Визитная карточка Ямала
Карта Ямала
Ямал в лицах
Боги Ямала
Высказывания о Ямале
Города Ямала
Животный мир Ямала
История народов Ямала
Литература Ямала
Мангазея "ЗЛАТОКИПЯЩАЯ"
Музыкальные инструменты
Народы Ямала
Народная медицина ненцев
Образование на Ямале
Обычаи, обряды, традиции
Освоение Ямала
Писатели Ямала
Праздники тайги и тундры
Происхождение ненцев
Птицы Ямала
Растительный мир Ямала
Реки Ямала
Скульптура народов Ямала
Стихи о Ямале
Традиционная одежда ненцев
Фольклор Ненцев
Цветы Ямала
Экология Ямала
Ягодные россыпи Ямала
МАНГАЗЕЯ ЗЛАТОКИПЯЩАЯ

 

Памяти Карпова Александра Анатольевича, губкинского писателя,
энтузиаста и подвижника от краеведения

Составитель: Бренто Тамара Николаевна, главный библиотекарь Губкинской ЦБС


Мангазея – русский город 17 века, расположенный на Севере Западной Сибири, на реке Таз, являющейся частью так называемого Мангазейского морского хода. В 1619 году плавания по этому ходу были запрещены, с целью преградить доступ западноевропейским компаниям к богатым пушниной районам Сибири. Мангазея возникла в 1601 году, как опорный пункт для продвижения русских в глубь Сибири. Она быстро приобрела торгово – промышленное значение, жители ее вели меновую торговлю с местным населением, сами занимались охотой, рыболовством, скотоводством, судоходством, ремеслами. В Мангазею приезжало много русских купцов, привозивших отечественные и западно - европейские товары и вывозивших пушнину.
Крупное экономическое значение Мангазея сохранила до 1640-х годов. С середины 17 века в связи с истреблением пушного зверя в этих местах и перенесением пушного промысла дальше на Восток Сибири значение Мангазеи как торгово–промышленного и ремесленного центра стало падать. Мангазея была оставлена населением, а ее гарнизон переведен на Енисей в Туруханское зимовье, на месте которого был заложен город Новая Мангазея (ныне г. Туруханск).

//Большая советская энциклопедия в 30 т.-. Т. 15.- Москва. - 1974.- С 315


ВАЖНЕЙШИЕ СОБЫТИЯ В ИСТОРИИ МАНГАЗЕИ. ДАТЫ

1600 г. – к устью реки Таз послан отряд под командованием князя Мирона Шаховского и стрелецкого головы Данилы Хрипунова с предписанием поставить острог, для того, чтобы енисейскую и мангазейскую самоядь привести под государеву царскую руку и ясак с них ежегодно собирать. Дальнейшая судьба этого отряда неизвестна.

1601 г. – в район реки Таз послана вторая военная эскпедиция под предводительством князя Василия Массальского и боярина Савлука Пушкина. Был заложен острог Мангазея, в котором они стали первыми воеводами. Постройка воеводского двора в Мангазее – самого раннего строения.

1604 г. – построена первоначальная крепость в Мангазее.

1606 г. - в Тазовский город (Мангазею) прибыли воеводы Давыд Жеребцов и Курдюк Давыдов. Воеводская власть на северо- сибирской земле была установлена окончательно.

1607 г. – начато строительство Давыдовской, Ратиловской, Успенской, проезжей Спасской и Зубцовской башен. Построены городские крепостные укрепления.

1609 г. – в Амстердаме голландский торговый агент Исаак Масса издал географический чертеж Мангазеи, на котором были показаны церкви, воеводский двор и хозяйственные постройки.

1616 г. – Тобольский воевода Куракин сообщил в Москву, что немцы нанимали русских провести их от Архангельска в Мангазею.

1619 г. – запрещение Мангазейского морского хода (поморским крестьянам запрещалось ходить из Карского моря в Обскую губу и под страхом смерти показывать дорогу иностранным кораблям).

Крупный пожар в Мангазее, город выгорел дотла.

1626 г. – составлен «Росписной список» Мангазейского города», который был переслан в Сибирский приказ. Реставрация здания Успенской церкви – главного храма города.

1627 г. – расцвет Мангазеи, в Мангазее зимует около 700 промышленников «опричь новых приходцев».

конец 20-х гг. XVII в. – в Мангазее основана церковь Макария Желтоводского (или храм пресвятых отцов и чудотворцев Михаила Малеина и Макария Желтоводского).

1629-1632 гг. – на воеводство в Мангазею приехали из Москвы боярин Григорий Кокорев со свитой и дворянин Андрей Палицын. Внутренняя междоусобица и открытый разрыв между воеводами. Поражение воеводы Андрея Палицына (он отступил на Енисейский волок).

с 1633 г - Сибирский приказ стал назначать в Мангазею только одного воеводу, которому теперь одному принадлежал воеводский двор и вся власть в городе.

в 30-е гг. XVII в. начался упадок Мангазеи. Причиной тому явилось истребление соболя в этом районе, а также освоение более удобных путей на север Сибири.

1641 –1644 гг. – в Мангазею не приходили караваны с хлебом. В городе наблюдался голод.

1642 г. – грандиозный пожар в Мангазее, выгорел почти весь город.

1645 г. – последний крупный пожар в Мангазее.

1654 г. – ограбление пономарем Троицкой церкви Алексеем Антоновым кладовой Мангазейской церкви Макария Желтоводского.

1655 г. – по сообщению воеводы И. Саблина, в городе осталось на зимовку от 700 до 1000 звероловов.

60-е гг. . XVII в. – появился культ святого мученика Василия Мангазейского, который стал местным церковным патроном. К гробу святого, находящего в Мангазее стали стекаться толпы верующих, это не помогло восстановить былое могущество Мангазеи, практически прекратилось развитие ремесел и производства.

1672 г. – стрелецкий гарнизон по указу царя покинул город Мангазею и с реки Таз перебрался в Туруханское зимовье. Здесь был построен новый город – Новая Мангазея (нынешний Тухуханск). Старый город, оказавшийся вдали от новых торговых путей, заброшенный людьми, пришел в упадок. Мангазея просуществовала недолго, но она явилась значительной вехой в продвижении русских на восток.

Наверх


 

ПРОДВИЖЕНИЕ РОССИИ НА ВОСТОК.
ОСВОЕНИЕ СИБИРИ В X
VII В.

Освоение Сибири в XVII в

Мангазея златокипящая
Мангазея златокипящая

В последней четверти XVI века Русское феодальное государство, разоренное опустошительными воинами, нуждавшееся в притоке валюты, приступило к массовому освоению земель, лежащих восточнее Уральского хребта, где еще в предыдущем столетии побывали московские войска, установившие, правда, эфемерное, их подчинение Руси. Через немногим более полстолетия движение, известное в литературе как походы «встречь солнцу», завершилось на берегах Тихого океана включением в состав государственных территорий Руси гигантской страны, превосходящей ее самое в несколько раз. Эта страна не только была пройдена из конца в конец, но частично использована под посевы, лесные промыслы, добровольно или по принуждению заселена тысячами людей, многие из которых, уходя за Урал, спасались от крепостного права.
На путях освоения и в судьбах «зауральской государевой землицы» значительную роль играла Мангазея, славившаяся своими богатыми пушными промыслами. В эпоху закрепощения крестьян на Руси на какое-то время она превратилась в прибежище для всякого рода обездоленных людей - тех, кто не вынес насилия и гнета феодалов и царской казны, ушел в далекую Сибирь. Мангазейский воевода Дмитрий Погожев так определил социальный облик мангазейцев: «В Мангазею же, - писал он в Москву, - приезжают, бегаючи из Мезени и Пустозера крестьяне и с ними всякие люди от государе-вых податей, а иные от воровства и от своей братии - от всяких долгов».
Но Мангазея - это не только прибежище крестьянской вольницы. Она - организатор далеких походов в неведомые тогда земли. Особенно значительна ее роль в развитии арктического мореплавания. Мангазейский морской ход - это первая широтная полярная магистраль, связавшая русское Поморье с сибирскими pеками Обь, Таз и Енисей по Печорскому и Карскому морям через волоки Ямальского полуострова. По сохранившимся скудным историческим сведениям, этот морской ход стал известен на Руси еще в конце XV - начале XVI веков. В крестьянских актовых записях того времени упомянуты морские поездки на реку Обь как что-то привычное. А, следовательно, начались они несомненно намного раньше, чем показано в официальных документах. Во всяком случае, в Новгородском сказании «О человецех незнаемых в Восточной стране», датируемом концом XV в., достоверно названы земли восточнее Обской губы. По данным новгородского книжника, их населяли ненецкие племена под именем молоканзен. Это слово при написании несколько искажено и произведено от слова Монгазея или Мангазея, что на коми-зырянском языке означает «землю близ моря» - Мангазейского моря, Обской и Тазовской губ. Уже в те годы известны были и более восточные территории. На европейских картах того времени устойчиво изображалась страна Банд - местность в районе двух речек Баих, впадающих в р. Турухан, левый приток Енисея.
О плавании поморов на р. Обь по Мангазейскому морскому ходу часто писали агенты иностранных компаний, в 50-е годы XVI в. проникшие на Русский Север. По их свидетельству, русские мореходы настолько хорошо изучили эту дорогу, что могли безошибочно провести за известную плату западноевропейские корабли в Обское устье, откуда можно было, поднявшись по р. Обь, попасть в Китай. В то же время русские источники молчат о плаваниях в Мангазею, потому что, во-первых, документов об этом сохранилось немного, а во-вторых, царская администрация, в руках которой находилась вся подобная переписка, очевидно, не придавала походам поморов на р. Обь большого значения. Известны всего лишь два документа, касающиеся Мангазеи. Один - это челобитная жителей Мезени с просьбой разрешить поездки в Мангазею, точнее царский указ в ответ на эту челобитную. Указ царя Бориса Годунова датирован январем 1600 г. Он «милостиво» даровал поморам промышлять на pеках Пур, Таз и Енисей и регламентировал завоз туда русских товаров. Подтекст этого указа довольно определенно говорит, что в конце XVI в. поморы систематически плавали на р. Таз, оставаясь на мангазейских промыслах по три и больше года.
Второй документ - неофициальный. Это - недавно обнаруженная на Пинеге местная летопись. В ней есть известие о походе в Мангазею усть-цилимца Юрия Долгушина, пинежанина Смирного и литовского пленного, имя которого не названо. Пинежский летописец утверждает, что Долгушин с товарищами первым «проведал» туда дорогу.
Поход начался осенью 1597 г. Перевалив через Урал, поморы зимовали в городке Надыме, стоявшем на одноименной реке, впадающей в Обскую губу. Вероятно, городок Надым, упомянутый также и в других документах, до постройки города Мангазеи играл роль важного опорного пункта на Обском севере.
Благополучное плавание от Надыма на реку Таз поморы совершили в навигацию 1598 г.
За год до этого Борис Годунов, от имени царя Федора Ивановича, послал на pеки Пур, Таз и Енисей разведочную экспедицию на четырех судах, поставив во главе ее думного дьяка Федора Дьякова. Экспедиция отправилась из Тобольска по Обской и Тазовской губам и возвратилась в Тобольск в 1599г. В Москву Дьяков прибыл зимой 1600 г. По сохранившимся известиям, думный дьяк собрал в Мангазее не только первую десятинную пошлину с поморских промышленников, но и ясак - с местного населения. Вероятно, его доклад царю сыграл роль катализатора в окончательном определения государственной политики по отношению к Мангазее, так как весной 1600 г. из Москвы направились первые мангазейские воеводы со стрелецкими войсками, набранными в Тобольске и Березове. На судах «мангазейской поделки» - кочах, воеводы - князь Мирон Шаховской и стрелецкий голова Данила Хрипунов - ехали «с поспешанием». К августу военная экспедиция достигла Обской губы, но дальше «по морю» пройти не смогла. Суда, попавшие в бурю, выбросило на берег. Попытка пройти по осенней тундре встретила со-противление ненецких племен, восставших против посланцев московского царя. Разгорелся бой, во время которого Шаховской был ранен, а несколько стрельцов убиты. Дальнейшая судьба первой военной экспедиции в Мангазею вообще не известна. Дошли ли воеводы до Таза или нет, вернулись ли с дороги - об этом документы молчат. Возможно, таких документов и не было, и поэтому, не дождавшись вестей, старшие в Сибири тобольские воеводы, по приказу Бориса Годунова, летом следующего года послали на Таз вторую военную экспедицию, поставив во главе ее князя Василия Масальского-Рубца и боярина Савлука Пушкина. Она была в два раза многочисленней - 200 стрельцов, литовцев и казаков, вооруженных затинными пищалями (пушки среднего калибра). Масальский и Пушкин прибыли на реку Таз осенью того же года. Об их деятельности сохранились довольно скудные сведения. На посту мангазейских воевод их сменили Булгаков и Елчанинов.
В 1606 г. в Тазовский город (Мангазею) прибыли Давыд Жеребцов и Курдюк Давыдов. Воеводская власть на огромной северо - сибирской земле была установлена окончательно, хотя, судя по сохранившимся сведениям, пересланным в Москву самими воеводами, мангазейская вольница лишь вре-менами считалась с воеводскими порядками, нарушая их при каждом удобном случае.
Из наиболее примечательных событий следует отметить и запрещение в 1619 г. Мангазейского морского хода. Поморским крестьянам запрещалось не только ходить волоком из Карского моря (рекой Мутной) в Обскую губу (рекой Зеленой), но и под страхом смертной казни показывать дорогу иностранным кораблям. Считается, что царский двор тем самым подчеркнул свое отрицательное отношение к доступу западноевропейских торговых компаний на сибирский пушной рынок. Однако не меньшее значение имело желание центральной и сибирской царской администраций остановить крестьян, которые, пользуясь труднодоступным морским путем, безвестно исчезали в мангазейской тайге и тундре, спасаясь от кабалы помещика и казны. Мангазейский морской ход стал опасен особенно в те годы, когда начались обратные побеги «работных людей» от непомерных тягот при строительстве волоковых дорог от Сургута на Маковский острог и дальше на Енисей.
Запрещение пользоваться старой морской дорогой в Сибирь подорвало благосостояние слобод и крупных поселков Поморья. После 1619 г. захирели ранее процветавшие на этом торговом пути Усть-Цылимская слобода, Пустозерский острог и др.
Приказные документы весьма скупо рисуют жизнь самого города Мангазеи. Сохранилось до десятка «наказных памятей» мангазейским воеводам, кое-какие отписки воевод в Москву, «Росписной список» города, составленный в 1626 г. при князе Ефиме Мышецком, несколько таможенных книг, пересланных на контроль в Сибирский приказ, из которых только и можно черпать сведения о том, как и чем жила Мангазея. Архив города почти весь погиб в частых пожарах. Овеянный славой, легендарный, заброшенный в тундру среди кочевьев «кровавой самояди»( местных жителей) город, торговая столица Сибири, один из важнейших опорных пунктов древнерус-ского полярного мореплавания, город, сыгравшей выдающуюся роль в орга-низации землепроходческих экспедиций, по существу не имеет своей истории, очень важной для правильного понимания характера и особенностей первоначального освоения всей Сибири.
В таких обстоятельствах и возникла мысль о раскопках Мангазей-ского городища, хотя было несколько необычно прибегать к такому способу изучения характера и особенностей поздне- средневекового городского поселения. Как правило, историки медиависты обходятся письменными источниками. Необходимость археологического «вмешательства» диктовалась также тем, что Мангазея была почти единственным городским поселением на Русском Севере в зоне вечной мерзлоты, если не считать Пустозерский острог, возникший еще раньше, в конце XV в., но затем, по извечным причинам, заброшенный. Во второй половине XVI в. Пустозерский острог, как видно из Платежной книги 1574-75 гг., уже не существовал. Он возник как важный опорный пункт на северо-востоке Руси позднее, так и не превратившись до XVIII в. в городское поселение.

