целый учебник написать для промысловой и любительской ловли!
Юрху, что значит по-хантыйски "сильный человек", сын Курли, современный молодой человек, бригадир рыболовецкой бригады.
Конфликт, ставший стержнем повести про обских рыбаков, между старым ханты и молодым, нешуточный. Курли убежден, что "свой секрет от чужих нужно далеко под малицей прятать", передавать свои знания только близким, из поколения в поколение. А Юрху пришел к убеждению, что в наше суровое время спастись от бед и выжить можно только вместе, всем миром, коллективом.
Утверждение новых истин в сознании старого ханты произошло не просто, с участием многочисленных обстоятельств, но оно закономерно, как объективная реальность человеческого общества.
Иной представлена жизнь оленеводов в повести "Ритмы тундры". Оленеводов сильнее зацепила современная рыночная аморальность, заставила даже ханты нарушать вековые законы природы. Такими представлены Одноглазый и его сын Севли. Показать таких людей писатель решил с юмором, наполнив сюжет множеством комических ситуаций. Запомнились необузданная зырянка тетка Амфия, авантюрист Степка Чупров. А лиричность и красоту нового быта северных народов олицетворила будущая балерина Тэтья. Ни одно действующее лицо повести не обрисовано однозначно, только черными или белыми красками. Так оно и положено, так происходит в реальной жизни.
Читая "Обскую путину" и "Ритмы тундры", я словно исполнил давнюю мечту - не побывал, а пожил некоторое время на хантыйских стойбищах, пообщался с мудрым и древним народом.
Спасибо Вам за этот подарок, Юрий Николаевич!

//Афанасьев Ю.Н. «Изгой или мастер?..».–
Салехард: Изд-во «Красный Север», 2003. – С.244-245.

Наверх

 


 

Радость познания

Нина Парфенова,
директор телестудии "Арктика", г. Салехард

Все мы родом из детства. Детские воспоминания - самые яркие. Возможно, потому, что они насыщены счастьем познания. Каждый день в детстве вызывает просто бурю восторга в душе. Как объяснить взрослому человеку, что все вокруг прекрасно и сказочно: играющие солнечные блики на поверхности реки, которая словно морщится от их горячего прикосновения, или снежно-белые облака на пронзительно-синем небе, столь похожие на волны крема на торте (такого крема, как в детстве, уже не придется попробовать никогда), или прохладная тень в тишине соснового бора, где под деревьями притаились мелкие цветочки земляники или первые цветы медуницы?
В нашей семье книги всегда занимали особое место. Я рано научилась читать, потому что быстро поняла, что именно в книгах найду ответы на все мучающие вопросы. Из того детского своего читательского опыта сохранила в памяти две книги, оказавшие на меня самое яркое, самое внушительное влияние. Это "Два капитана" В. Каверина и "Сказки дедушки Ай-По" Ю. Афанасьева. Совсем разные и по жанру, и по стилю, и по содержанию, а однако гляди - запомнились именно они. Помню, что мама купила "Сказки дедушки Ай-По", когда мне было 10 лет.
Говорят, что северянами не становятся, а рождаются, причем, неважно, где - на берегу Черного моря, в Гыданской тундре или Западной Сибири. Что-то есть в характере, в генах, в подсознании, что все равно приведет туда, куда стремится душа. Помню, как задумчиво на уроке географии, когда изучали Тюменскую область, глазами прослеживала по карте путь из Тобольска до Салехарда по Иртышу и Оби, не зная, что через несколько лет именно этот путь приведет меня в Салехард, надолго и, кто знает, может быть, навсегда...
Читая "Два капитана", я уже заразилась романтикой Севера, узнала о морозах, пургах, тундре и северных морях. "Сказки дедушки Ай-По" дали совсем другие знания. Эхом отдавались в голове незнакомая, но притягательная музыка, имена, названия мест и предметов обихода, слова... Завораживали легенды и мифы, так непохожие на привычные русские и татарские, что сопровождали с рождения... Сейчас точно могу сказать, что именно "Сказки дедушки Ай-По" заставили меня понять и полюбить тот Север, который стал судьбой, жизнью и Родиной (именно так, с большой буквы, да простит меня Тобольск). Потому, что Родина - это не только место, где ты появился на свет, а место, где ты вырос, повзрослел и состоялся.
А имя Юрия Николаевича Афанасьева осталось в памяти, как имя человека, который открыл для меня этот прекрасный завораживающий мир Севера, а потому знакомство с ним я расценила, как исполнение одной детской мечты о неизведанных мирах и людях, которые их открывают. И переиздание этой книги - лучшее тому подтверждение. Желаю Юрию Николаевичу не просто продолжения жизни книги, а ее новой жизни, пусть она так же, как и мне, дарит новым юным северянам радость познания этого мира, любовь к Северу и его жителям.

//Афанасьев Ю.Н. «Изгой или мастер?..». –
Салехард: Изд-во «Красный Север», 2003. – С.255
.

Наверх


 

 

"Две ели"

Из сочинений учащихся школы №2 г. Муравленко

"...Случайно прочитав начало рассказа Ю. Афанасьева "Две ели", я уже не могла остановиться. Читая произведение, приближаешься к простой и вечной истине - любовь делает человека прекрасным. Она дает силы, которые помогают преодолеть не только невзгоды, не только себя самого. Она вступает в поединок даже там, где человек бессилен от природы, - любовь восстает против смерти.
Перед нами необыкновенная, удивительная судьба, история, которая не может оставить равнодушным никого, даже самого сухого и холодного человека".