Белов М.И.
// Раскопки «Златокипяшей» Мангазеи.-Ленинград.-1970

Наверх


Причины возникновения Мангазеи

Мангазея - опорный пункт освоения Крайнего Севера, это типично русский, точнее северо - русский поздне-феодальный город в Сибири. И как таковой он прежде всего характеризовался средоточием ремесла и торговли. Его заселяли и подолгу оставались в нем торговые, промышленные и ремесленные («жилецкие») люди, пришедшие туда из разных концов Руси - из- под Москвы и Вологды, Холмогор и Пустозерска. Тобольска и Березова. На мангазейских рыбных и пушных промыслах немало было крестьян, бежавших от крепостной зависимости из глубоких районов Московского государства. В городе процветало сельскохозяйственное производство, потому что, несмотря на подвоз продовольствия, поступавшего по Мангазейскому морскому пути, его население нуждалось в развитии скотоводства. Кроме того, без свежей рыбы население рисковало обречь себя на эпидемию цинги, этого бича всех, кто жил на Севере. Воевода Г. Кокорев, испытавший трудности вместе со стрелецким гарнизоном и находившимися в крепости торговцами и промышленниками, говоря о кознях своего противника А. Палицына, назвал цингу типично мангазейской болезнью. «Осадили в городе в осаде, - извещал он царя Михаила Федоровича, - накрепко морить голодную смертью, ведая мангазейскую болезнь, что помирают многие люди без свежей рыбы циножною болезнею».
В культурном слое всех мангазейских срубов найдено огромное количество рыболовных принадлежностей, свидетельствующих о развитом рыбном промысле. Нам встречалось иногда до 60-70 деревянных поплавков, некоторые из них мечены буквами алфавита. Здесь же, как правило, лежали и рыболовные грузила, представляющие из себя камень, обвязанный берестой, а некоторые из них помещались и крепились в центральной части кольца. Удивительно, что сохранились пряденные сети в удовлетворительном для экспонирования виде, а также всевозможные рыболовные крючки от маленьких до значительных размеров. Крючки больших размеров предназначались для ловли осетровых, жучки (позвонки) которых сохранились в немалом количестве.
В документах часто упоминается о рыбной ловле, как промысле. Посадское население Мангазеи ежедневно поставляло воеводским семьям свежую рыбу. Конечно, каждый житель города по мере сил и возможности занимался рыбной ловлей; даже священники в церкви Троицы имели свои снасти, так как мы нашли в подклетях этого храма поплавки и грузила. Иногда встречались целые небольшие склады рыболовных принадлежностей, в частности, на воеводском дворе и в ремесленном комплексе.
Второе место после рыбной ловли занимало скотоводство. Городище и его окрестности богаты сочными травами и поэтому для разведения домашнего скота здесь всегда существовали благоприятные условия. И, действительно, документы неоднократно сообщают о домашних животных и выпасках, расположенных на пустыре между крепостью и посадом. Кости коровы, овцы, свиньи и домашней птицы попадались довольно часто.
Специфические черты полярного городского поселения ярче всего проявились в характере транспортных сообщений Мангазеи. В самом городе существовала конная езда, о чем говорят находки конной сбруи. Однако главным видом зимних транспортных сообщений была нартенная гоньба. Судя по обнаруженным в раскопках частям нарт, распространение получили два их вида: нарты легковые и грузовые. На грузовых нартах совершались дальние поездки на соболиный промысел, а также в Туруханск, на расстояние 250-300 верст, на покрытие которых уходили 3-4 дня. Грузовые сани представляются большими транспортными сооружениями. Иногда их полозья достигали четырех с лишним метров длины. В устройстве их бросаются в глаза фигурные копылы в форме объемной втулки с большим отверстием для продевания крепящих полозья поперечин. В раскопках найдено две лары легких и тяжелых нарт и довольно приличном состоянии. Без труда их можно реконструировать и выставить для обозрения в музейную экспозицию.
Ездовая сил - это олени и реже - собаки. Последних в Мангазее было, очевидно, не мало. По подсчету Л. Палицына, только за несколько месяцев вооруженной схватки воевод на посаде погибло 200 соболиных собак. Однако ездовые собаки упоминаются не часто. В упряжке ходили олени, они и являлись главной ездовой силой. Им удалось раскопать резные костяные части оленьей упряжки, которые сами по себе представляют искусно сделанные костяные украшения.
Массовым видом передвижения являлись лыжи, главным образом спортивные и промысловые. Представляют известный интерес известные крепления на лыжах, выполненные в форме колодки, поднимающейся над ступней и в виде ступни. Через нижние отверстия обувь крепилась берестяными ремешками, потому что к бересте плохо пристает снег.
В летнее время основным средством передвижения был водный транспорт. Здесь использовались прибывшие в Мангазею с Руси кочи - большие палубные суда до 40т грузоподъемности и 90 т водоизмещения. Размеры их по длине 19—20 м, по ширине 5—6 м. Из Обской и Тазовской губ они совершенно свободно проходили по р.Таз. Для отстоя их использо-вались pp. Осетровка и Ратиловка. Известны случаи, когда кочи плавали и вверх по реке Таз к Енисейскому волоку. На небольшие расстояния по внутренним водным системам использовались карбасы, каюки и иногда струги.
Для нас наибольший интерес представляли древнерусские морские суда - кочи. Из документов известно, что из Тобольска и Березова в Мангазею проходило от 20 до 25 таких кораблей ежегодно. В вымостках мангазейских усадьб, в интерьерах построек - повсюду встречались кочевые детали. Составилась довольно значительная коллекция судовых частей. Пока единственная. Она насчитывает два форштевня, один длиной 5,5 м, одну килевую балку (киль состоял из двух половин: нижней, трущейся, и верхней, к которой крепились «матёрые набои» - кокоры), перо кочевого руля, два не разрушенных бортовых набора, множество расшитых досок бортового набора, многие из которых по 5 м длиной и 20-30 см шириной. Все судовые детали и доски выполнены исключительно из соснового дерева отличной сохранности. Часть их доставлена для экспонирования в Ленинградский музей Аркти-ки и Антарктики.
Венчает коллекцию графическое изображение кочей, стоявших на р. Таз против Мангазеи. выполненное неизвестным автором на двух сосновых корабельных досках. Доски лежали в культурном слое воеводского двора, датируемом 1601 годом. Пока это - единственное изображение древнерусских полярных морских судов, ходивших в Мангазею. Сейчас по материалам наших находок для музея Арктики и Антарктики по реконструкции автора этих строк, выполнена модель коча в 1:60 натуральной величины. Реконструкция еще незавершенна до копии, так как продолжающиеся раскопки дают вес новые и новые данные, иногда существенно меняющие наши старые представления о коче.
Хотелось бы отметить находку поморских компасов - солнечных часов, по которым древнерусские мореходы водили свои суда в Студеном море. Всего найдено 3 компаса. Два из них изготовлены из кости. Они состоят из циферблата, поделенного на 12 частей. Корпус - овальной формы. В центре, где расположен циферблат, имеется углубление и штырек к которому прикреплялась проволочка, идущая от крышки. Тень падала от проволочки на циферблат. Судя по небольшому размеру, поморские компасы имели широкое распространение. От третьего компаса сохранился лишь медный циферблат с 12 делениями.
В большом количестве мы находили судовые гвозди и скобы. Одним словом, массовые находки предметов морских судов не только помогут охарактеризовать довольно высокий уровень мореплавательной культуры русских, но уже сейчас дают возможность определить Мангазею как один из важных торговых городов Руси и Сибири, сыгравший значительную роль в развитии арктического мореплавания. Они обогащают уникальными материальными памятниками наши скудные до сих пор сведения о древнерусском судостроении и о характере и возможностях самого полярного судоходства.
Раскопки «Златокипящей» Мангазеи это важный этап в изучении русских феодальных городов не только Сибири и Севера но и всей России.

Белов М.И.
// Раскопки «Златокипяшей» Мангазеи.-Ленинград.-1970

«Мангазея, - писал известный полярный исследователь академик В.Ю. Визе, - обширная область, привлекавшая морских промышленников своими богатствами, лежащая к востоку от низовьев Оби и связанная с морем, была известна русским под названием Молгонзея, по имени жившего здесь ненецкого племени».
Он же приводит рассказ пинежан (поморов) Левки Шубина и Фомки Борисова о путешествии по Мангазейскому ходу: "От пролива Югорский Шар до устья реки Мутной (Западная Се-Яха) резвого хода день да ночь. А река Мутная невелика, можно перебросить камнем. Шести тонные кочи двигались по ней с прибылой водой и бечевой 20 дней. Затем грузы перевозили пять дней на паузках до волока. Через волок полверсты перебирались при помощи воротов в озеро, из которого вытекает река Зеленая (Се-Яха). Она меньше Мутной, по ней десять дней шли до Обской губы, по Тазовской губе до устья Таза два дня и две ночи, которую переваливали за день. От устья Таза до Тазовского города (Мангазеи) - двое суток".
В 1600 году туда был послан князь Шаховской с сотней казаков. "В расстоянии одного дня пути, по ту сторону Пура - реки ненцы напали на отряд Шаховского, убили тридцать казаков, а князь Мирон ушел ранен, а с ним 60 человек казаков" (из грамоты царя Бориса Годунова князю Василию Масальскому).
На второй год Масальский с отрядом в 200 казаков и стрельцов пошел на Мангазею. "А велена им в Мангазее, на Тазовском устье, поставить острог, для того, чтобы мангазейскую и енисейскую самоядь привести под государеву высокую царскую руку и ясак с них ежегодно збирать".
Так в 1601 году возник острог Мангазея, а Василий Масальский и Салук Пушкин стали в нем первыми воеводами. Вслед за казаками хлынули купцы, и острог превратился в крупный торговый город - главную базу ясачных операций не только в районе Таза, но Енисея и Лены.
В начале XVII века каждый взрослый ханты, манси, ненец должен был платить ежегодно пять соболей. Ненцам приходилось покупать соболей в Мангазее, только с конца XVII века им разрешили заменять каждого соболя шестнадцатью песцами.
В 1621 году в Московскую казну поступило 12710 соболиных шкурок и 110 бобровых, иногда вывоз соболей составлял 100 тысяч штук.
И зашумела Мангазея, "златокипящая царева вотчина". Город рос со сказочной быстротой. За полуторасаженной стеной с пятью сторожевыми башнями стояли две церкви, воеводский двор, съезжая изба, таможенная изба, пороховой и винный подвалы, два магазина, гостиный двор с двадцатью лавками, торговые бани, амбары, тюрьма и государев кабак для продажи вина и меду. Жило в нем 2000 людей.
В первой половине XVII века через Мангазею ежегодно проходило 600-700 промышленных людей и 100-150 судов.
Русское государство проявляло прозорливость и в соблюдении своих стратегических интересов в этих далеких краях. Московский двор понимал, что корабли иностранных захватчиков, под видом купеческих судов могут пройти на Обской Север, где русские не имели тогда морского флота для защиты своих владений.
В 1616 году Тобольский воевода Куракин сообщил в Москву, что немцы нанимали русских провести их от Архангельска в Мангазею. В 1619 году был издан приказ "Заказ крепкий", запрещающий ходить морем в реку Обь. На берегах Югорского Шара, на Ямале сооружались специальные заставы. Теперь купцы должны были ехать через Уральские горы, спускаться по Оби и, проходя цепь острогов, попадать этим путем в Мангазею.
Запрещение морского пути определило окончательно экономический крах Мангазеи. С 1641 по 1644 год не было караванов с хлебом. Начался голод. В 1643 году был большой пожар. Многие обитатели города - казаки, промышленники, торговые люди ушли на Восток. В устье реки Турухана образовалась новая богатая ярмарка мехов. Старая Мангазея сохранялась до 1672 года. А русские люди шли с Таза на Енисей, с Енисея на Лену и дальше по великому пути к Тихому океану...
С упадком Мангазеи возросла роль нижнеобских городков: Березова, Собской заставы и Обдорска.

Патрикеев Н.
// Ямал: страницы былого.- М.- 1995 г.- 100 с

Мангазея - сибирский пушной Клондайк, заслуженно пользовалась славой "златокипящей государевой вотчины". Археологические раскопки ее остатков, погребенных под слоем трех веков, начатые в 1968 году экспеди-цией профессора М.И. Белова, позволили извлечь на свет удивительную историю этого старинного города русского Севера.
В конце XVI в. на мысу реки Таз существовало небольшое торгово-промысловое поселение. В 1601 году в нем нашел приют отряд казаков под командованием воевод М. Шаховского и Д. Хрипунова. Началось строительство государева острога, которое было закончено летом с приходом вто-рого отряда.
Самым интенсивным периодом жизни древнего города были 1607-1630 годы. Сбор ясака и добыча пушнины стали главными хозяйственными делами жителей. В Мангазее широко развивались ремесла - литейно-металлургическое и косторезное. Торговые связи города выходили далеко за пределы России. Большую роль сыграла Мангазея в деле освоения новых земель. Именно отсюда была открыта Якутия, обследованы районы нынешнего Норильска и полуострова Таймыр.
Упадок, а затем и опустение Мангазеи было вызвано рядом причин. Город оказался в стороне от основных торговых путей, в слабо заселенном русскими районе. Над ним нависла также угроза захвата восставшими само-дийскими племенами. Основные пушные промыслы передвинулись к Тунгуске и Енисею. Между ними и Мангазеей стояло Туруханское зимовье, постепенно приобретавшее все большее значение. В 1672 году мангазейские воеводы переехали туда и стали строить Новую Мангазею (Туруханск).
Успешные исследования Мангазейской историко-географической экспедиции 1968-1970 и 1973 годов позволили ученым шаг за шагом восстановить неповторимый облик исчезнувшего города, его историю, определить этапы застройки, установить время подъема и упадка города. Теперь мы знаем, как выглядели дома, церкви, хозяйственные постройки Мангазеи, какими были стены кремля, гостиный двор, мощеные улицы. Мы знаем, какова была материальная культура тех, кто населял Мангазею, чем занимались ее ремесленники - литейщики и косторезы.