Вика Рапота (9-й класс)

***

"...Сегодняшний день диктует свои условия: будь лидером! Видимо, поэтому мои ровесники увлекаются боевыми искусствами, воображают себя всезнающими сыщиками, погружаясь в пустопорожнюю логику детективов, а девочки рыдают над дешевыми любовными романами. И вдруг в этом мире беспринципной литературы пробился маленький чистый "родничок" - вдохновенная повесть о настоящих человеческих чувствах. Именно так восприняла я рассказ Ю.Н. Афанасьева "Две ели".
Быль повествует о трагической и верной любви двух молодых людей русской девушки Оксаны, дочери волостного старосты, и оленевода из тундры по имени Едук. Автор сумел уловить момент зарождающегося чувства. Момент, принесший настоящее озарение, погружение в тайну. Протестует мое сердце: слишком мало счастья отпущено героям.
Ярки, точны, красочны описания природы и быта. Я ощущала запах весны, скрип снега под кисами героя, играющие на снегу под луча солнца искры, дуновение ветра, запах хлеба в поселке, расколовшейся льдины. Буквально несколькими фразами автор погружает читателя в мир героев. Мне казалось, что я нахожусь рядом с ними, слышу их речь, ощущаю волну любви и искры нежных чувств.
Оксана и Едук были верны друг другу. Даже несмотря на то, что Едук обзавелся семьей, они любили, надеялись и ждали новой встречи.
Мне не по душе то, что любовь Оксаны и Едука столь трагична. Любовь, как и добро, должна побеждать зло и несправедливость. Но в произведении "Две ели", по замыслу автора, все иначе. Жизнь жестоко обошлась с героями. Судьба посылает им испытания, которые Оксана и Едук выдерживают. Они заслуживают счастья.
Мне не по душе поступок отца Оксаны, который в силу своих амбициозных желаний и устоев не дал дочери выйти замуж по любви.
Когда безнадежная, случайная и такая долгожданная встреча произошла, они, боясь потерять друг друга, молниеносно принимают решение умереть вместе. Оксана и Едук понимают, что лучше погибнуть, чем разлучиться вновь. И именно этот момент затронул меня больше всего. Эпизод показал, насколько дороги людям их чувства. Человек может, забыв обо всем, отдать жизнь за любовь. Хотя, я думаю, что они поступили безответственно, дав своим чувствам взять верх над разумом. Из-за их легкомысленности маленькая Анна осталась сиротой, а трое детей Едука с матерью остались без сильного мужчины и любящего, заботливого отца в неуютной опасной тундре.
Рассказ оставил глубокое, скорбное и в то же время нежное чувство.
В классической литературе есть много поражающих примеров: Ромео и Джульетта, Дездемона и Отелло, Руслан и Людмила, но я до сих пор никогда не читала столь романтичное и трагичное произведение современного ямальского автора".

Екатерина Гусева (8-й класс)

***

"Тайна двух елей" - так бы хотелось назвать прочитанный рассказ, поразивший меня до глубины души.
Это тайна двух разлученных сердец, тайна их нежной, глубокой любви и преданности.
Мучительно возникает вопрос: "Почему так долго ждавшие встречи любящие друг друга люди погибают?"
Трещина, пробежавшая между ними, словно непреодолимая преграда суровой действительности.
Мне кажется, что этот случай - обращение к людям с призывом быть человечнее, понимать близких, их чувства.
Не знаю, давно ли произошла эта печальная история, но я верю, что до сих пор стоят, обнявшись своими вечнозелеными кронами, две ели, протягивая друг к другу ветви, словно руки. И если прислушаться, о чем они шепчут, то можно услышать прекрасные и вечные слова о великой любви и преданности".

Елена Чегринец (8-й класс)

***

"Когда заканчиваешь чтение рассказа, на глаза наворачиваются слезы. Трагическая концовка делает его необычным и еще более интересным.
Любовь Оксаны и Едука была необычайно чиста и непорочна... Такая любовь встречается очень редко. Осуждать их поступок бесполезно, ведь они принимали решение молниеносно, не обдумывая его.
В этом произведении присутствует проблема всех времен - проблема отцов и детей. Здесь также есть проблема отношений между мужчиной и женщиной. Староста - человек своенравный и жестокий. Он обращается со своими родными так, будто ненавидит их.
Меня поразило то, что Оксана осталась верной Едуку. Про Едука можно сказать то же. Его женили насильно. Но Оксана помогла ему понять, что человек создан и живет на свете не только "для еды и детей, но и для своего духовного развития". "...И эта боль мучительной неполноценности мешала чувствовать себя счастливым..."
Существуют классические примеры, но современные писатели молчат о столь высоких чувствах. А пишут о таких вещах, которые не приносят добра, которые несут зло.
Особенно радует, что это произведение ямальского писателя. Меня поразил стиль: большое количество эпитетов, непривычные фразы, придающие особое звучание. Например, "глазастый июнь", "комариная круговерть", "шаманская трель" или "...Время, как ты скоротечно. Память, как долговечна ты своей горькой правдою".
Я читала много разных произведений, но подобного не встречала. Оно вызывает бурю противоречивых чувств: радость и грусть, злость и жалость, - но нигде нет такого, что бы выглядело нереально и неинтересно. Это одно из немногих захватывающих творений автора о настоящей любви. Я читала его несколько раз, мне не надоело, с каждым чтением я замечала новые детали, более четко обрисовывала картину происходящего».

Мария Яшина (9-й класс)
//Афанасьев Ю.Н. «Изгой или мастер?..»-Салехард:
Изд-во «Красный Север», 2003. – С.256-25
8

Наверх


 

Избранные произведения


 

Летучий зверь - налим

 