Мангазея (к 25-летию с начала археологических исследований). –
Календарь знаменательных дат Тюменской области на 1993. Тюмень. 1992

Наверх


Мангазея – путешествие в глубь веков

В 1601 в нашем крае возник первый в мире заполярный город, прозванный за свои богатства «златокипящей государевой вотчиной». Караваны судов со всей Руси подходили к его гостеприимным причалам. Случалось, завозили иностранные товары. На гостином дворе были найдены чашки из китайского фарфора, амфоры с надписями на латинском языке, печати амстердамской торговой компании. Стремились сюда заморские купцы, да не могли попасть: еще Иван Грозный настрого запретил иностранцам ездить в Сибирь, за Уральские горы. Вот и прибегали они к посредничеству россиян.
Манили пришельцев местные сказочно богатые пушные промыслы. Отсюда ежегодно вывозились на Русь около полумиллиона соболей! Неслыханная роскошь, потому что в то время соболь ценился дороже золота.
Сейчас этого города нет. Существовал он всего 70 лет. В 1672 г. из него ушли последние жители. Постепенно мертвый город разрушился. Пыль веков занесла его некогда шумные улицы. Город ушел под землю, порос травами и кустарником. Узнать, что здесь когда-то жили, люди, можно только по торчащим из обрыва бревнам былых построек. Но исчезают и эти последние немые свидетели: река, размывая берег, уносит их прочь. Поэтому мы сможем совершить только воображаемое путешествие. Помогут нам археологи, раскопавшие город.
Экскурсию в глубь веков мы начнем у небольшого поселка Сидоровск Красноселькупского района Ямало-Ненецкого округа Тюменской области. Здесь, в одиннадцати километрах к северу, и находился этот город. Перед нами среди бескрайних просторов тундры внезапно открывается березовая роща. Кое-где темнеют редкие ели, кедры, лиственницы, на фоне которых красиво золотятся свежие срубы городских построек. Город раскинулся на высоком мысе, образованном рекой Таз и мелкой речушкой Осетровкой. Издалека виден деревянный: кремль. Пять его башен соединены толстой крепостной стеной. Самая высокая, высотой в одиннадцать метров, Спасская башня стоит посередине, и через нее мы про¬ходим в кремль. Ворота украшены резными узорами. а над шатром башни задорно реет маленький флажок. На каждом из трех ее этажей стоят пушки. Впрочем, несмотря на грозный вид, стреляли из них редко.
На территории кремля разместился двухэтажный дом воеводы. Здесь стоит съезжая изба, где хранятся государевы казна и бумаги. Рядом приютилась стрелецкая сторожка. В центре видна величавая многоглавая церковь Троицы. Управлял городом и жил в кремле воевода. Среди многочисленных, быстро сменявших друг друга воевод были знатные московские князья и бояре. Но славу городу принесли простые русские люди, населявшие посад.
Посадом называлась торгово-ремесленная часть города, расположенная возле кремля. Строился посад по плану. На семи его улицах стояли жилые дома (их было более пятисот), баня, кабак, ремесленные мастерские, две церкви, часовня. Жители города хорошо знали косторезное, гончарное, портняжное, литейное дело. Были мастерские для изготовления оленьей упряжи, рыболовной снасти, топоров, лыж, украшений. Делали даже шахматы и детские игрушки. Высокие каблуки городских модниц ничем не уступали современным. Словом, жизнь в городе била ключом. Сохранились даже формочки для изготовления фигурного домашнего печенья.
Постоянными покупателями были местные жители - ханты и ненцы, простодушно дивившиеся на незнакомый для них мир средневекового города. Но по мере возрастания алчности купцов, стремившихся добыть пушнину любой ценой, вплоть до насилия и обмана, простодушие северян сменялось протестом. Они осаждали город, убивали и брали в плен сборщиков дани. История города клонилась к закату.

Пиманова Л.А.
//Земля открытий.–Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во.-1993.–224 с.: ил

Мангазея: быль и небыль

Город Мангазея, который называли «златокипящей» царской вотчиной, приносил баснословные доходы царской казне от пушного промысла и торговли.
В царскую казну шло огромное количество соболиных шкурок, которые очень высоко ценились. И все-таки роль Мангазеи абсолютно неправильно ограничивать только пушным промыслом. Мангазея сыграла огромную роль в освоении сибирских территорий, прежде всего севера Сибири, а также в развитии русского арктического мореплавания, потому что город стал центром большого административного района, Мангазейского уезда. Там были воеводы, управлявшие всеми видами хозяйственной деятельности, выполнявшие многочисленные административные регламентации: сбор пошлины, таможенные сборы, выполнявшие судебные функции и т.д.
Влияние Мангазеи простиралось до реки Лены, отсюда отправились специальные экспедиции. Именно мангазейцы проложили речной ход в Енисей. Они шли вверх по реке Таз, по системе притоков Енисея, потом добирались до устья Енисея, где были богатые зверобойные промыслы морских животных, прежде всего моржей, конечно, добывали и пушнину. В Енисей проходили также и морских путем в обход Ямала большими судами, но так или иначе, роль Мангазеи балы очень велика. Открытие и освоение Таймырских земель, Енисейского устья, реки Лены – все это заслуга мангазейских служилых и так называемых «гулящих» людей (землепроходцев). Они были разведчиками. Вслед им шли регулярные казачьи и стрелецкие соединения, административные власти. Роль такого форпоста и играла Мангазея. Кроме того, Мангазея долгое время была и единственным морским портом Сибири, связанным с Северным и Ледовитым океаном, куда сходилось очень много разных путей. Речные пути сюда вели из Тобольска, через Верхотурье.

Старков В.Ф.
//Ямальский меридиан- 2000.- №4.-С.16-19

Легенды и были северного Эльдорадо

Е. Вершинин,
кандидат исторических наук


Первыми, кто на свой страх и риск стал совершать промысловые экспедиции за Урал, в низовья Оби, были жители Перми Вычегодской (предки коми-зырян) и русские поморы, научившиеся к ХVI веку плавать по Студёному морю. Сибирская пушнина - дорогостоящий и лёгкий товар - с лихвой окупала эти длительные и опасные путешествия. К сожалению, поморы-отважные мореходцы и суровые промысловики- не испытывали никакой тяги к перу, и поэтому их походы в страну «молгонзеев» в первой половине ХVI века окутаны плотным туманом загадок и предположений. Тем не менее, у нас есть основания утверждать, что к середине 16 столетия поморы уже прочно освоили морские и сухопутно-речные пути в устье Оби и далее - на Пур и Таз. Ряд свидетельств об этом содержится в записках практичных англичан, которые, установив с 1553 года торговые отношения с Московией, жаждали проникнуть в Сибирь и Китай.
По среднему течению Таза в ХVI веке проживали предки современных энцев, именовавших себя monkansi. Свою местность они называли, «Monkansi ja», что, собственно, и означает «земля монканси». Отсюда русское название «Мангазея», под которым сначала подразумевали географическую территорию, а затем выросший на берегу Таза легендарный заполярный город.
Экспедиции промышленников (так в те времена называли промысловиков) с Русского Севера в земли Мангазеи начались до похода Ермака и продолжались после. В 1617 году торговые и промышленные люди вспоминали перед мангазейскими воеводами: «Ходят де они с Пинеги и с Мезени и с Двины морем, которого лета льды пропустят, в Монгазею для промыслов своих лет по 20 и по 30 и больше - на Пустоозеро и на Карскую губу на волок…».Что это был за путь, о котором говорили поморы, и как они его проходили? Для нашего современника этот маршрут окажется просто поразительным. В 1623 году его подробно описал пинежанин Леонтий Шубин, находившийся в составе экспедиции, которая летом 1601 года на четырёх кочах (всего 40 человек) вышла из Холмогор. Путь кочей лежал на восток вдоль побережья Ледовитого океана, через пролив Югорский шар к западным берегам полуострова Ямал. Примерно в средней части Ямала существовала уже хорошо известная поморам речная (с использованием волока) дорога в Обскую губу. Однако в первое лето Шубину и его товарищам не удалось дойти до Ямала - «потому что были ветры встрешные и льды великие». Пришлось промышленникам войти в Печору и зазимовать в Пустозерске. В июне следующего года кочи отправились в дальнейший путь и, достигнув Ямала, подошли к реке Мутной (Сё-яха). Речка эта была настолько мелкой, что груженые кочи не могли войти в неё, хотя их осадка не превышала 1 м. Пришлось дождаться с моря «прибылой воды», а затем 20 дней тянуть суда бечевой до волока. Для преодоления системы мелких озёр Ней-то и сухого волока до озера Ямбу-то (русские называли его Зелёным) кочи приходилось разгружать, запасы опять же тянуть на лодках и переносить на себе. Через сухой волок кочи перетаскивали с помощью воротов-2для того, что людей было мало». Из озера Зелёного вытекала одноимённая речка, «меньше Мутные реки да и мельче», но впадающая в Обскую губу. До последней промышленники шли ещё 10 дней. В Обской губе кочи наконец развернули паруса и при попутном ветре дошли до устья Таза за 3 дня. Этот же северный ветер позволил судам подняться по Тазу до только что возникшего города за двое суток. Весь путь от Пустозёрска до Мангазее занял три месяца.
Впрочем, при благоприятной ледовой обстановке из Поморья на Таз можно было попасть за одну навигацию (3-4 месяца). Бывали и исключительно тяжелые походы, когда полярная зима заставала промышленников на ямальских волоках. Тогда прихо¬дилось бросать кочи, «метать животишка и запасы на пусте» и на лыжах пытаться выйти к Обдорску.
Был и другой, более древний, чем через Ямал, путь в низовья Оби. Назывался он «чрезкаменным» и проходил по Печоре, ее правому притоку реке Усе, а далее по системе мелких речек и волоков через перевалы Северного Урала выводил к Оби. Почему-то утвердилось мнение, что промышленники, идущие чрезка¬менным путем, оставляли кочи на Печоре и двигались дальше на мелких судах (обласах, набойных лодках). Между тем, как бы нам сейчас это ни казалось невероятным, кочи перетаскивались и через горные перевалы Урала.

Государева заморская вотчина

Сразу после похода Ермака московское правительство взяло дело колонизации Сибири в свои руки. К концу XVI века госуда¬рева «высокая рука» добралась и до Северо-Западной Сибири. Столичные приказные дельцы были неприятно удивлены, когда получили сведения, что между низовьями Оби и Енисея московские подданные давно промышляют соболей и торгуют с аборигенным населением. Более того, зырянские и поморские торговые люди поставили, оказывается, в землях самоедов свои городки и, прикрываясь царским именем, собирают на себя дань с местного населения. В 1598 году была организована правительственная разведочная экспедиция в район Мангазеи. Вое¬водам Верхотурья, где должны были строиться суда для экспедиции, указывалось расспросить «тамошних людей, в каких судех мошно в Мунгазею и в Енисею ходить». Видимо, в результате этой разведки в 1600 году Москва приняла решение об основании в устье Таза государева острога.
На основе немногих сохранившихся источников события, связанные с основанием города Мангазея, можно воссоздать следующим образом. Во главе отряда из 100 тобольских и березовских служилых людей были поставлены князь Мирон Шаховской и голова Данила Хрипунов. Летом 1600 года тобольская часть отряда на одном коче и трех коломенках (вид речного судна) двинулась вниз по Иртышу и Оби и прибыла в Березов. Там в спешке местными казаками строились 4 морских коча. Опоздав со всеми сроками навигации, отряд Шаховского на 5 кочах и 5 коломенках отправился, наконец, дальше. Сразу же сказалась плохая подготовка экспедиции, так как кочи оказались «малы и не крепки, а в коломенках морем не ходят». Почти все историки, писавшие об основании Мангазеи, ошибочно утверждают, что Шаховской вышел в Обскую губу. Между тем, как следует из его же от¬писки, отряд не прошел по Оби далее Пантуева городка. Что это за городок? Остяцкий Пантуев городок — это Пандухарден (по-самоедски) или Воксар-ваш (по-остяцки), и располагался он на правом берегу Каменной (левой) Оби, в 20 верстах от устья и 80 верстах от Обдорска. Где-то в районе этого городка три коча по¬терпели крушение, а коломенки с продовольственными запасами прибило к берегу и залило водой.