..Когда-то в Долине Семи Холмов жил Человек. Он молча сидел на вершине самого большого Холма. Человек не мёрз и не потел, потому что через его дырявую малицу одинаково проходили насквозь и холод, и тепло. Он сидел молча, потому что был один, и печально смотрел вокруг. Там, где ещё недавно рос кудрявый ягель, теперь были плешины, где была тайга— зубьями торчали пни. Живое не бегало, не летало, не кричало. Большое зло в тундру принёс страшный летучий Зверь-Налим. Огромной птицей летал он по небу. Мамонтом ходил по земле, кораблём плавал по морю.
И не знал Зверь-Налим сытости. На обед уходило семь оленьих стад. Если пил, то сухими оставлял семь озёр.
Увидел всё это зло Главный Свет, собрал своих братьев и сестёр, позвал Человека с Седьмого Холма. Когда все собрались, Главный Свет велел привести к нему летучего Зверя-Налима.
И у Зверя-Налима задрожала от страха косматая шкура, но не мог он ослушаться — пришёл. Тогда сказал Главный Свет:
— Когда я выхожу посмотреть, как живут в тайге, всё живое начинает двигаться. Деревья тянут ко мне свои ветви с дрожащими от холодной сырости листьями, травы становятся выше ростом, цветы купаются в моём тепле, птицы песни складывают. Посмотрит на меня Человек, не выдержит — улыбнётся. Разве мог я породить летучего Зверя-Налима? — нахмурился Главный Свет, красные щёки его потемнели, как чугунный котёл. Неуютно стало, пасмурно.
- Нет, Главный Свет, — ответил Человек. — От тебя худо нам никогда не бывало.
Встал Месяц, серебряным поясом зазвенел, руку на кривой нож положил.
- Не дано мне людям тепло дарить, — заговорил он, — но мой свет помогает Человеку в дороге. Зайцы выбегают на поляны и до утра водят весёлые хороводы. Девушки заглядываются на меня ночами. Мог ли я породить страшного Зверя-Налима?
- Нет, братец Месяц, — отвечал Человек. — Ты и правда иной раз глазеешь всю ночь попусту, не спится тебе что-то, но бываешь и полезным. Не даёшь кровожадному волку к стаду подкрасться, заблудившемуся дорогу покажешь.
Осторожно кашлянула Зима - у Человека ресницы инеем покрылись. Под песцовую шапку спрятала Зима седые волосы.
— Когда я в гости прихожу к Человеку, вьюги прочёсывают свои космы ветвями деревьев, от мороза тайга лопается. Однако у хорошей хозяйки дрова припасены, в чуме тепло. У ленивой хозяйки зима виновата — для них и страшна. А ребятишки любят меня, бегают по сугробам с румяными, брусничными щеками. Да и тундра каждый год надевает сшитую мною из белых снегов малицу. В ней прячутся от холодов глухари и куропатки, из-под неё достают олени ягель. Могла ли я породить страшного Зверя-Налима?
- Нет, сестра Зима, — отвечает Человек. — Хоть и правда, люди от холодов шею внутрь утягивают, плечи выше головы держат, но твоему приходу мы рады.
- Молодой я, — звонко сказал Ветер. — Бывает, я дую не с той стороны, откуда меня ждут. Но кто летом отгонит от стада и от людей комаров? Все поворачивают ко мне свои лица. Я приношу на своих крыльях первое тёплое дыхание весны. Мог ли я породить летучего Зверя-Налима?
— Да, мой братец, — покачал головой Человек. — Не всегда ты бежишь ровной рысью, диким лосем трубишь, сметаешь с дороги всё, что попадётся. Но и ты бываешь полезным, ласковым.
С мокрым лицом поднялся Дождь — у всех отсырела одежда. Но вот надел на голову радугу — и свежестью пахнуло, и теплом.
— Не нравлюсь я оленеводам в тундре, рыбакам в море. Но когда наполню озёра свежей водой, «спасибо» — кивают мне рыбы. Не были бы так сладки и вкусны ягоды без моей влаги. Не росли бы грибы. Мог ли я породить летучего Зверя-Налима?
— Правду говоришь, братец Дождь, — отвечал Человек. — Бывает, стучишь ты по голове. Будто это не голова с умом, а рыбий пузырь. От осеннего холода я и так дрожу, а ты ещё одежду мочишь — зубами вперегонки играю. Но чаще ты добрые дела творишь. От дождя земля наливается соком, и все сыты.
Обратился тогда Главный Свет к Ночи:
— Что ты, слепая, скажешь?
В чёрный платок закуталась Ночь, глаза опустила. Долго молчала.
— В моём тёмном царстве, — заскрипела она, — не трясутся от страха перед охотником волки. В тёмной ночи путает дороги Человек. В моей темноте может укрыться злое, погибнуть доброе. Я породила летучего Зверя-Налима.
— Да, безглазая сестра, — вздохнул Главный Свет, — большое зло от тебя пошло! Как вину искупать будешь?
Ночь молчала. Не было у неё светлых мыслей. И тогда Главный Свет так решил:
— Пусть же теперь ночью не ты спишь, как было раньше, а всё живое на земле. А ты будешь охранять сон.
- От летучего Зверя-Налима самые большие беды терпел Человек, — ещё сказал Главный Свет. — У него нет чума и костра, он давно не ел горячей пищи, ему и решать, какую казнь придумать летучему Зверю-Налиму.
- Для злого дела много ума не надо, для доброго нужно труд приложить и хорошо подумать. Каждый живущий на земле по-своему приносит пользу. Пусть же из страшного Зверя-Налима будет полезная Рыба-Налим.
И тут же Главный Свет опалил волосатое тело Зверю-Налиму. Месяц своим острым ножом отрубил ему крылья. Ветер вырвал из хвоста семь перьев. Полил Дождь, отмыл Налима до блеска, поднял его на волнах потока и унёс в реку. Пришла Зима с морозами — закрыла реку ледяной крышей.
На самом дне в темноте ползает Рыба-Налим, своим трудом пищу добывает, жиром наполняет максу — печень, чтобы людям вкусно есть было. В это время не спит Ночь, следит за Налимом, чтобы он работал…

Наверх

Две ели

Рассказ-быль

 

Они стоят, огороженные штакетником чьей-то заботливой рукой. Сколько им лет, не могу сказать. Но каждый раз, проходя мимо по заболоченному взгорью Оби, укорачиваю шаг. О чем они шепчут?

Тогда ночью, в глазастый июнь, от которого никуда не спрячешься, я увидел эту женщину.
Остановило меня любопытство. Она окрашивала штакетник голубой краской. Делала это не так, как делают нелюбимую работу — быстрей избавиться, а каждый мазок наносила кистью, не торопясь, осторожно, будто хотела растянуть время. Из-под цветастого ситцевого платка выбилась прядь седых волос. Это ее старило. Но удивительно черные глянцевые глаза с небольшой раскосиной омолаживали лицо. Женщина была в состоянии какой-то внутренней глубокой мысли, со своей тайной.
Поселок спал. Играло красными ресницами уставшее полутеплое солнце. Монотонный гул серой массы комариной круговерти и был той глубокой, душной тишиной. Где-то упавшее со ржавого гвоздя ведро отозвалось гулом. Скрип двери запоздавшего хозяина — словно аккорд по расстроившимся нервам.
Не знаю, что нас сблизило: одиночество или ожидание утра, когда проснется поселок с рыбацким потом, мычанием коров и свежим уральским ветром, на котором с высоты пронзительно задребезжит своим хвостом длиннононосый кулик-бекас, деревянной шаманской трелью оповестит начатый день.