Укрепления г. Мангазеи

Может, другой воевода на месте Шаховского повернул бы обратно. Но князь Мирон Михайлович был упрям. Он решил про¬должить путь к Тазу зимней дорогой на самоедских оленях, для чего послал гонцов к князю Василию, остяцкому властителю 06дорского края, формально уже принявшему русское подданство. Василий Обдорский нанял для сопровождения экспедиции «кунных самоедов» князца Нили, но одновременно вступил в «изменную думу» с воинственными тундровыми самоедами (юраками), кочевавшими вдоль южного побережья Обской губы. Зимой русский отряд вышел в путь. Запасы везли на оленьих упряжках, служилые люди шли на лыжах. Уже за Пуром отряд подвергся нападению тундровых самоедов, стрелков из лука «скорых и гораздых». Потерпев в этом бою поражение, потеряв 30 человек убитыми и какую-то часть запасов, раненый Шаховской с остальными казаками спаслись, «падчи на оленей душей да телом» (последнее выражение эквивалентно нашему «в чем мать родила»). Историки до сих пор ставят под сомнение основание Мангазеи отрядом Шаховского. Между тем имеется подлинный документ 1663 года, свидетельствующий об успешном завершении похода. Документ этот — челобитная якутского казака Лазаря Аргунова, в которой он, среди прочего, перечислил «службы» своего отца. А отец его, березовский атаман Савва Аргунов, находился в отряде Шаховского и, видимо, не раз в семейном кругу вспоминал, как «самоядь их на тундре многих служилых людей побили и запасы их все отгромили, и после того оне до Мангазеи шли, голод и всякую нужду терпели и, пришед в Монгазею, самоядь в аманаты (заложники) поймали и к шерте их привели и город поставили». Правда, город, вопреки наказу, был заложен не в устье Таза, а на 200 верст выше по течению. Строительство Мангазейского острога началось, очевидно, весной—летом 1601 года, так как в начале осени в Мангазею на кочах прибыли новые воеводы с отрядом в 200 казаков. Князь же М. М. Шаховской, основатель Мангазеи, пережил Смутное время в России, бывал еще на многих государевых службах и умер в 1632 году.
Возникновение на Тазе города с воеводской администрацией и таможенной службой вызвало естественное недовольство частных промышленников. В 1607 году мангазейские воеводы докладывали в Москву, что «в мужиках, во всех торговых и промышленных людях, великая шатость, хотят государю изменить и над острогом... с самоедью и с остяки вместе промышлять». На хмельных пирушках старые «мангазейщики» с обидой кричали, что «государю в Мангазее збираетца казна великая, а наперед де сего, как Мангазея была не за государем, и тем владел неведомо хто, шло то все к торговым и промышленным людям». Впрочем, разговорами дело и ограничивалось. Приходилось приспосабливаться к новым порядкам.
В первой трети XVII века Мангазея была «златокипящей», и если под золотом понимать драгоценные шкурки соболей, лисиц и бобров. Каждый год ранней осенью десятки частных кочей бросали якорь у Мангазеи, и шумный промысловый люд (около 1,5 тыс. человек) оставался зимовать в городе. Весной расходились по промыслам, которые все дальше и дальше отодвигались на восток. Большинство промышленников уже не оставались в тазовских районах, а на мелких судах через волок переходили на реку Турухан, где с 1607 года вырастал соперник Мангазеи — Туруханское зимовье. Отсюда пути сибирских «зверобоев» лежали на правые притоки Енисея — Нижнюю и Подкаменную Тунгуски. Один промысловый сезон занимал, таким образом, несколько мы лет, а сама жизнь в тайге была довольно опасной. Например, в конце 1620-х годов эвенки Нижней Тунгуски начали в массовом порядке истреблять мангазейских промышленников, брать штурмом и сжигать их зимовья.
Насколько оправданными были тяготы длительного пути и риск собственной жизнью? Представление о количестве соболей, проходивших через Мангазею в годы расцвета, дают сохранившиеся книги десятинного сбора (каждый десятый соболь с частного промысла взимался в казну). Расчёты показывают, что в 1624 году в Мангазею было доставлено с промыслов 68120 соболей, в 1625 году - 81230, в 1628 году - 103330, в 1630 году - 80000. Необходимо, правда, учитывать, что под «соболями» скрывались и другие пушные звери, чьи шкурки в определённом отношении приравнивались к шкурке соболя. Надо думать, что и в предшествующие годы размах добычи «мягкого золота» был ничуть не меньше. Доказано, кстати, что десятинный сбор с частных промышленников давал государственной казне намного больше пушнины, чем ясачный сбор с аборигенов Мангазейского уезда.
Поток торговцев и промышленников был тем живым нервом, благодаря которому существовал город Мангазея. До 1625 года он не имел постоянного гарнизона. На годовую службу сюда присылали по 50 казаков из Берёзова и Тобольска. С 1625 года переведённые в Мангазею служилые люди и их семьи составили большую часть постоянных жителей Мангазеи. К ним относились подьячие местной приказной избы и церковный причт. Собственно горожан («жилецких людей») в Мангазее было совсем мало.
Первоначально Мангазея возникла как четырёхугольный, наспех срубленный острог. В 1607 году воеводой Жеребцовым был «зарублен город Мангазея». Что даёт повод некоторым историкам вести отсчёт «городской» жизни Мангазеи с этой даты. Это неверно. Собственно, при Жеребцове была переделана, расширена и усовершенствована укреплённая часть Мангазеи. Городом же в понимании XVII столетия, то есть центром самостоятельного уезда, Мангазея стала уже в 1603 году, с приездом первых воевод непосредственно из Москвы. В 1625 году общая длина городовых стен составляла 280 м, а площадь внутри них- около 4000 м2
Деревянный мангазейский кремль имел 4 глухие башни по углам и с южной стороны одну проезжую (Спасскую) башню, достигавшую в высоту 12 м. Над башнями возвышалась Троицкая церковь, построенная в первые годы существования Мангазеи. За городовыми укреплениями быстро вырос посад - с жилыми домами, Гостиным двором, лавками, амбарами, банями, кабаком. Главные улицы мостились досками (часто с разобранных кочей), от пристани к Гостиному двору вела лестница. Вся архитектура города, вместе с десятками стоявших у Мангазеи судов, казалась сказочным миражом арктической лесотундры, видевшей ранее только кочующие чумы самоедов…
Жизнь Мангазеи уложилась в сроки человеческой жизни, и судьба её была такой же скорой на взлёты и падения. В 1619 году московское правительство официально запретило Мангазейский морской ход из Приморья в Обскую губу через Ямал. Инициатором этого запрета был воевода из Тобольска - стольного града Сибири- князь И.С.Куракин. Человек без кругозора, Куракин знал о настойчивых попытках европейцев отыскать морские пути в Сибирь и опасался, что они используют опыт поморов. Правительство царя Михаила Фёдоровича, обладая весьма смутными географическими познаниями насчёт северных берегов своей страны, положилось на мнение Куракина и указало: «Чтобы никакой человек тем заповедным путём из большого моря окиана в Мангазейское море, ни из Мангазейского моря в большой окиан никто не ходил». Запрет вступил в силу, и уже в середине XVII века, со смертью старых кормщиков, Мангазейский морской ход стал окутываться туманом легенды. Впрочем, не исключено, что однажды, как бы подтверждая правоту Куракина, берега Обской губы увидели паруса незнакомого корабля, пришедшего с «моря-окиана». В. Страленберг, пленный шведский офицер, находившийся в 1709-1722 годах в Сибири, слышал от одного 80-летнего жителя Тобольска удивительный рассказ. Тот поведал, что видел в своё время у жителей Туруханска (Новая Мангазея) ружья, шпаги и другие предметы, взятые с голландского корабля, который потерпел крушение в Тазовской губе. В Туруханске же ещё в начале ХХ века на церковной колокольне висел старый голландский колокол с латинской надписью, на которой был указан 1616 год. Можно припомнить, что при археологических раскопках Мангазейского городища была найдена голландская свинцовая пломба с надписью «Amsterdam ander Halest», которая не нашла убедительного объяснения. Кто знает, может, и плыл когда-то по водам Мангазейского моря неизвестный историкам голландский корабль… Это тоже одна из легенд Мангазеи.

Закат северного Эльдорадо


Запрещение морского хода не ослабило поток промысловой колонизации Мангазейского уезда, чьи условные границы отодвинулись далеко за Енисей. По-прежнему поднимались по Тазу частные кочи с сотнями промышленников и торговцев. Только строились и снаряжались эти суда уже за Уралом, в Верхотурском и Тюменском уездах. Речной путь по Иртышу и Оби в Обскую губу стал основной магистралью, связывающей Мангазею с Большой землёй. Были в этом пути и свои выгоды. Кочи теперь строились более вместительные, а хлеб закупался здесь же. В Сибири.
В 1630 году Мангазее пришлось пережить так называемую «воеводскую смуту». В начале XVII века в каждый сибирский город назначалось по два воеводы с одинаковыми полномочиями. В случае враждебных отношений между ними такая практика значительно дезорганизовывала всё местное население. На мангазейской земле в смертельной вражде столкнулись «товарищи» по воеводству Андрей Палицын и Григорий Кокорев. Забросив дела управления, они вербовали себе сторонников и ловили случай побольней уколоть соперника. Город разделился на две партии, и зимой 1630 года дело дошло до вооружённых столкновений. Кокорев укрылся за городовыми стенами и обстреливал сторонников Палицына, за которыми была посадская часть. Последние, в свою очередь, периодически штурмовали городовые укрепления. Поскольку на стороне Палицына оказалась большая часть промышленников, то Кокорев из зловредности приказал при начале ледохода обстреливать кочи. Спасти удалось лишь 5 судов, остальные пришлось бросить, и их раздавило льдом. Всего с обеих сторон было убито 12 человек, не считая получивших ранения. Такого бурного «воеводства» не видел, пожалуй, в то время ни один город России.
А через несколько лет после этих событий начался закат Мангазеи. Десятилетия безжалостной эксплуатации пушных ресурсов сделали своё дело: от Таза до Енисея «соболь испромыслился» на средний Енисей был открыт южный путь, более безопасный, чем плавание по бурному Мангазейскому морю. В 1630-е годы началось освоение «великой реки Лены». И промышленники, совершая гигантские шаги в широтном направлении, ушли на восток.
Последние 30 лет существования Мангазеи овеяны грустью запустения. В 1642 году город пережил сильный пожар. В это время над Мангазеей встал призрак голодной смерти. Дело в том, что каждый год хлебные запасы для гарнизона и церковных служителей доставлялись на казённых кочах из Тобольска. И так уж случилось, что из трёх караванов с хлебом, отправленных в 1641-1643 гг., ни один не дошёл до Мангазеи. Летом 1642 года из Тобольска вышел караван, состоявший из одного торгового и трёх казённых кочей. На одном из них отправлялся к месту новой службы дьяк Григорий Теряев. Ехал дьяк в Сибирь не по своей воле, в качестве наказания. Незадолго до того пожадничал Теряев и отобрал всякими неправдами поместья у татарских мурз Алатырского уезда. У южного побережья обской губы три коча потерпели крушение. Люди с тонувших судов «плыли и брели на берег на вёслах и на досках и на баркасах», коч Теряева выбросило на песчаную косу. Через две недели судно удалось снять с мели и 70 человек, погрузившись на него, отправились в дальнейшее плавание, которое продолжалось всего один день. Сильный северный ветер снова выбросил коч на пустынный берег. На этот раз снять судно с мели не удалось. Бедственным положением отряда воспользовались самоеды-юраки, которые 8 недель держали его в осаде. Наступила зима. Отряд двинулся к Мангазее «нартным ходом», отбиваясь от частых нападений самоедов. Воинственным кочевникам тундр удалось, в конце концов, «отгромить» нарты с продовольствием и ружьями, после чего они успокоились. Дьяк с семьёй, казаки и промышленники шли к Мангазее, умирая от голода. На глазах Теряева умерли две его дочери и племянник. Уже продвигаясь по Тазу, ели собак, оленью шкуру из-под лыж и своих мёртвых спутников. Теряев умер за полтора перехода до Мангазеи: «Из всех в Мангазейский город…людей пришло и приволокли человек с двадцать».
В это время в мангазейском гарнизоне числилось 25 стрельцов. Но в самом городе редко когда оставалось больше 20 служилых людей. Остальные находились в ясачных зимовьях, разбросанных на огромной территории от Таймыра до бассейна Нижней Тунгуски. Отчаявшись дождаться кочей, воевода П.М. Ухтомский решил весной 1644 года с наличными стрельцами перебраться в Туруханск. А семьи отсутствовавших служилых- бросить. Невозмутимым тоном воевода отписал в Москву: «Многим будет стрелецким жёнам с детьми голодом помереть, у которых мужья по службам, а на Турухан сбрести не могут». Но люди, чьей привычной едой стали «дерево сосна и трава борщ», выжили и дождались-таки хлебного каравана.
Может быть, все эти несчастья привели мангазейских жителей к мысли, что помимо общерусских городу нужен свой небесный защитник.Так начала зарождаться легенда о чудотворце Василии Мангазейском. В 1649 году в центре города из земли вышел край гроба, переломивший доску, по которой ходили в приказную избу. Неведомо каким образом могила стала приобретать ореол святости и пользоваться народным почитанием. Новоявленный чудотворец ещё не обрёл своего имени, а к нему уже стали обращаться в трудные минуты жизни с молитвами и обещаниями. Таинственным мощам жертвовали деньги и соболей, заказывали молебны. И выяснилось, что чудотворец может вылечить от разных болезней, вызволить из ледяной воды, отогнать хищников от соболиных ловушек и даже спасти от самоубийства, если человека одолеет «тяжкая злая кручина». За 20 лет стихийного почитания (над гробом была построена часовня) сложились культ и «биография» мангазейского святого. Легенда нарекла его Василием Федоровым, юношей, который в самом начале XVII века служил в Мангазее лавочным сидельцем у какого-то торгового человека и по навету хозяина был неправедно замучен воеводой. Сибирские церковные власти настороженно относились к народному культу и не спешили с официальной канонизацией. В 1670 году священник Туруханского Троицкого монастыря Тихон своим «дерзновением» вскрыл гроб с мощами Василия Мангазейского и торжественно перевёз их в монастырь.
Вслед за своим покровителем Мангазею оставили её последние жители. 14 сентября 1671 года воевода Д.Т. Наумов получил грамоту об оставлении Мангазеи и переводе её жителей в Туруханск. Переезд состоялся в 1672 году. До середины XVII века в Старую Мангазею, так стали называть это место, ещё приезжали на время сборщики ясака из Туруханска. А в следующем столетии только кочующие самоеды могли безошибочно указать редкому путешественнику, где расположен Тахаревы-харад - «разрушенный город».

Мангазея 400 лет спустя

В изучении Мангазее наступает новый этап. Предыдущий можно назвать научно-абстрактным, когда результаты исследований были известны небольшому кругу специалистов. Но знание прошлого края должно быть прежде всего неотъемлемой частью интеллектуального багажа современных его жителей. Русско-язычное население Северо-Западной Сибири, появившееся здесь со времён нефте- и газоразработок, слабо знакомо с историей региона, порой считает себя «чужим» и испытывает от этого определённый дискомфорт. Исследования и популяризация исторических знаний о «русской» Сибири заслуживают не меньшего внимания, чем изучение истории и культуры других народов ЯНАО и ХМАО. Не говоря уже о том, что в реальной жизни история всех народов региона тесно взаимосвязана.
В этом отношении руководство ХМАО, начиная с губернатора А.В. Филипенко, подаёт пример искренней заинтересованности в сохранении историко-культурного наследия региона, поддержки исследовательских работ и их популяризации в разных формах. При этом Департамент культуры ХМАО понимает, что историческое наследие порой невозможно искусственно «ужать» до рамок сегодняшнего административно-территориального деления. В свет вышло немало исторических работ, посвящённых Мангазее. Разработан и будет осуществлён проект «Русский коч в Западной Сибири». Целью которого будет воссоздание этого судна в натуральную величину и экспериментальные плавания по маршрутам Мангазейского хода 17 века..
В 2001 году русскому заполярному городу Мангазея-400 лет. По инициативе нефтеюганского Центра историко-культурного наследия летом 2001 года на Мангазейском городище планируется провести полевой научный семинар.
Администрация ЯНАО, на территории которого находится Мангазейское городище, также не остаётся равнодушным к юбилею старинного города и выделяет средства на его исследования. Параллельно с этим на территории ЯНАО вот уже несколько лет ведутся археологические раскопки Надымского городка, лежавшего на Мангазейском морском пути. . Несомненной заслугой администрации ЯНАО является создание в посёлке Красноселькуп (расположен на р.Таз, выше исторической Мангазеи) специализированного здания краеведческого музея, одна из экспозиций которого будет посвящена Мангазее.

//Вершинин Е. Златокипящая Мангазея// Родина.-2001.-№8.- С.44-49

Наверх


Географическое положение и климатические особенности местности, где расположено Мангазейское городище

Мангазея златокипящая
Мангазея златокипящая
Мангазея златокипящая
Мангазея златокипящая

Несколько слов о местности, где расположено Мангазейское городище. Это — нижнее течение реки Таз (66x36 с.ш. и 82x16 в.д.), в 8 км от современного небольшого поселка Сидоровск.
Бассейн реки Таз, где находилась Мангазея, остается одним из самых труднодоступных мест в нашей стране. Об этой реке до последнего времени малого знали, хотя ее длина 1400 км., площадь бассейна 150 тыс.км2 Длина отдельных притоков Таза превышает 300 км.
Сообщение по реке Таз осуществляется в летнее время на небольшом теплоходе. Таз - относительно глубокая река, до ледостава по ней ходят сухогрузные и нефтеналивные суда. Ширина реки в районе Мангазеи в межень достигает 0,6 км.; глубина фарватера, на близком расстояние подходящего к правому берегу, где расположено городище - 12—14 метров.
В районе Мангазеи река Таз замерзает во второй декаде октября, а вскрывается в первой декаде июня. Бассейн Таза по праву можно назвать краем без троп. Здесь преобладают озера и болота. Озер в бассейне реки насчитывается свыше 35 тыс. Основные транспортные магистрали – это реки. Течение — небольшое, спокойное. В августе Таз быстро мелеет, на плесах появляются многочисленные косы, песчаные гряды и осередки.
Путешествие к Мангазее осложняется и очень суровыми климатическими условиями. Зима в этих краях продолжается до 8 месяцев и характеризуется сочетанием большого числа дней с низкими температурами и ветром, т.е. отличается жесткостью погоды. Лето короткое, не более 3 месяцев, но летом бывают и жаркие душные дни, которые тяжело переносятся из-за обилия гнуса. Те, кто путешествовал по Сибири отмечают что такого обилия комаров не встречается больше нигде. Недаром в народе упоминают, что в бытность Мангазеи одно из самых страшных наказаний – наказание гнусом. Достаточно было 20 минут, чтобы обнаженный привязанный человек сошел с ума.
Бассейн Таза богат рыбой, причем, здесь, кроме щуки, окуня, налима, обыкновенны такие ценные породы, как муксун, пелядь, сиг, ряпушка, нельма. Нельзя не отметить обилие глухаря, рябчиков и тетеревов. Многочисленные озера - являются пристанищем водоплавающей дичи.
Берег городища подвержен сильным оползневым явлениям. По нашим инструментальным наблюдениям, ежегодно обваливается полоса шириной 2,5 метра. Обрушение происходит и за счет весенних паводков, и ледохода. По самым приблизительным подсчетам, сейчас старое городище разрушено на одну треть. Особенно пострадали его возвышенные части, расположенные на второй и третьей террасах (высота второй 8 м, третьей - 12 м). Здесь находились главные здания города, наиболее интересные для археолога и историка.
Почвы района Мангазеи - суглинистые, буровато-серые, мерзлые. За сезон вокруг городища почва протаивает на 2 м, хотя на самом городище многолетняя мерзлота остается в течение всего летнего сезона. Местами мерзлота располагается сразу же под дерновым покровом.
Городище находится в зоне сибирского редколесья. Главные виды древесной растительности — это ель и лиственница. Кое-где встречается кедр, сосны совершенно нет. С физико-географической точки зрения городище представляет собой небольшой оазис, выделяющийся в море карликовых берез несколько иным составом почв, древесной растительностью, дерновым покрытием, флорой. Большую его часть занимает березовая роща, а летом - высокая сочная трава, которая, впрочем, быстро отцветает.
Площадка, где раньше стоял город, ограничена с востока рекой Мангазейкой, впадающей в р. Таз, очень мелкой, но порожистой. Раньше река славилась своими рыбными богатствами. В нее заходили на нерест осетровые, а сама она называлась Осетровой. Ныне там водится щука, окунь, сорога и сырок.
С западной стороны к городищу примыкает Ратиловский ложок - высохшее русло одноименной речки, упомянутой на чертежах XVII в. Общий вид городища, если смотреть на него с юго-востока от песчаной намывной косы — развернутая на 70? треугольная фигура, расположенная на трех пойменных террасах. Протяженность береговой части вдоль р. Таз не превышает 270 м, вдоль р. Мангазейки - простирается до тундры на 200 м. включая сюда и далекую окраину города.
Археологическому изучению подверглась прибрежная полоса выборочными на окраинной и сплошными — в средней части посада раскопками. За два полевых сезона определены и исследованы: оборонительные сооружения Мангазеи, большая часть построек, находившихся в крепости, культовые здания, различные комплексы построек на посаде.

Белов М.И.

// Раскопки «Златокипяшей» Мангазеи.-Ленинград.-1970.

Наверх


Мангазейский морской путь

Сибирский коч. Мангазея златокипящая
Сибирский коч. Мангазея златокипящая

Задолго до петровских реформ жители Русского Севера, поморы, зарекомендовали себя непревзойденными мореходами, первооткрывателями многих полярных земель и главных морских трасс Северного Ледовитого океана.
В XVI веке поморские капитаны уверенно водили суда на Новую Землю, Шпицберген, в устья Оби и Енисея, а и 1648 году экспедиция Семена Дежнева впервые прошла проливом, отделяющим Азию от Северной Америки. О высоком уровне русской навигационной практики этого времени свидетельствуют составленные на севере России карты Баренцева и Карского морей.
В первой половине XVII в. русские мореходы открыли и активно использовали четыре основные трассы в Баренцевом и Карском морях, берущие свое начало в Белом море (ходы, так назывались они в Поморье): Мангазейский морской ход, Новоземельский ход, Енисейский ход и ход Грумаланский.
Путь в Сибирь - Мангазейский морской ход, был наиболее сложным. Название это связано, по одной из версий, с летописным племенем малконзеев, некогда обитавшим в этих краях, от него же пошло и море Мангазейское, которым поморы называли Обскую и Тазовскую губы. Еще в XVI веке поморские первопроходцы основали городок, на месте которого в 1601 году был построен город Мангазея, игравший большую роль в дальнейшем освоении севера Сибири. Не случайно европейские картографы непременно отмечали его на географических картах континента.
Мангазейский морской ход был морским не в полной мере. На отдельных участках пути он проходил по рекам и озерам, а при пересечении полуостровов Канин Нос и Ямал - по сухим волокам. Существовал и другой вариант хода - южный, по рекам и волокам связывал он Мангазею с Тобольском.
Ход - это целый комплекс навигационного обеспечения, включавший в себя самый рациональный, укороченный маршрут, оптимальное время выхода в плавание, обеспечение береговыми знаками, морскими картами, лоциями и особого вида судами. Стремились максимально сократить время плавания, чтобы избежать встречи с ледяным заслоном у полуострова Ямал. Путь из Архангельска до Мангазеи занимал примерно пять недель. С учетом этого, к ямальскому волоку суда должны были подходить не позднее чем на Успеньев день (14 августа) или, в крайнем случае, на Семенов день (1 сентября). Задержки в пути приводили к тому, что суда были вынуждены поворачивать на зимовку в Пустозерск
Продолжением этого хода был путь в низовья Енисея. На русской карте Севера, изданной в 1612 году в Голландии Исааком Массой, намечены основные пути Мангазейского морского хода, продолженного далее до Енисея по протокам Худосей и Малая Баиха, соединенным сухим волоковым путем.
Иноземцы отмечали не только хорошее знание местной навигации русскими капитанами, но и отменные ходовые качества их судов, легко обгонявших новейшие западные корабли. В основе Северорусско¬го флота лежал коч - единственный в то время тип морского судна ледового класса. Название этого судна происходит от новгородского "коца" - ледовая защита и связано с его важнейшим конструктивным приспособлением - "шубой льдяной", т.е. второй ледовой обшивкой, расположенной в районе ватерлиний. Это важнейшая особенность судна. Вторым его отличием был корпус яйцеобразной формы, наиболее удобной для выжимания на поверхность при ледовом сжатии.
В зависимости от конкретных условий эксплуатации кочи имели несколько модификаций. Из распространенных речей поморских кормщиков, записанных в Мангазее в 1616 году, видно, что кочи делились на два основных типа: малые и большие. "От Архангельского до города, из Колмогор и с Пенеги ходят они в Мангазею в малых кочах, а в Енисейское устье и большими кочами".
Мангазейский морской ход и речной вариант Енисейского хода обслуживался малыми кочами. Облик этого судна передают четыре рисунка, вырезанных на деревянных предметах, которые были обнаружены при раскопках Златокипящей Мангазеи.
Интересное описание малого коча приводит в своих записках голландский ученый Николае Витсен, который назвал его "круглым судном" из-за яйцевидного корпуса и отсутствия далеко выступающего киля. Такая конструкция давала судну немало преимуществ: оно легче перемещалось по каткам на волоках, не заваливаясь набок; благодаря высокой осадке не боялось мелководий и меньше страдало от ледового сжатия (качество, позднее использованное Нансеном при строительстве известного судна "Фрам").
На мангазейских малых кочах имелось две мачты, была разработана система управления парусами - прямым и косым треугольником. Подобная оснастка делала судно маневренным. Длина малого коча не превышала 8-10 метров, грузоподъемность - около семи тонн груза и 10-12 человек.
Малый коч являлся наиболее ранним типом северорусского морского судна, на основе которого развились другие виды кочей, в том числе большие, предназначенные для дальних переходов по арктическим морям.
Большой коч гораздо массивнее малого, сложнее по конструкции и оснастке. Корпус судна типично морской, с высоко поднятыми полубаком и полуютом, что давало ему возможность свободно держаться на волне, не позволяя воде заливать палубу. Судно оснащено двумя мачтами со сложным такелажем и прямыми парусами. Большие кочи поднимали до 30 тонн груза и 35-40 человек пассажиров и команды.
Караваны кочей везли в Мангазею продовольствие и вооружение для гарнизона, товары на продажу, промысловое оборудование, людей. Из Мангазеи - пушнину. Прибывшие в Мангазею кочи оставались там зимовать. До установления льда на местных реках корабли использовались на рыбной ловле, для доставки людей и грузов в устье Худосея, откуда начинался путь на Енисейский волок. В зимнее время кочи сосредоточивались в районе Мангазеи. Они стояли на р.Таз, вмерзали в лед и использовались как жилые дома. С наступлением весны лед вокруг судов обкалывали и при вскрытии реки вводили их в р.Осетровку (ныне Мангазейка).
Флот XV1-XVI1 веков не сводился, конечно, к одним кочам. При ближних сезонных промыслах использовались ладьи и другие более мелкие суда. Однако коч занимал особое место в системе арктической навигации. Именно это судно позволило поморам стяжать славу первооткрывателей многих высокоширотных территорий - от Шпицбергена до Берингова пролива.
В первой половине XVIII века, уже после того как по приказу Петра I все старые русские суда были уничтожены, на архангельской верфи деревянного судостроения для отряда Великой Северной экспедиции было построено два коча. Строителями их являлись поморы, заявившие, что кочи более приспособлены для плавания во льдах, чем боты и дубль - шлюпки западноевропейского типа.
В наше время предпринималось несколько попыток создать модель коча и судно в натуральную величину, но все они имеют недостатки. Несмотря на найденные изображения и схематичные рисунки строения кочей, некоторые секреты их постройки не разгаданы и поныне.

Руденко И.

//По материалам журнала «Родина» и монографии М.И. Белова
«Мангазея и мангазейский морской ход»

 

Наверх


ВТОРАЯ ГИБЕЛЬ МАНГАЗЕИ, или
СОВРЕМЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ МАНГАЗЕЙСКОГО ГОРОДИЩА