***

Подошвы летних кисов истер Едук, добираясь до волостного старосты. Тундру на оленях проехал. Устали олени — распустил в лесу. По пойме Оби добирался, пока не подобрали его на баржу. Тоже в ту сторону тянет ее буксир, где живет волостной староста. Буксир плоский, как хантыйская поварешка, с длинной черной трубой. Пыхтит, шлепает колесами, обдает вонючим дымом.
Много правды накопилось в тундре. Едук обязательно должен сказать старосте... Так велели ему старики. Опять болезнь «копытка»— кочевать с безногим оленем не будешь. Волки появились, не справляются оленеводы. А долг платить по бумаге скоро. Одних оленьих языков сколько надо. Если бы они росли по нескольку штук во рту.
С Урала целые полчища мыши-лемминга к Карскому морю движутся. За леммингом песец идет. Песца к зиме много должно быть. Опять со старостой надо говорить. Может, обмен за оленей получится. Еще патроны надо, порох, сукно, махорку, капканы. Конечно, хлеба всегда не хватает, только с чаем помаленьку пьют. Груз можно по горной реке Войкар до вершин Урала поднять на калданках. А там до оленеводов не так далеко. Приедут, заберут.
Каждое слово продумать — со старостой говорить осторожно. Лишнего не надо говорить. Не зря его между собой в тундре прозвали Налимом. Когда улыбается, рот до ушей, а зубов не видно. Тебя, как маленькую рыбешку, будто пытается заглотнуть. Шибко не сердится, а раскусить его умом трудно. Скользкий. Налим и есть налим — за хвост не удержишь.
Едук второй раз уже ходоком к нему едет из тундры. Он один в чуме понимает русский язык. Говорит, может, и плохо, но понимает. Через переводчика не обманешь.
Тяжелые, перемешанные с илом волны грузно хлюпались в баржу. Смолистые доски скрипели в шкантах. Баржа утюгом елозила по мутным, бурым впадинам. Едуку такая качка не мешала, наоборот, помогала думать. Мешало думать ему другое.
На перевернутой бочке сбоку сидела девушка и не спускала с него своих зелёных глаз. Насмешливо смотрела. Ощупывала его одежду, загорелое обветренное лицо. Наверное, её смешила всклокоченная грива жёстких крепких волос на голове. «Пусть смотрит, - решил Едук.- Из тёплых домов девушка, людей тундры редко видит».
Но все-таки думы Едука отчего-то стали рассеянными, и внутренне он начинал сердиться.
«А я вас знаю, — непринужденно обратилась девушка, перебирая пальцами толстую рыжую косу. — В прошлом году вы были у нас. Мне понравилась легенда о золотой утке на горе Пайер. Хорошо умеете рассказывать», — и солнечно улыбнулась.
Да, да, как же он мог забыть. Ведь это младшая дочь волостного старосты. У нее... да, у нее есть один недостаток. Она прихрамывает на правую ногу. Большой недостаток. Такому человеку тяжело быть в тундре. Неходячий олень, который «копыткой» болеет, уже не олень. От хромого человека мало толку.
«В Обдорск ездила, не помогает», — как бы угадала мысли Едука девушка и, прихрамывая, подошла ближе.
Едук совсем смутился и чертыхнулся: зачем так плохо подумал о человеке?
«Меня звать Оксана, — примирительно улыбнулась девушка, присаживаясь рядом с Едуком. — Хотите, я вам почитаю Пушкина», — и, не дожидаясь ответа, открыла книгу.
Книги Едук видел. Он знал, что в них изложен ум человека, который, может, давно жил. Но слушать мысли книжного человека никогда не приходилось.
Сначала он следил за чтением, но не все понимал, не успевал понимать. Потом перевел взгляд на выразительное лицо Оксаны, да так и не сводил его уже до конца чтения. От ритмичных, нежных звуков становилось тепло сладко на душе.
...Увы! Куда ни брошу взор —
Везде бичи, везде железа,
Законов гибельный позор,
Неволи немощные слезы...
Все существо Едука по каким-то неведомым причинам наполнялось торжеством. Он становился чайкой, ему хотелось ликовать. И когда Оксана закрыла книгу, он, все еще возбужденный, пожирал глазами обские просторы, разорванные на лоскуты серые облака, прозрачную зелень прибрежного тальника. Сердце гулко стучало. И Едук, удивленный, не мог понять, отчего это...
Девушка не казалось ему уже из чужого мира. Хоть она и открыто любовалась его наивной искренностью, но было в ней что-то, без слов понимающее его душу.
Овас-вот - северный ветер - нервно хлестал по лицу, накатывался порывами. Трудно было удержаться от качки на скамье, прибитой к палубе. Волны входили друг в друга, набухали и со стоном рушились на борта баржи. Осколки брызг свежестью обдавали лицо.
Оксана, вцепившись в рукав Едука, тоже не пыталась покинуть палубу и скрыться в каюте.