Вторая гибель Мангазеи

Мангазея златокипящая
Мангазея златокипящая

Летом 1642 года стояла такая сушь, что на деревьях листья скручивало в трубки и истомленное жаждой зверье металось по селькупской тайге в поисках водопоя. Поэтому хватило искры, чтобы Мангазею поглотило пламя ненасытного пожара.
Сибирский приказ не мог смириться с утерей Мангазеи и требовал от воевод ее восстановления. На что они отвечали: "Нам холопям твоим, порченных, разломанных и разрытых мест Мангазейского города и острог ставить на голом месте, съезжую избу, воеводский двор и государевы амбары делать некем: да в Мангазее служивых людишек всего 94 человека, да из них 70 человек посылаются на государевы годовые, по ясачным зимовьям и с ясаком в двухгодовые и трехгодовые службы в Москву, 10 человек сидят в тюрьме, и остается в Мангазее для бережения государевой казны 14 человек... дети и жены наши, живучи в Мангазейском городе, терпят голод, а теперь и в долг взять не у кого, потому что город опустел..."
Итак, Мангазея - город-крепость в нижнем течении реки Таз, куда знали дорогу голландцы, англичане и другие заморские купцы, Мангазея "златокипящая", именуемая так в исторических до¬кументах за ежегодный взнос в казну государеву 25-30 тысячами штук соболей, перестала существовать, погибла.
Сразу же оговорюсь, что, приступая к статье, я имел представление о предмете. Именно этой теме когда-то была посвящена моя дипломная работа. И в качестве главного аргумента, не позволившего осветить ее глубже, помню, выставлял отсутствие архива Мангазеи, сгоревшего во время пожара. Наиболее богатым источником являлись "портфели" Миллера, историка и археографа. Но они хранились где-то в Академии наук.
В значительной степени пролила свет на характер Мангазейского поселения, на его материальную культуру комплексная экспедиция Института Арктики и Антарктики и Института археологии Академии наук СССР, работавшая на Мангазее с 1968 по 1970 годы и в 1973 году под руководством доктора исторических наук профессора М.И. Белова.
Сама того не подозревая, экспедиция оказала первому городу за Полярным кругом и медвежью услугу. На берега Таза началось самое что ни на есть нашествие.
Привело сюда людей из разных уголков нашей страны не желание прикоснуться к историческому прошлому. Их гипнотизирует, влечет к себе слово "златокипящая". Воображение рисует, наверное, россыпи золотых монет мангазейской казны, погребенной под пеплом пожара, а может, что и поценнее.
И с начала навигации сюда едут и едут. Трудно оценить ущерб нашему национальному культурному достоянию от "рассасывания" по частям мангазейской культуры.
Говорят, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Постарался быть верным этому принципу и я. И до сих пор не могу без волнения, душевного трепета вспоминать тот момент, когда шагнул из вертолета на землю Мангазеи.
Время сделало свое дело. Пробираясь сквозь заросли тальника и рябины, чуть ли не в рост человека травы, натыкаюсь на красноватый, рассыпающийся от прикосновения, ствол дерева. Скорее всего, это одно из бревен складника здания или мостовой, раскопанных пятнадцать лет назад экспедицией Белова. И больше ни одной приметы о существовании здесь когда-то жизни. Разве только памятники. У кромки берега, у которого когда-то Мангазейка качала на волнах корабли с иноземными флагами, их три. Два - в виде столбов, установленных экспедицией Белова и экипажами омских яхт "Дружба" и "Отрада". На третьем в виде стрелы из четырех заостренных бревен - надпись: "Русским землепроходцам, открывателям и исследователям Сибири", Киев, научно-спортивная экспедиция - "Путями землепроходцев", журнал "Турист".
Но если бы только время накладывало отпечаток обреченности на этот кусочек земли, кусочек истории нашей Родины. Благодаря усилиям "самодеятельных археологов" территория Мангазеи похожа сейчас на лунный ландшафт. Канавы, ямки, ямы, свежевырытые и обвалившиеся, говорят о том, что "златокипящая" по-прежнему не дает спать многим.
В двух местах прибрежный песок распахан, как плугом. Это след от кораблей. Они приставали сюда за тем же самым, только метод раскопок у "мореманов" другой. Роль лопаты они отвели гребным винтам, которыми мощные корабли подмывали берег, тот, рушась, обнажил свои тайны. Кое-кого такой метод приводил просто в восхищение. А между тем впору плакать от сознание нашего невежества.
Но что слова! Нужны доказательства. Фамилии тех, кто без какого-либо на это права приложил к Мангазее руки.
Мне повезло. Буквально перед моим приездом в Красноселькупе была проведена выставка случайных находок на Мангазее.
Старожил этих мест Л.Шестаков с горечью рассказывает:
- Я лично был знаком с Михаилом Беловым. Но и до его экспедиции о Мангазее мы были наслышаны достаточно. Однако всегда это место считали чуть ли не святым. И в мыслях не держали искать там черепки и монеты. "Эпидемия" эта охватила Красноселькуп с приходом нефтегазоразведочной экспедиции и строителей. Как в зону отдыха, никого не стесняясь, стали они выезжать со своими семьями в субботу и воскресенье в Мангазею. И мы еще вначале посмеивались над этими культурными, цивилизованными людьми, отдающими себя на съедение комарам. Ведь невдомек было, что из мангазейского "старья" можно делать деньги. А теперь слухи об этом все упорнее ползут по району. Боюсь, что, на приезжих глядя, втянулись в нечистое дело уже и местные жители. Только вот по какой цене сбывают товар - не знаю.
В Красноселькупе мне сказали, что рассчитываются с "археологами" чаще всего "флаконом" водки. А вообще, какова цена на мангазейские находки? Этим я решил поинтересоваться в окружном краеведческом музее. Но ничего толком не добился. Зато сделал еще одно открытие. Сводится оно к тому, что под занавес раскопок профессор М.И. Белов передал в Салехард коллекцию находок, что подтверждается официальным актом от 12 апреля 1973 года.
"Мы, нижеподписавшиеся, директор музея А.М. Пушникова, научный сотрудник Л.В. Мизина, составили настоящий акт в том, что для фондов музея получены экспонаты от Белова М.И. - руководителя Мангазейской экспедиции. Эскпонаты записаны в фонде N 2".
Находим фонд. И что же? В нем полная неразбериха. Нигде даже полусловом не обмолвлено о том, какие еще вещи поименно приняты от Белова. А поэтому невозможно узнать, все ли они на месте. Сделано ли это специально, чтобы экспонаты могли свободно "утекать" из коллекции, или настолько безграмотными оказались музейные работники - сказать трудно.
В сотне километров от Мангазеи - Красноселькуп. Еще ближе Сидоровск. А совсем недавно осчастливила ее своим нежелательным соседством подбаза нефтегазоразведочной экспедиции. И гарантия уцелеть тому, что покоится в земле и ждет археологов, уменьшилась до минимума. Кто и когда наконец возьмет "златокипящую» под защиту?
Постановлением Совета Министров РСФСР от 30 августа 1960 года городище Мангазеи внесено в списки памятников республиканского значения. Поэтому вполне закономерно, что Красноселькупский райисполком запросил о дальнейшей судьбе памятника Министерство культуры РСФСР. И получил ответ, который и приводить даже неловко, но вынуждают обстоятельства. Обнаружив абсолютное незнание истории своего государства, из столичного учреждения затребовали: "Сообщите... координаты Мангазеи". К слову, запрос в Министерство культуры был первой и единственной попыткой Красноселькупского райисполкома противостоять разграблению Мангазеи.
Не хочу, чтобы создалось впечатление, что райисполком я выбрал в качестве стрелочника. Подспудно возникает вопрос и к Институту Арктики и Антарктики, к Институту археологии Академии наук. Что, неужели так и положено - раскопать памятник и потом о нем забыть, не интересоваться его дальнейшей судьбой? Не утруждать себя хотя бы рекомендациями по его сохранению? Не удостоили пока своим вниманием Мангазею Ямало-Ненецкий окружной исполком, окружное и областное отделение Всесоюзного общества охраны памятников истории и культуры.
"В народной памяти и легендах Мангазея едва ли уступает сказочному граду Китежу, а по своему влиянию на судьбу освоения Сибири, на географическое ее открытие и на развитие арктического мореплавания не сравнима ни с одним другим городом".
Во все времена считалось нормой общечеловеческой культуры, первейшим нравственным долгом живых увековечивать в бронзе или камне подвиг народа или отдельной личности. А разве не заслужила этого Мангазея?

В Туруханском районе Красноярского края, входившем когда-то в состав Ямало-Ненецкого округа, как видно, считают такой вопрос излишним. Отобрав у ямальцев приоритет в увековечении памяти Мангазеи, здесь давно ее именем назвали улицу, торговый комплекс, а в краеведческом музее такая экспозиция, что "аж слюнки текут".
Но если все же речь пойдет о памятнике у нас, то эту идею прежде надо взвесить на "аптечных весах". Думаю, что для таежной глухомани, куда организованный туризм привлекать бессмысленно из-за огромных расстояний и короткой летней навигации, тратиться на капитальное сооружение не стоит. А уж если возвести его, так в столице округа - Салехарде. На высоком красивом Ангальском мысу, причем неплохо было бы, если бы памятник был копией Мангазейского кремля. И момент вполне подходящий, приступила к осуществлению программы в Западной Сибири московская мастерская под открытым небом института Спецпромреставрация.
Как распорядиться помещениями невозведенного кремля? На мой взгляд, их можно использовать в качестве этнографического музея малых народностей, населяющих округ. И, конечно, должно быть место историческим ценностям Мангазеи. Вот тут-то и потребуется помощь археологов, в полном понимании этого слова.
Ведь имеющиеся в распоряжении музеев страны и округа экспозиции находок столь крохотны, что не дают глубокого представления о Мангазее как о достижении градостроительного искусства на вечной мерзлоте, как о высоком уровне полярного судостроения развитии ее промыслов и торговли.
Со всем этим надо торопиться. Мангазея гибнет от времени и рук тех, кто наше историческое наследие переливает в деньги. Или образует собственные музеи.
У каких учреждений должна болеть голова, я назвал. А чтобы они не пропустили этот крик о помощи мимо ушей, есть смысл, к примеру, Ямало-Ненецкому окружному Совету поставить данный вопрос в повестку своих заседаний или даже сессий. Ведь не исключено, что судьба Мангазеи уготовлена и другим историческим памятникам.

Дудников Н.Ф.
//Мятежный Обдорск. – М.: Изд-во МГАП «Мир книги».- 1995.-272 с.

 

Мангазея на . . . Неве

Неприютен и угрюм этот мыс, выпирающий из-за речки Мангазейки, что недалеко от Полярного круга. В ржавую болотную топь, утыканную, словно бородавками колючими, разбросанными кочками, смотрят низкорослые карликовые березки. Они здесь с упрямыми ветвями, перекрученными то ли наждачными ветрами, то ли трескучими морозами. Добавьте сюда и свинцовый купол неба, придавивший бескрайнюю тундру. Только всплески волн, ударяющихся с разбегу о высокий правый берег реки, нарушают более чем трехсотлетний сон старинного чудо - города "златокипящей" Мангазеи.
Невольно ловишь себя на мысли, поеживаясь от близкого дыхания Северного Ледовитого океана, что неужели здесь некогда существовал шумный заполярный "град Китеж"? Мелькнула Мангазея на страницах истории и канула в небытие. Другие богатства - нефть и газ - влекут сейчас людей в эти края. Вот уже несколько лет в северных широтах "прописалась" Мангазейская нефтегазоразведочная экспедиция концерна «Тюменгеология». Правда, она еще не успела порадовать нас своими открытиями. Но нынешним первопроходцам хочется знать, чем были знамениты северные первопроходцы тех лет, как жили, что умели?
На этот вопрос попытались ответить ученые нескольких экспедиций, побывавших на месте "златокипящей" Мангазеи. Перечислю некоторых из них, попытавшихся приоткрыть тайну города на берегу Мангазейки. Первыми совершили путешествие туда из Архангельска лет тридцать назад вдоль северного побережья материка на небольшой лодке "Щелья" потомственный помор Дмитрий Буторин и писатель Михаил Скороходов. Они воспользовались тогда старинным «Мангазейским морским ходом».
Следом в Мангазее пять сезонов работала историко-географическая экспедиция научно- исследовательского института Арктики и Антарктики из Санкт – Петербурга под руководством доктора исторических наук, профессора Белова М.И. Она (экспедиция) документально установила, что Мангазея была одним из первых и крупнейших по тем временам городских поселений за полярным кругом.
Наконец восемь лет назад на месте « златокипящей» Мангазее побывала экспедиция Московского филиала географического общества бывшей Академии наук СССР под руководством Юрия Леонтьева, доцента Владимирского политехнического института.
Мне определенно повезло: три года назад побывал в Санкт – Петербурге и Москве и повстречался с М. Беловым и Ю. Леонтьевым. Первая встреча состоялась с М. Беловым в институте Арктики и Антарктики. Есть там музей, куда меня любезно пригласил Михаил Иванович. Около трехсот находок, привезенных учеными с Тюменского Севера экспонируются сейчас в музее института. Выставку открывает диорама, с большей точностью восстанавливающая пейзаж древней Мангазеи. Пятибашенный Кремль, воеводский двор и приезжая изба (канцелярия), гостиный двор из двадцати лавок-амбаров, церкви, таможня и расположенные в обширном посаде литейные и косторезные мастерские; жилые дома и вымощенные сосновыми досками улицы - так выглядела около четырехсот лет назад торгово-промышленная столица севера Сибири.
Профессор Михаил Иванович Белов расска¬зывает:
- В полуметровой мерзлой толще суглинка, под разросшейся березовой карликовой рощей мы обнаружили более семидесяти видов построек, извлекли три тысячи различных предметов, характеризующих ремесло, промыслы, торговлю, искусство горожан, их одежду и обувь, транспортные средства. Наиболее интересные представлены в экспозиции.
Привлекает внимание рыболовная сеть, изготовленная примерно 370 лет назад. Рядом шахматы, в которые играли поморы, деревянная посуда, обувь, затейливые украшения. Да, наши предки - поморы умели добывать ценных пушных зверей, рыбу, занимались медеплавильным и косторезным делом. Надо признать, высоким художественным уровнем отличаются украшения из серебра, меди, дерева, кожи, бересты...
Велика роль Мангазеи в освоении морских, речных и сухопутных путей в Сибири. На кораблях - кочах поморы пускались в длительные и опасные путешествия по северным морям, плавали даже по Енисею. Можно уверенно сказать, что они являются первооткрывателями значительного участка Северного морского пути.
- Особую ценность для полярных исследователей, - продолжает Михаил Иванович Белов, - имеют найденные при раскопках в воеводском дворе две сосновые доски. На них неизвестный художник изобразил русскую полярную "каравеллу" - коч, которая была основным морским транспортом на севере Руси. Мы обнаружили множество различных частей этого удивительного судна, о внешнем виде и устройстве которого прежде лишь догадывались.
Археологические находки дали совершенно новые сведения о древнерусском судостроении, характере и возможностях полярного судоходства на Руси. Иными стали и представления о Мангазее. Это был не постоялый двор или транзитный пункт, как считали некоторые ученые, а развитый феодальный центр.
Став богатейшим городом севера Сибири, Мангазея столь же быстро потеряла свое значение: торговые интересы купечества с открытием новых территорий в Восточной Сибири к концу семнадцатого и началу восемнадцатого веков переместились далеко на восток.
Время и пожары стерли с лица земли "златокипящий" город, а воссоздали его для потомков ученые из Санкт-Петербурга. Свидетельство тому - богатая экспозиция в музее Арктики и Антарктики.
Следующая встреча у меня произошла в Москве - с доцентом Юрием Владимировичем Леонтьевым. Делясь сибирскими впечатлениями, он выкладывает северные "сувениры", которые готовились для передачи в петербургский музей Арктики и Антарктики. Правда, "добыча" Леонтьева и его коллег оказалась более чем скромной. Ведь в экспедиции Леонтьева большинство участников - люди с техническим образованием. Почти все они работают в научных учреждениях Владимира, а свои отпуска много лет проводили вместе, исследуя старинные русские дороги и водные пути.
- Мангазея привлекала нас как конечная точка следования купеческих торговых караванов из Европы в Сибирь, - рассказывает Юрий Владимирович Леонтьев. - Заманчиво было отыскать следы древних волоков, особенно Енисейского, через который суда из Оби переправляли в Енисей. Но пути наших предков можно проследить и иначе - например, по образцам глины, кусочкам шлака, металла, по их "месту рождения".
Раскопки вели за посадом. Владимирцы наткнулись на вечную мерзлоту на глубине всего в 30 сантиметров, хотя ждали встретить ее глубже. В тонком слое нашли остатки старого замка, подобие сверла, часть ножниц, бытовые и рыболовные крючки и другие предметы, свидетельствующие, что ремесло в Мангазее было на высоком уровне.
- Вот посмотрите, - показывает Леонтьев, - одно из металлических изделий похоже на курительную трубку. Такое же углубление на расширенном конце, только ручка сплошная. Это пулелейка - инструмент, необходимый в местах богатого промысла пушного зверя. На берегу Мангазейки обнаружили остатки кузницы с огромным камнем, очевидно, заменявшим наковальню - признаки существовавших литейных печей.
Пока идет разговор с ученым, беру со стола знакомый, сохранивший старинную форму, предмет - гребень. Равные частые зубья почти не затупились, но, видно, слишком густой была коса у той северной красавицы, которой он принадлежал. Сломался пополам гребешок, искусно выточенный мангазейским ремеслен¬ником из кости или бивня мамонта.
Некоторые находки весьма эффективны, - комментирует Леонтьев. Это различные украшения, предметы быта, произведения искусства. Такие в Мангазее редко встречаются. Ведь она была покинута жителями не в спешке, когда многое забывают прихватить с собой, а организованно, по приказу властей. Местные племена, у которых купцы скупали пушнину за бесценок, начали восставать, и гарнизон был переведен на Енисей, в Туруханское зимовье. Но нас больше интересовали находки другого рода. Неброские на вид, они могут поведать о многом...
Всего несколько десятилетий просуществовала на Тюменском Севере "златокипящая" Мангазея. Приходили сюда «… с Руси многие торговые люди - пермяки и вятичи, вымичи и пустоозерцы, усольцы и важане, каргопольцы и двиняне, вологжане - и всех московских городов торговые люди...» - гласят старые документы. Они свидетельствуют, что большой процент жителей Мангазеи составлял торговый люд из пермской Чердыни и владений солепромышленников Строгановых, четыреста с лишним лет назад снарядивших дружину Ермака на покорение Сибири.
Ходили они все по улицам, вымощенным необычным материалом, положенным на ребке килями древних судов – кочей. Им довелось жить в Мангазее и видеть ее во всем блеске, слушать перезвоны колоколов деревянных церквей, спасаться от жгучих сибирских морозов в домах с двойными стенами, посещать деревянный Кремль…
Только диорама профессора М.И.Белова изображение переносит нас мысленно в те далекие годы. Время не щадит памятники истории – их надо бережно хранить, изучать. Треть знаменитого городища уже отняла река… Уезжая из Мангазеи, ученые из Владимира восстановили памятный знак экспедиции профессора Белова возле дома. Это тоже уже истории – история изучения древнего населения.
Территория «златокипящей» Мангазеи входит в «сферу влияния» одноименной нефтеразведочной экспедиции. Существует опасность. Что геологии могут вторгнуться в историческое место и нарушить его. Такое уже не раз бывало. Вспомним хотя бы грустную историю Барсовой горы в Сургуте, ставку Кучума на берегу Иртыша, древние поселения вдоль реки Конда.
О посещении Мангазеи рассказывает заведующий отделом геологического анализа и обобщения геофизических исследований Западно-Сибирского научно исследовательского института А.А. Нежданов: «Прилетел я однажды в командировку в п. Тарко-Сале, а там мои давние друзья – главный геолог Б.Никулин вместе с главным геологом Красноселькупской нефтегазоразведочной экспедиции А. Пикиным – пригласили совершить с ними «круиз» на место прежней Мангазеи. Полетели мы вертолетом до Красноселькупа, а оттуда на катере поплыли по реке Таз к месту назначения. Через 6 часов достигли мы места назначения. Ожидал я встретить здесь полярную «целину», но ошибся. До нас там побывали десятки экспедиций и испахали «целину» до неузнаваемости. Нарушили слой вечной мерзлоты, началось растопление анклава тундры, и она, по сути дела, превратилась в самое настоящее болото, поросшее осокой. Ничего там найти не удалось: так до нас основательно копали первопроходцы. Останки только деревянных оснований, которые все же сохранились: ведь наши предки строили, в основном, из деревьев кедровых и лиственных пород и к тому же обладали секретом обрабатывать их какой то антисептикой.
Кто-то из нас предложил поискать экспонаты … в воде. Подняли голенище болотных сапог и вступили в ледяную воду. И … о, радость! Наши поиски увенчались успехом, каждому из нас повезло. За пять часов поисков мне удалось извлечь из воды наконечник стрелы, ручку от кувшина, кованый гвоздь, подкову для башмаков, скобки…
Ловишь себя на мысли: развито же было высоко у древних ремесло по железу, дереву, кости, выделке шкур. Ведь столько столетий прошло, а тонкие железные изделия не изъелись коррозией, не превратились в пыль.
А вот полюбуйтесь монистой, изготовленной из монеты, - Алексей Алексеевич протягивает мне замысловатый кружок. – обратите внимание как искусно это сделано. Наверное, тогдашние модницы с удовольствием щеголяли в этих украшениях.
Поблагодарив Алексея Алексеевича за интересный рассказ и знакомство с древними находками, решил на этом закончить свое повествование о «златокипящей» Мангазее. Уверен, что время откроет нам еще немало интересного о ней и обогатит нашу память и историю».