***


Из-за шторма буксир отстаивался в заводи. Время торопило. Почти неделю Едук с Оксаной добирались протоками до поселка на калданке. Почти неделю — это по времени. А по жизни для Едука было одно мгновение. За эти дни он узнал о мире так много, как мог бы не узнать самый древний старик. Мир, оказывается, очень большой, беспокойный. Как звери в тайге, всякие люди его населяют. Забот у всех много. Но самым невероятным было для Едука услышать, что есть земли, где люди круглый год почти без одежды ходят. Подумать только, представить себя в Заполярье без одежды пусть даже не зимой, хоть летом (?!). Однако и Оксане не верить он не мог. Их отношения были так близки, ее глаза так глубоко понимали его, что он боялся своих плохих мыслей. «А что? — подумал Едук. — Почему не породниться, своим человеком быть в теплом, сытном поселке?»
И вот поселок неожиданно появился из-за талого мыса. Рассыпанные по увалу домики на склоне сгрудились, как цыплята. Среди них глухаркой возвышалась церковь, красновато отсвечивая лиственничными бревнами. А дальше за поселком гребешком торчали остроконечные ели. Голову кружил чуть уловимый запах теплого хлеба. Этот запах Едук смог бы отличить с большого расстояния. Его ни с чем не спутаешь...
Староста принял Едука важно. Поглаживая на две стороны уложенную бороду и прищурившись, даже с ним вместе чай пил. С сахаром!
Едук размягчился, сам проболтался, сколько много песца в эту зиму можно добыть. Староста покрякивал. Намекал, что с капканами, патронами тяжело. Дорого за них платить надо. Ну да он не оставит в беде.
Когда Оксана пыталась вступить в спор, что это не так, староста побагровел, угрожающе цыкнул: «Не егози! Брысь отсюда».
Оксана сжала губы, но по глазам ее Едук угадывал, что он говорит не то, не в пользу тундровых людей. Он чувствовал, что староста, как паук, накидывает на него сеть, а понять не мог, не мог найти нужные защитные слова...
Однако сильно не огорчился. Едук готовился к главному разговору на завтра. Красные тесемки на летних кисах сменил. Нашел человека, который его подстриг «под горшок». Непривычно ходить с голым затылком. Как будто холодит за шиворотом, но так надо. Заранее проговаривал про себя слова, которые должен сказать старосте.
С отцом 300 оленей имеют. Оксана может неплохой хозяйкой стать. Своими речами тундровым людям поможет разобраться в делах, в бумагах, чтобы не было обмана. Не беда, что одна нога немножко хромает. В чуме не обязательно сорокой прыгать, лишь бы тепло было. Да и в чуме Едука не костер разводят, а настоящая железная печь имеется. Лампа тоже есть...
Из-под мясистых надбровий удивленно выкатились маленькие колючие глазки старосты, когда Едук предстал перед ним в своем непривычном наряде, с клетчатой кепкой на голове. (Чего только человек не сделает с собой, если захочет измениться).
Едук начал говорить и со страхом заметил, что язык, как топляк-бревно, не поворачивался, не слушался его. Оленевод взмок, струйка холодного пота покатилась за шиворот. Едук говорил и с отвращением слушал себя как бы со стороны. Ему невмоготу было от своих кислых, ватных слов...
Вдруг словно звоном оглушило: «Папа, мы хотим жениться», — Оксана взяла за руку Едука.
Наступила угнетающая тишина. Как у полузадушенного тайменя, сменился цвет лица у старосты. Он начал икать.
«Мать, — полушепотом прохрипел хозяин. Из-за ситцевой занавески вышла сухонькая покорная жена. Она еще больше сжалась, предчувствуя беду.
- Мать, — угрожающе повторил староста, приходя в память и начиная соображать, что от него требуют. - Это ты изродила подарочек? - ткнул тяжелым коротким пальцем в грудь дочери. - Спасибочко тебе великое», -издевательски ощерился на бледную жену.
Озверев, староста метнулся по горнице. Жена как-то легко и покорно отлетела в угол. Не подымаясь, на корточках, обратилась к лику полуоблупившейся иконы: «Господи всевидящий, угомони его. Не дай беде стрястись в этом доме... Господи, услышь меня...»
Отшвырнув ремень из сыромятины, староста намотал толстую косу на руку и поволок дочь к стене: «Гимназистка сопливая... Своевольничать?!»
Едука трясло, как молодого лося во время гона. Желваками скручивались мышцы под одеждой. И когда он увидел стекающие по извести на стене струйки крови, память его затуманилась. Едук чувствовал, что еще мгновение - и он вопьется зубами, руками в мясистую шею старосты. Но, рожденного в тундре, его удерживала заповедь: все, что в чужом чуме, принадлежит хозяину. Нарты, тынзян, олень или будь это даже женщина. Ничего без спроса не должно браться.
«Тварь такая... С идолопоклонником связалась... Креста на тебе нет, безбожница... По кругу пущу в казарме...»
Едук вышиб дверь на улицу. Но и здесь не хватало воздуха. Не разбирая дороги, он бежал в лесотундру, бежал навстречу Уралу. Бежал до изнеможения. Он боялся остановиться. Он чувствовал, что, если остановится, его изнутри разорвет. Сердце не выдержит. И он бежал, бежал по бездорожью, выплескивая из себя горечь и обиду.

* * *

Однажды, через несколько лет, ему пришлось еще раз побывать в поселке. Дома Оксаны он не нашел. Остались одни следы пепелища. С таким же черным настроением он ходил вокруг, отшвыривая головешки.
И вдруг рядом увидел две крохотные елочки. На фоне черноты эти зелененькие создания природы показались ему такими беззащитными, что у оленевода защемило в глазах.
Нет, они должны жить, они не могут быть растоптаны чьим-то сапогом, как его судьба. Он вытащил из-за пояса топор с длинным черенком... Вскоре елочки были отделены от всего мира оградкой, сколоченной из старых досок крест-накрест, без гвоздей...
Едук стал замкнутым. Отпугнул людей от своего чума, реже стал приезжать. Начинал ворчать отец. В тундре нет лишних людей, да и растут они дольше, чем олени. Пора жениться. Не быть же, как оленю-кастрату, бесплодным. Любая девушка пойдет за его сына. Олени есть, голодной не будет, только бы детей исправно рожала. Вон из соседнего чума часто забегает к ним одна с брусничными щеками — теплая, мягкая. Всякую причину находит забегать. Но он-то знает, старый человек, для чего она бегает в их чум. От него лицо не прячет, платок зубами не прикусывает.
Если Едук упрямится, он поступит по-другому. И однажды, когда Едук в буран окарауливал стадо, старик не отпустил девушку из своего чума.
«Зачем одна мечешься по тундре, как куропатка. Одного человека и ветер с ног собьет. Вместе надо. Чум мой. Ложись к нему, грей постель. Плохого никому не дам сказать...»
Первенца отмечали шумно и радостно. Второй и третий ребенок получились. У старика не было конца радости. Ведь старуху давно к себе позвали предки. Теперь и ему к ней пора. Поделиться радостью.
Но в душе Едука осталась незаживающая рана. Иногда в душе ругал себя. Он чувствовал, но не понимал еще, что человек не может жить просто для еды и детей без своего духовного развития. Это зерно человеческой личности прорастила в нем Оксана, И эта боль мучительной неполноценности мешала ему почувствовать себя счастливым.

* * *

Весна взялась круто. С южной стороны нюремов почти сошел снег. Обнажились плешины и кое-где пятачки седого ягеля. В тундре узнали новое слово «план». Плановое землепользование—требовала новая власть. А это значит, надо искать новые пастбища на время отела. Едук умом понимал, что такая политика неправильна, но, как и все, не мог отказаться от традиционных родовых мест каслания.
И все же решено было провести разведку, найти места и перегнать оленей на другой берег Оби, к востоку. Старики говорили о богатых ягельных местах там, да боялись широкой Оби весной, боялись оторваться от Урала...
Упряжки остановили на последнем увале перед Обью. Внизу простиралась до бесконечности пойма, изрезанная протоками-морщинами. На заберегах моржами всплыли грязные осенцы. Великая река набирала силы для половодья.
Внизу сизой струйкой из-за тальника пробивался дымок. Оставив оленевода на увале, Едук помчал оленей вниз. Небольшая ферма была огорожена прутьями. Пахло свежим навозом и молоком. Ревели голодные коровы.
Едук распахнул двери избушки и чуть не споткнулся с порога о сепаратор. Из-за печи, стоявшей посредине избы, вышла девочка лет пяти и смело прошлепала босыми ножонками к незнакомцу.
«Ты чей? — уставила она темные немигающие глаза на оленевода. Осмотрела с любопытством широкий черный пояс с волчьими клыками, пощупала ножны. - Ты - лесной разбойник, — заключила она. — А я все равно тебя не боюсь. Маленьких не обижают. Понял? Меня звать Анна...»
«Анна, — удивился Едук, беря доверчивую девочку на руки и усаживая ее на коленях. — Почти совсем похожее слово с хантыйским «анки» — «мама», — подумал оленевод. — Как же такая маленькая девочка может быть мамой? Подождать надо», — и рассмеялся. Колокольчиком отозвался и смех девочки. Но вдруг она отшатнулась от гостя, отдернула свои ручонки и спрятала их за спину. Ее напугало бледное перекошенное лицо оленевода, который неожиданно впился глазами в рукомойник...
Едук не мог ошибиться. На рукомойнике висел рушник с вышитым красным петухом. Это рушник Оксаны! Он не раз вытирал им свое лицо, когда они на калданке добирались по протокам в поселок.
И снова с такой болью, с такой ясностью вспомнилась унизительная сцена в доме старосты, что, задыхаясь, Едук оторвал ворот у капюшона малицы.
«Скажи, Анна, а где анки-мама?» - схватил он испуганную девочку, прижимая к груди.
«На остров пошла за талом для коровок», - пытаясь освободиться, заревела девочка...
Перепрыгивая по осенцам, Едук выскочил на лед, покрывающий середину реки. Еще издали он увидел ее, в фуфайке, прихрамывающую, с ворохом молодого тальника на нарточках.
Почему она здесь? Почему так получилось? Он, только он во всем виноват. Почему не спросил посторонних людей, куда уехала Оксана?
Люди все знают. Они бы сказали. Нет, староста не мог, конечно, ее забрать с собой, как свой брюхатый чемодан. Она не согласилась быть продажной вещью, как олень или песцовая шкурка. «Человеком нельзя торговать - он хорошо сейчас вспомнил ее слова...
Оксана в недоумении приостановилась, хотела поправить на голове выбившийся пуховый платок, а потом, отшвырнув его в сторону, устремилась навстречу.
«Я виноват. Я знаю много своей вины... Я все равно тут тебя носил, — стучал в грудь кулаком Едук. — Но больше я не могу жить отдельно».
«Знаю, — глотая слезы, шептала Оксана, протягивая руки. - Но почему тебя так долго не было...»
Хрустнула льдина, молнией змеевито пробежала между ними трещина. И, почти соединившись, руки их стали отдаляться. Это было не в их силах. Хлюпала, хлюпала под ногами ледяная вода. Они оба шагнули в темную дымящуюся распадину, шагнули вместе. Они взялись за руки...

* * *

Женщина заправила под платок выбившуюся седую прядь волос, аккуратно сложила в целлофановую сумку кисть и краску. А я все вглядывался в ее лицо, лицо Анны, и хотел по ее чертам представить образ Едука и Оксаны. Но тщетно. Два лица в одном человеке не бывает. Анна была уже человеком своего времени.
А ели? Они и сейчас, обнявшись, шумят своими вечнозелеными кронами. О чем они шепчут?.. Иногда ненароком вспугнут юную парочку, разделившую тайну первого поцелуя.
Время, как ты скоротечно. Память, как долговечна ты своей горькой правдою.

Наверх

 

Дорогой мой человек

Очерк

 

Сентябрь 1955 года. Я вышел из столовой "Олений рог", где только что пообедал. Обед состоял из одного стакана компота, на который кое-как наскреб мелочи. От пронизывающего с осенней изморосью уральского ветра чуть не задохнулся. И ноги в тряпичных кедах завязли в мокром вязком песке.
— По "ресторанам" уже шастаем? — усмехнулся средних лет мужчина, насмешливо рассматривая меня и мою одежонку, которая не только для ресторана не подходила, а сегодня в ней в добрый туалет не пропустили бы. Густые русые волосы с небольшой сединой на висках, открытое лицо. Но больше всего удивляли голубые, слегка навыкат глаза, в которых постоянно играли "чертики". Они как бы завораживали, понимали и раздевали тебя. С этого дня и началась наша дружба с дядей Володей Ницинским. Скоро полвека будет.