Сайфулин Л.
//Ямальский меридиан.- 1994-. №4.- С.22-25

Ученые бьют тревогу, или Прощай Мангазея

Два интереснейших исторических памятника, находящиеся на территории Ямало-Ненецкого автономного округа, - широко известная Мангазея и Надымский городок, история которого превышает тысячелетний возраст, - находятся под угрозой исчезновения. И причина тому - отнюдь не климат. Именно благодаря ему культурные слои памятников сохранились настолько хорошо, что в применении к ним среди специалистов бытует иногда определение «замороженная история». А вся беда в том, что расположены оба древних населённых пункта на берегах рек - Таза и Надыма, и с каждым годом реки, подмывая берега, уносят от нас навсегда часть бесценных с исторической точки зрения сокровищ.
Тысячи находок с берегов Мангазеи позволили подтвердить версию: история её хоть и непродолжительна, всего семьдесят лет, но памятника, подобного ему, в России пока не найдено. Ни один из действующих музеев не может продемонстрировать такое количество экспонатов, которые столь полно могли бы иллюстрировать историю русской колонизации Сибири в ХVII веке.
В свою очередь, открытие Надымского городка оказалось событием в истории и археологии редчайшим. Дело в том, что он приходится почти ровесником древнему Новгороду. Находки из нижних слоёв его датируются концом первого тысячелетия. И пока ни один из обнаруженных археологических памятников не мог бы дать представления о жизненном укладе населения Северо-Западной Сибири на протяжении целого тысячелетия.
Не меньший, чем водная стихия, урон наносят Мангазее и Надымскому городку современные искатели сокровищ. Уже не первый год члены экспедиции, приезжая в начале очередного сезона, обнаруживают следы варварских раскопок в местах законсервированных на зиму археологических работ. Видимо, в представлении тех, кто приезжает сюда поживиться, ценность предметов, сохранившихся с древних времён, может быть представлена лишь наличием драгоценных металлов или дорогих камней. При этом им совершенно безразлично, что те же глиняные, берестяные, деревянные предметы обихода, игрушки, фрагменты одежды или оружие (а именно подобные предметы составляют большинство находок) могут быть бесценны с точки зрения исторической науки.
Действительность же такова, что драгоценности, найденные за время раскопок, - редкость. Более того, вид эти вещи имеют явно «не товарный», надо приложить немало сил и средств, чтобы остановить их разрушение, начавшееся под воздействием внешней среды. Варварские раскопки искателей лёгкой наживы наносят огромный урон древним населённым пунктам.
И совершенно катастрофическим для положения памятников является тот факт, что финансирование, выделяемое на их изучение, явно недостаточно для того, чтобы максимально сохранить дошедшее до наших дней. Так, за 2000 год Ямало-Ненецкий автономный округ на раскопки Мангазеи средства вообще не выделил. Учёные смогли воспользоваться лишь федеральными средствами в размере девяноста тысяч рублей, большая часть из которых смогла лишь компенсировать проезд специалистов к местам работ и обратно. Вполне понятно, что и Красноселькупский район, бедный потомок златокипящей Мангазеи, являющийся на сегодня дотационным, не в состоянии поддержать продолжение работ при всём своём желании.
Иным было положение Надымского городка, работы на котором до сих пор финансировались в основном из бюджета муниципального образования. Сейчас в связи с заметным сокращением годового бюджета вопрос о дальнейшем изучении памятника остаётся открытым… А ведь, как считают специалисты, для тщательного его изучения необходимо было привлечь не только уже начавших работать наряду с археологами дендрохронологов, остеологов, палеозоологов, архитектора и т.д., но и антропологов (на городище обнаружены останки людей), и даже физиков-ядерщиков, работа которых, например, при изучении зарубежных исторических памятников давно уже стало нормой…
Но, наверное, не менее дорогостоящее мероприятие - организация на территории районов или округа музеев с соответствующими условиями хранения уникальных находок, без каковых для большей части населения памятники так и остаются чем-то весьма отдалённо связанным с историей родного края.
Мы теряем историю ямальской земли, от нас могут уйти те её свидетельства, без которых о прошлом мы сможем лишь строить более или менее верные догадки, - таково мнение учёных. И, как они полагают, для того чтобы этого не произошло, можно было бы даже обратиться к зарубежным спонсорам. Вопрос только о том, чего это будет стоить. Ведь лучшие из спасённых от исчезновения находок могут навсегда осесть в заграничных музеях и стать недоступными для большинства ямальцев.

Е. Векка

//Красный Север. –2001.- 6 мар.(№27).

Наверх


МАНГАЗЕЯ В БЫЛИНАХ И ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Да из орды, золотой земли,
Из тоя Могозеи богатые,
Когда подымался злой Калин-царь,
Злой Калин-царь Калинович,
Ко стольному городу ко Киеву
Со своею силою со поганою.

Отрывок из былины об Илье Муромце и Калине-царе впервые опубликован в 1930 году.
Могозеи богатые — это сибирская «златокипящая вотчина Государева» - Мангазея. Естественно, что русский сказитель связывал татарского царя Калина с городом на севере Сибири. В сознании простого народа «златокипящая Мангазея» была символом Сибири. Уже в начале XVII века она вошла в устное творчество. Большинство былин записано на Русском Севере, примыкающем к Беломорью, устный эпос продержался здесь вплоть до нашего века.
«Неудивительно, что Мангазея, наиболее в свое время привлекательный и в то же время полный опасностей район Сибири, откуда ежегодно возвращались на родину с чудесными рассказами о сказочном богатстве и опасностях этой земли десятки и сотни людей, была включена в текст былин, как страна сказочно богатого, могущественного языческого царя», - писал известный советский северовед профессор Борис Долгих.
Ученый высказал версию, которая закрепилась в науке: название Мангазея (Молгомзея, Мунгазея) произошло, по-видимому, от ненецкого или энецкого рода Мокасе, кочевавшего на нижнем Тазу.
В царствование Федора Иоановича лучшими соболями в России наряду с печорскими считались мангазейские. Обильны «мягкой рухлядью», благодатны берега реки Таз, но сюда - долгим и опасным путем - шли только смелые и отважные. Пожелтевшие архивные листы могут много рассказать о мангазейских приключениях.
...В первой половине июня 1643 года из Тобольска курсом на север двинулись два коча. Первый принадлежал дьяку Григорию Теряеву, на втором запасы зерна везли тобольские торговцы. Через два месяца пути с трудом добрались до Русского Заворота. Здесь «учело, - как свидетельствует очевидец, - погодою кочи бить», разыгрался шторм.
На единственный уцелевший коч набралось семь десятков пассажиров. Сидение на мели затянулось почти на два месяца. Служилые и торговые люди оказались в осаде: племя воинственно настроенных береговых самоедов не выпускало их с корабля.
В начале ноября дьяк Теряев решил, что выхода нет, надо пробиваться в острог «нартным ходом». Самоеды не прекращали преследования до устья Пура. На восьмой неделе хода преследуемые достигли устья Таза. До Мангазеи оставалось почти четыреста верст. Провиант заканчивался. Тот, кто имел припасы, старался нажиться, продавая пуд хлеба по неслыханным ценам. От истощения и голода умерло полсотни человек. Сам дьяк похоронил двух дочек, племянника. В Мангазею он послал самых выносливых. До острога гонцы дошли, «весть» передали, но один из посланцев тут же умер. Остатки отряда — голодные, плохо одетые люди — продолжали путь по берегу Таза. У Леденкина Шара Теряев сказал:
- Все.
Рядом с ним остались замерзать жена и дворовые.
Тех, кто еще мог передвигать ноги, возглавил «сын боярский» Дмитрий Черкасский. Путники жевали ремни, «неволею души свои сквернили, собак ели». В Сухаревом зимовье, где они пытались отлежаться, их и нашел молодой князь Федор Ухтомский — сын мангазейского воеводы, посланный навстречу дьяку. Теряев с женой были еще живы, остальные же умерли. «От великие нужи,— пишет чиновник,— оленьи постели, и ременье, и испод лыж камыси, и собак, и мертвых людей ели».
Несмотря на опасности, российский люд стремился в былинную Мангазею, преумножая ее славу, пробирался дальше «встречь солнцу».

Омельчук А.К.
// На краешке земли. – Свердловск: Сред-Урал. кн. из-во.-1990 –208 с.


 

Николай МЕЛЬНИКОВ

Мангазея

Деревянными стенами
Осторожнов тундру глазея,
Отражая то место,
Где Таз пропадает река.
Из болот и снегов
Вырастала цветком Мангазея.
И нельзя было встретить
Другого такого цветка.
Поспешали купцы
К этим стенам с мечтою заветной,
За пушниной и рыбой
В обмен на хлеба и вино.
И стоял этот город
Над тундрой неведомым зверем,
И почти не открытой,
Но сладко манящей страной.
Да недолго стоял,
На земле этот северный город.
Все ушло под огонь
И ничто от огня не спасло.
Лишь легенда осталась -
Ее Мангазейское море.
Рыбакам рассказало,
Волной ударяя в весло

Губкинский, 2004

Наверх


 

ВОРОБЬЕВ Валерий Иванович

Из повести «В море ходить – работа», над которой работает писатель, читатели узнают о борьбе двух мангазейских воевод, о традициях и быте северян, о ремесленниках первого крупного русского поселения в Сибири и о многом другом. Повесть написана в увлекательном приключенческом жанре. Сегодня мы предлагаем вашему вниманию две главы из повести.