Началась дружба на разных возрастных погонах: один салага, которому только-только 15 лет исполнилось, другой — фельдмаршал: голодавший, воевавший, испытавший — бывший зек 501-й стройки. С годами возрастные понятия стирались, поскольку за плечами и я нес свою котомку со своей судьбой. Но что примечательно и необъяснимо: я до сих пор не могу назвать дядю Володю по имени и отчеству, так же как и его супругу, тетю Аню. И при каждой редкой встрече мы радуемся друг другу и бываем весьма откровенны.
А в тот осенний день случилось следующее. Дядя Володя не стал церемониться с "джентльменом", который в "ресторане" побывал, а буквально поволок меня к себе. Не то дом, не то общежитие с аркой - у хозяев одна комнатка.
— Бросай, твою мать, всю стирку, — обратился он к тете Ане. — Давай корми студента. Да шевелись ты... Что тыкаешься, как будто мухоморов переела...
— Замолчи, бесстыжая рожа! — отвечала тетя Аня. — Хоть бы студента постеснялся… А как тебя звать? Юра?.. Так вот, Юра, слушай этого болтуна, матершинника, твою мать...
Тетя Аня в "бархатном" слове тоже не отставала... Если меня вначале это шокировало, то в дальнейшем даже понравилось. И мы с их племенником Сашей (который со мной поступил в педучилище) слушали дуэль из русского народного фольклора. Победителей обычно не было. Брань не злобная, а как бы составная для эмоций и для связок.
Тетя Аня — исключительная хозяйка. Пока шла домашняя перебранка, она за несколько минут уже начистила картошки. Даже с корявых клубней умудрялась одной тонкой беспрерывной лентой снять кожуру.
Огромная сковорода, свиные поджарки, а сверху крупными кольцами оленья колбаса. Ох, этот запах, этот приют, эта бескорыстная русская душа!
- Ну, давай! — дядя Володя налил нам с тетей Аней портвейна, а себе водки. — Это можно. Я же видел, как ты после своего "ресторана" дрожал на ветру. Знаешь, это как блоха, которая прыгает с плеши на задницу: и там пусто и здесь голо...
В дальнейшем я заметил, что дядя Володя просто так в одиночку водку не пил. Ему нужна была компания, общение. Если он иногда перебирал "на производственном посту, - по его словам, - по производственной необходимости, жертвуя своим здоровьем", - то к этому был и соответствующий тост:
— Поехали. Сегодня, завтра, каждый день — да капля губит человека. Вселись дух праведный, выселись неверный...
Иногда выстраивал свою науку по питью:
— Прежде, чем пить, надо научиться закусывать. Если нет денег на закуску — выбрось из головы и не подходи к прилавку с водкой.
Работая в ремстройконторе, дядя Володя был видным человеком в Салехарде. Сколько женщин к нему приходило со своими жалобами по жилью. Тетя Аня, мне думается, даже и ревновала его, почему и устраивались семейные дуэли. Но я много раз видел дядю Володю на работе. У меня такое впечатление сложилось, что он знал каждый дом, квартиру и каждое бревно или доску в Салехарде. Выслушивал справедливые и несправедливые жалобы, но никогда не повышал голоса. А чаще всего вставал из-за стола своей конторки и приглашал недовольную:
— Пойдемте вместе разберемся. Что-то вы не то говорите, насколько я знаю вашу улицу и ваш дом. - И по отношению к женщинам я никогда не слышал от него крутых выражений.
Шли годы. Время потекло, как из дырявого ведра вода. Незаметными стали дни и месяцы... Я пытался написать об этом человеке. Знал, что в нем, кроме внешнего, привычного в общении, сидит другой человек, глубоко обиженный и навсегда раненный… И не смог. Не было туда доступа, не было и желания самого героя бередить свою душу.
Но однажды я застал дядю Володю дома за книгой. Он плакал! Меня это настолько поразило, что я стоял в дверях, словно парализованный. В статье писалось о его фронтовой группе партизан-разведчиков: как и где они воевали и персонально что это были за люди.
С этого времени дядя Володя в семейной компании начал петь белорусские песни, как будто, наконец, вспомнив откуда он и зачем он.
Всю жизнь не о себе заботился, а о ближнем. Верил или верит ли он в Бога, я не знаю. Но от христианских заповедей не отступал.
Когда с тетей Аней собирались в отпуск в Белоруссию, то дядя Володя незаметно от супруги давал нам с Сашей список салехардских женщин. При случае, если будем голодны, то к кому можно зайти с такими позывными: "Мы от дяди Володи" - и три стука.
Принимали нас гостеприимно. С возвращением из отпуска эта семейная чета умудрялась при всех дорожных неудобствах привезти мешок отборных яблок, свинины, орехов. Не для себя — для нас.
Я и сейчас ношу чувство вины и чувство неоплаченного долга перед этими людьми.
Видимо, сострадание к ближнему — не всякому дано, но только не дяде Володе. Бог видит и дарует таким людям любовь и вкус к жизни.
Хотя дяде Володе скоро исполнится 80 лет, но у него острая до всякой мелочи память, по-прежнему в глазах бегают "чертики". Только вот ноги... немало они испытали нагрузок на фронте и в зоне.

Наверх

 

И друг, и боль - ты, мой Ямал!

 

...Трудно выразить чувство благодарности создателю этого музея Григорию Сергеевичу Пузыреву, ветерану педагогического труда, отдавшему Обскому северу 43 года жизни и источники плодотворной работы

"Ступени роста", журнал "Ямальский меридиан", № 4, 1994г.

 

— Здравствуйте, молодая зеленая поросль! Поздравляю вас с началом первого учебного семестра! — прихрамывая, он строго прошел по одной половице к кафедре.
Так начался для многих из нас 1955 учебный год в Салехардском национальном педагогическом училище. Первым трудовым годом в этом педучилище был он и для самого Григория Сергеевича Пузырева, который с инспектора школ Ямало-Ненецкого окроно был переведен заместителем директора училища.
И так уж случилось, что с этого времени, куда бы меня судьба ни забрасывала, я многие годы был связан с этим человеком. Имею цель в своем откровении не характеризовать Григория Сергеевича — эта задача была бы слишком самонадеянной, а рассказать о нем, как он воздействовал на формирование наших взглядов, поступков, а иногда изумлял или поражал в своей целеустремленности.
Что представляло педучилище в те годы? По дисциплине и внутреннему распорядку это, пожалуй, больше напоминало гимназию. Многие из нас здесь оказались сразу же после семилетки. И мы, подростки, нуждались не только в общей заботе, но и в организации нашего свободного времени, дисциплине.
Вот здесь-то Григорий Сергеевич выступил не только как завуч, учитель истории. Он внимательно следил за развитием каждого из нас. Не пропускал ни одного спортивного соревнования, концерта, вечера, подготовки к празднику. Его старенький фотоаппарат "Киев" беспрерывно "отщелкивал" победителей соревнований. И все это самолично оформлял на стендах.
Удивительно, за что бы он ни брался - все доводилось до логического конца и высокого профессионализма. Те же фотоснимки. Они как бы прослеживают историю педучилища в этот период.
Именно по ним можно судить, чем жило педучилище. Иногда мне приходится встречаться со своими однокашниками. Вспоминая, достают они обычно свои альбомы — и чего там только нет. И как дороги для каждого из нас сегодня эти снимки. Конечно, автором многих из них был Григорий Сергеевич.
Сегодня многие могут обратить внимание: на фоне голого места, песчаной пыли здание педучилища утопает в зелени. Здесь прекрасное содружество всех северных пород деревьев и кустарников: ель, лиственница, береза, ольха, ива, краснотал, рябина...
Зачинателем осушения территории педучилища и озеленения опять же был Григорий Сергеевич. Вместе с нами он на дрезине весной и осенью отправлялся в путь по "сталинской" железной дороге за саженцами.
В педучилище много внимания уделялось музыкальному образованию, особенно, когда появился новый преподаватель Олефир. Вот тут-то для осуществления задуманного, постановки оперы "Запорожец за Дунаем", понадобилась вся твердость характера нашего завуча.
Участились читки приказов, поименное перечисление тех, кто и когда не был на репетициях... Происходило это примерно так. Дежурные выстраивали группы строго по отведенным местам на втором этаже. Когда гул стихал, по лестнице слышался скрип туфли на прихрамывающей ноге. Иногда мы думали, что Григорий Сергеевич закладывает в обувь бересту.
- Приказ по Салехардскому национальному педагогическому училищу! - Затяжная пауза. Тишина становилась угрожающей. А потом... зачитывались параграфы. Иногда их в одном приказе доходило до десяти. Это даже не приказы, а тезисы по вопросам дисциплины, учебы, поведения каждого из нас, общих задач педучилища и многое другое...
В общем, в этот год запело все педучилище, начиная с самого директора Вениамина Александровича Карса. Заиграл струнный оркестр, в котором насчитывалось около сорока музыкантов. Сам же Григорий Сергеевич избрал в опере роль старого казака, который вечером созывает широким жестом в круг казаков и казачек и приглашает их к песням и танцам. Немного спустя, а вернее с 1965 по 1969 годы, судьба снова свела меня с Григорием Сергеевичем. Я был назначен директором Овгортской школы-интерната нового типа, он в это время работал школьным инспектором Шурышкарского района. Учеба и наставничество продолжились. Заведующим районо работал Михаил Григорьевич Сологубов. Эти два человека очень удачно дополняли друг друга и в инспекторскую проверку школ отправлялись, как правило, оба на лошадях по зимнику. Частенько заставали нас врасплох.
И что тут начиналось! Несмотря на ужаснейшую тесноту в интернатах (иногда средняя уплотняемость воспитанников доходила до 2,5 человека на кровать — на две кровати малышей укладывали по пять человек), в спальнях тем не менее все равно наводился блеск, кто-то начинал приводить в порядок свою хилую личную библиотеку, как мог прихорашивал свой класс. Некоторые не без основания боялись этих проверок до трясучки в коленях.
И Сологубова, и Пузырева многие учителя в районе называли "ходячей
энциклопедией". А это действительно было так. Овгорт—Мужи связь держали два раза в день по рации с позывными " Ар-хэ-дэ-о" — "Яр-цэ-зэ-е". Однажды мне нужно было найти нормативы по обеспечению одеждой и обувью воспитанников интерната. И привычным было обращаться по всем вопросам в районо. Тем более что Овгорт - это самая дальняя глубинка (120 километров от центра) с вечной проблемой транспорта.
- Ар-хэ-дэ-о! - запросил я. - Дайте консультацию по нормативам... - Сухо и лаконично из Мужей последовал ответ Григория Сергеевича:
— Яр-цэ-зэ-е! Откройте сборник приказов Министерства просвещения (тут же был назван номер сборника, год издания, страница и с какой строки читать сверху)...
— Как меня слышите? — требовал голос. Боже, это все равно, что вызов на дуэль.
- Шум идет, сплошной шум... Ничего не слышу, ар-хэ-дэ-о, - и рванул в школу. Сборники кипой лежали на полках. Который из них?
Такими молниеносными ответами Григорий Сергеевич просто убивал нас.
Обширность знаний распространялась далеко за чисто педагогическое понятие. В одну из проверок истопник не пришла в школу. Всю ночь протапливали печи инспектор и директор сырыми дровами. Многому научила эта ночь. Вывод был сделан один - топить печи только сухими дровами. Чтобы и экономическую выгоду доказать, на следующий день были нарезаны брусочки всех пород деревьев: березы, лиственницы, ели. Брусочки взвесили, а потом я их положил на печь сушить. Пролежали они с месяц, снова взвесил и данные передал в районо. И тогда был поставлен вопрос о двухгодичном запасе дров не только для здания школы, но и всем учителям.
Или позднее, когда я работал в редакции местной газеты. Возник однажды спор, какого веса бывает пыжьян (обычно 250-300 г). Григорий Сергеевич пригласил к себе домой, взял папку с вырезками местной газеты, нашел статью, где красным карандашом было подчеркнуто, что на озере Варчато в таком-то году, такого-то числа выловили особь пыжьяна более пяти килограммов!
В то время я иногда думал: эрудиция - это что, дар или труд? На этот вопрос ответ дает в своих воспоминаниях ветеран педагогического труда, многие годы проработавшая завучем Мужевской средней школы и тоже воспитавшая достойную для себя смену Антонина Федоровна Криволапова:
"Григория Сергеевича Пузырева я знаю с 50-х годов, ближе - с 1961 года, когда он начал работать инспектором Шурышкарского района. Окончив сначала факультет русского языка и литературы учительского института, потом исторический факультет Тюменского пединститута, занимаясь постоянно самообразованием, Григорий Сергеевич был эрудированным инспектором... Всегда старался внести какую-то "живинку" в работу школ района. Поддерживал творческие находки учителей, знал каждого в лицо.
А как Григорий Сергеевич неравнодушен к книге! Он имел самую богатую библиотеку в районе. Только большая советская энциклопедия старого издания в 50-ти томах постепенно увеличилась чуть ли не в два раза, так как все новое из периодических изданий вклеивалось в соответствующие тома...
Очень много интереснейшего материала собиралось в отдельные папки... Словом, почти по любому вопросу можно было получить в этом доме материал, совет". - Так вспоминает заслуженный учитель об инспекторе.
Скрупулезность и точность - это неотделимые черты характера Григория Сергеевича. От него совершенно невозможно было услышать, что где-то примерно произошло или приблизительно было... В то же время он не обходился в общении без иронии и юмора.
Работая в согласии с Сологубовым, они однажды изобрели некий дневник, назвав его "Курья-Марья". Сюда входили ляпсусы из школьных сочинений, самих учителей, нелепые выражения в приказах. Вот некоторые образчики:
"Кирила Петрович умел разговаривать на собачьем языке". "Во сколько раз 36 учеников больше 3 лопат". "Учитель подвел итог пищеварительного тракта". "Непрерывный стаж работы в школе по беременности и родам составляет у завуча школы...15 лет".
До 1975 года работал Григорий Сергеевич инспектором Шурышкарского района. А потом в пенсионном возрасте — еще один трудовой стаж на общественных началах: длительная изнуряющая работа, хождения, переписки, сбор материалов до открытия местного историко-краеведческого музея длилась 11 лет. Иначе не назовешь, как огромный подвижнический бескорыстный труд.
Сам же Григорий Сергеевич на открытии музея 6 марта 1986 года признался, что это была мечта его жизни.
Первого января Григорию Сергеевичу исполнилось 75 лет. Выехать на празднование к нему в Подмосковье в город Александров не каждый смог. Но в эти дни о нем тепло вспоминали в его родном музее друзья, знакомые и бывшие выпускники.

1995 г.

Наверх

 

 
Все тексты в нашей библиотеке предназначены только для личного использования.
Любое коммерческое использование текстов категорически запрещается.
Все права защищены. 2005-2009
Контактная информация