Море Мангазейское

Путь нынешним летом был не таким трудным, как в прошлом году. Попутный ветер дугами выгнул оба паруса, прямой и косой, и коч «Мария» поспешал вперед, наверстывая упущенное время на двух волоках.
- Сам Никола Чудотворец способствует, - думает Левка- кормщик, сжимая в руке рулевое весло. Всматривается в даль, поглядывает по сторонам. Слева берег не виден, здесь у моря Мангазейского, самая ширь – аж двадцать верст. Есть места и поуже, где берег от берега отстает на шесть верст.
По правую руку Левки недалекий низкий берег, сереющий и зеленеющий болотными мхами, сверкающий небольшими частыми озерцами. Иногда в поле зрения кормщика появляются куста тальника, ступившие прямо в разливную воду речушек, нет-нет да забелеют на невысоких буграх березняки с низкорослыми деревцами. Пытаются они стать выше и стройнее, беле и красивее, да больно коротко северное лето.
- Скукотища! – Левка зевнул и повернулся к Фомке, своему помощнику, притихшему на банке-скамейке тут же в казенке, в рулевой. – Вроде бы подремывает, - решает Левка. – А, может, вспоминает, как несколько дней назад перехватила их буря на Каре, на полпути к Ямалу.
От Вайгача тогда прошли верст сто, столько же оставалось до устья Мутной, когда ветер вдруг внезапно рванул паруса, да так, что заскрипели, согнулись сухие мачты. «Мария» почти до самой воды наклонила свой борт и едва не зачерпнула воды. Если бы не сам Левка был на весле, на командовании, кто знает, что могло случиться в эту минуту. К счастью, он успел отдать команду убирать паруса, выправил судно навстречу огромным волнам, появившимся внезапно. На каждой девятой волне «Мария» глубоко ныряла носом и потоки воды проносились по палубе.
Артель молилась, все девять молились, как и в Новых Холмогорах в день отплытия: они просили Святителя Николая Мирликийского о помощи, молили избавить от несчастий и погибели. Даже в гуле шторма Чудотворец услышал их молитвы: море успокоилось, как и тогда, когда Святитель Николай, архиепископ Мирликийский совершал по воде паломничество в Святую землю. В тот день тоже разыгралась буря, и судно, на котором был архиепископ, вот-вот должно было пойти ко дну. Но он начал молиться Богу, и буря отошла.
Левка с улыбкой посмотрел на дремавшего Фомку.
- На, держи! – вдруг крикнул он и толкнул рулевое весло в сторону полукормщика. Тот от неожиданности вздрогнул:
- Фу, испуга-а-а-л! – и вдруг рассмеялся. – Чуть не заснул, день благостный.
И, правда, солнце ярило, жарило, словно боялось уйти в облачную осень. А она была не за горами. Давно прошла середина лета, вот-вот пойдут серые дожди, задуют сиверки, и, кто его знает, может, вновь, как в прошлую осень, снег ляжет в середине сентября. Сегодня ветерок спасает от уже поднявшейся жары.
Фомка поднялся, провел широкой ладонью по голове, по черным кудрям растопыренными пальцами, словно гребнем, причесал бороду, шагнул вперед и ухватился за рукоять весла.
- Вон на тот мысок держи, - Левка ткнул рекой в сторону мыса, на котором завиднелись стволы белых берез, и сел на ту же скамью, на которой только что дремал Фомка. Потом вдруг неожиданно резко вскочил, словно что-то подняло ее вверх.
- Схожу к мужикам, - буркнул Левка и толкнул дверь казенки. Потом простучал сапогами по ступенькам и исчез за коромовым отсеком.
Фомка остался один. Теперь никто и ничто не мешало ему вновь пережить события месячной давности, ту бурю в Кара-море, какой он никогда не видывал; припомнилась речка Мутная, как в верховьях ее на волоке пришлось заново строить ворот. Едва стали на старый ворот вервь наматывать, как он возьми - да сломайся. Словно подрубленный, поклонился «Марии», и упал на землю. Пришлось тогда копать землю, пешнями долбить вечную мерзлоту почти на сажень вглубь. Зато теперь новый ворот не подведет, не задержит в пути на вороте.
Фомка на мгновенье выпустил весло из руки, потянулся изо всех сил, даже кости хрустнули, и вновь взял в ладонь теплое дерево весла. И вновь пришли воспоминания.
Позади реки Мутной и Зеленой озера с самоедскими названиями, по которыми плыли. А уже когда коч пошел вниз по Зеленой к морю Мангазейскому, артель облегченно вздохнула и возрадовалась – оставалось несколько дней пути. Самый опасный участок остался позади. В устье Зеленой, вспомнил Фомка, останов делали, чтобы посидеть на морском берегу. Там и костер развели на гриве-бугре на открытом продуваемым месте. С трех сторон мужиков окружали топкие болота, мельтешили комары и мошка, но ветер относил их в сторону. И для пущего дыма артельщики подкидывали в костер зеленые ветки тальника. А потом ужинали, рассевшись возле костра. В ход пошли чаши с пивом. Оживились поморы, заговорили громче и откровеннее. Вспоминали пережитое в пути, а затем, разделившись на пары и тройки, стали делиться друг с другом сокровенным.
Купец Михайло, хозяин коча, сидевший рядом с Ромкой Ботовым, вдруг повернулся к нему, тронул за плечо и признался:
- О ладушке вот мне не ведомо. Как там она?..
Мария, жена Михайлы, должна была разродиться еще когда уходили в море. А ведь прошел уже месяц с тех пор.
- Дело бабье, привы-ышное, - ободрил Ромка товарища. – Небось, третий мореход на свет появился. Дай ему, Бог, здоровья и долгих лет жизни. - Ромка перекрестился. А Михайло задумался.
- Мне бы девку надобно, хозяйку, - высказал он свою мечту, - помощницу Марии. А два морехода уже подрастают. – Тронул украдкой медальон на груди, в котором спрятаны были прядки их волос, срезанные с головок сразу после рождения, и погрузился в воспоминания. Лежа на земле спиной засмотрелся в далекое спокойное небо, которое становилось все темнее, уходя в ночь.
А потом Фомка вспомнил и другой случай. Он стоял в рубке рядом с Левкой и всматривался в берег, плывущий справа от него, в тальник, утонувший в воде, как вдруг услышал Левкин голос:
- Глянь-ка, олешка в воде! – Левка рукой показывал куда-то вперед, но Фомка видел только затопленные кусты.
- Не вижу, - признался он. А Левка, угромчив голос, продолжал на что-то указывать.
- Вон туда смотри, в березки. Вишь, из воды кустик торчит?
- Не-е-е, - мямлил полукормщик, силясь что-то увидеть. И вдруг заметил в двух саженях от берега полузатопленный кустик, одиноко торчащий из воды, который вдруг зашевелился. «Не кустик это вовсе, - понял он, - а оленьи рога торчат из воды». Рядом с кустиком-рогами теперь можно было заметить и олений нос с двумя дырками. Спокойная вода не заливала их, а обтекала вокруг.
Фомка знал, что так иногда олени прячутся от гнуса, а вот так, наяву, увидел впервые. Правда, когда проплывали уже совсем рядом, он заметил, что комары нет-нет да и усядутся на маленький островок в воде. И тогда он на мгновение исчезает под водой и снова появляется над поверхностью, но уже без комаров. К вечеру, когда станет прохладнее или ветер разгонит гнус, выйдет олень из воды и пойдет на кормежку.
Коч резво бежал по воде. Еще сутки – и устье Тасу-ям, а там – ходу на два дня. Ну, если ветер поможет. Фомка переложил рукоять рулевого весла в другую ладонь. А в бытовой казенке вовсю шла игра в шахматы. Играли двое, но рядом стояли все артельщики, кроме рулевых. На столе, стоящем посередине, белела большая доска, расчерченная на шестьдесят четыре квадрата, половина из которых была раскрашена в черный цвет. Чернели и белели мощные фигуры королей, коней, пешек. Ежели взять самую большую из фигур, то она в ладони не уместится. Вот и сейчас, Данило Оленев, это он вырезал фигуры из дерева, держа ферзя в руке, задумался, куда его поставить. Шахматы он возит с собой не первый год и многих из артельщиков обучил этой игре. Напротив него нынче сидит Васька Рочев. Это тоже его ученик. И способный, как считает учитель.
Только что вошедший Левка Шубин сразу оценил обстановку на шахматной доске.
- Худы твои дела, - с улыбкой подсказал он Ваське, положив доверительно руку на плечо. Левка неплохо играл в шахматы, этому его научил знакомый купец холмогорский Петро Ломов.
- Сдавайся, не теряй времени, - посоветовал он Ваське. Но тот отмахнулся:
- Ни шаха, ни мата еще не было.
Но не прошло и четверти часа, игре пришел конец.

Слава Богу, дошли!

На западе небо посверкивало и доносилось отдаленное буханье. Фомка перекрестился:
- Пронеси, Господи, Калинники мороком, тихой облачной погодой!
Знает полукормщик, что в эти дни, в Калинники, бывают утренние заморозки, но лучше пусть туман и морок – не все убрано с полей в далеком Поморье. Да и здесь, в Мангазее, еще не выходили на покос. А через два дня – первый Спас, медовый, вкусный.
Припомнилось Фомке, как в этот день дома пасечники выламывают соты и угощают всех подряд.
- На первый Спас и нищий меду попробует, - и потекли слюнки от сладких воспоминаний: он словно наяву держал в руке кусочек соты со светло-желтыми капельками меда, пахнущего травами и цветами.
Западник дул в борт, упирался в парус, поставленный под углом. Слева, на высоком угоре, за версту до города забелели березы.
- Ах, березушки, березоньки! Лепота! – радовался Левка, вернувшийся в рулевую рубку, праздничному лесу. Оно и понятно: кого не порадует белая береза? Она верно служит людям: березовый сок и березовый веник для баньки, это дрова и лучина в доме, береста для розжига печи, горшки и короба для ягод. Вдруг над тайгой поплыл колокольный звон. Мужики перекрестились. Звонили к заутрене.
- Первый звон – пропадай мой сон! – весело откликнулся Левка на звон. – Второй звон – земной поклон!
- А третий звон, - подхватил Фомка, - из дома вон!
«Мария» шла с небольшим огрузом: все-таки пятьсот пудов для малого коча – приличный груз. Да и каждый из артельщиков около пяти пудов весит.
- И никто не похудел, - радуется Фомка. – Правда, лузаны, заплечные мешки, давно пусты, и скромны остатки провианта в казенке под палубой. Но, слава Богу, уже конец пути.
За последней излучиной реки засветились золотые главки – пять шаров собора Троицкого. Они вынырнули из густой зелени тайги и поплыли над нею плавно и величественно, торджественно. К этому времени все артельщики высыпали на палубу и расселись на банках гребцов. Справа, на сколь глаз хватало, проплывали безмолвные болота, окруженные низкими кустами тальника.
Но вот уже и Ратилиха. Тихо несет она свою воду в Тасу-ям, в большую реку. Открылась взорам и приречная стена крепости с двумя башнями: Зубцовской и Давыдовской. Над таррасами, площадками по верху стен, поблескивают окна воеводского дворца, его второго этажа. Чуть дальше по берегу, там, где заканчивается крепостная стена высокой башней, церковь Святых поморских Чудотворцев Михаила Маленина и Макария Желтоводского. Отсюда, снизу, с реки, из-за высокой стены не видно церкви Успенья Божьей Матери, не видна и главная башня Кремля – Спасская, она с другой стороны от реки.
Оставалось пройти городовую стену и войти в речку Осетровку. После дождей она стала глубже, да и удобней для входа в ее устье. На песке-бичевнике под крепостной стеной отроки удят рыбу. То и дело взмахивают они самодельными удилищами из прутьев тальника, и в воздухе серебром вспыхивают рыбьи тушки.
- На ушицу надергают, - решил Левка, сжимая в руке весло. Оставалось пройти всего полверсты. Мимо проносились каюхи – сизые чайки, сновали вдоль берега и рядом с мальчишками, выхватывали из реки рыбешек и с ними улетали.
Не в первый раз подходят поморы к граду Мангазея, но всякий раз радуются они приходу, как в свой первый приход, и волнение охватывает их при виде красавицы-крепости. На Ратиловском лужке гуляет стадо пестро-черных коров. Еще пять лет назад топтали травку на лужке лишь несколько холмогорок, а вот - уже большое стадо, почитай, с полсотни. Коровки-то родные, из Холмогор привезли.
- Молодцы, поморы! – восклицает Левка, радуясь хозяйственной жилке нигде не пропадающих земляков. – А коли молочка в достатке, то и вершки будут.
Вдоль полуторасаженных стен - вертикальные бревна тына с заостренными верхними концами. Не слишком длинны они, как и стены, высота – всего три сажени, но через них не перелезешь. Скрывают они от взора гостиный двор и постройки Кремля.
- Глянь-ка на гулянку! – кормщик толкнул Фомку в бок и показал на верх крепостных стен, по которым на таррасах прохаживались стрельцы с топорами на плечах. Они посматривали внутрь Кремля, оглядывали реку и тайгу. Почти тридцать лет, сменяя друг друга, ходят они по этим площадкам. Все пять башен связаны таррасами. Чтобы по верху обойти крепость, почти версту пройти надо. Но ни разу не кричали они тревоги: никто со злыми намерениями не приближался к городу.
В полторы сажени шириной таррасы позволяли прокатывать по ним пушки. Над таррасами крыша, покрытая дранкой, так что ни снег, ни дождь не падают на головы стрельцов. А ограда с перилами не дает свалиться с трехсаженной вышины. Тяжелые пушки в самом низу башен. И для ружей во всех стенах есть бойницы. Но пушки бухают только в большие праздники. Вот последнее буханье было месяц назад, когда дошла до крепости весть из Москвы о рождении царевича, наследника царя Михаила. В честь Алексея Михайловича целый день стреляли пушки, отсылая в сторону реки фунтовые ядра. Многофунтовые пушки молчали. И стрельцам разрешили по этому случаю исстрелять часть своих боеприпасов. Они старались вовсю, направляя дула в небо.

Печь не токмо греет

У Дорофея в доме печь литая из глины. И не было у него трубы над крышей. Поэтому весь дым из печи выходил наружу через волоковые окошечки, вырезанные под самым потолком. И была в доме вечная каржоха , всё и вся пахло дымом, слезились от него глаза, а зимой вместе с дымом уходила и часть печного тепла.
И мечтал Дороха о трубе над крышей, чтобы в доме было тепло, и глаза дым не разъедал. К тому же за прошедшую зиму совсем развалилась печь, потрескались ее бока, и через щели в них дым тоже стал выходить, добавляясь к тому, что, кружась под потолком, устремлялся к волоковым оконцам.
Вот тогда-то и стал он просить Данилу Оленева, приплывшего с артелью, вылить ему новую печь. Здесь Данилу знают как хорошего печебоя - уже не один дым пустил он в посадских домах.
Нынче Данила решил отбиться от артели и ладить печи: кому-то переложить большую кирпичную, заодно и почистить дымоходы, другому сладить трубу, а третьему, как Дорохе, надобно вовсе заново печь из глины вылить.
Дорофей вытащил из печи чугунок с кашей, отставил в сторону напариваться и собрался было уже ложкой похватать кашки, как пришел Данило и уже у порога закашлялся: воздух был совсем не таким, как в море Мангазейском или Студеном.
- Ну, каржоху сотворил! - сразу же после здравствования и пожеланий мира дому сему, возмутился помор.
- Ты бы помог мне отворотить от меня эту дымовую напасть. Низко бы тебе поклонился, - заискивающе попросил печебоя Дорофей. - Сбей, Данилушко, мне новую и чтобы была она, как у многих, с трубой.
Данило осмотрел печь, ощупал ее со всех сторон, даже палец сунул в щель.
- Экая оказь у тебя, прямо беда. И как ты живешь с такой печью?
- Вот так и маюсь, - вздохнув, признался хозяин. - Выручай, Данила.
Печебой присел на скамью возле стола.
- Может, кашки со мной выкушаешь? - предложил Дорофей, - знатна получилась. И маслице коровье у меня есть, и олу немного тоже.
- Благодарствую, Дороха, я уже сыт, отобедал. Да и некогда мне ноне. Завтрева примемся за твою печь.
- Денежки-то у меня есть, - поспешил сообщить хозяин, но Данила его перебил:
- Завтрева и сладимся.
Сбивать, толочь, бить из глины с песком печь - это искусство. Не трудно кирпичи готовые укладывать один на другой да набрасывать на них раствор для связки. Такая печь обычно стоит на земле прочно и никаких ударов не боится. А вот литая, толоченая печь требует к себе осторожного обращения, пока окончательно не высохнет и не станет прочной, как камень. А кирпич-то ведь тоже из песка и глины делается да в печи обжигается.
Назавтра не успел Дорофей вернуться из Успенской церкви с утренней молитвы и раздеться, как на пороге появился Оленев Данила.
- Как ночевалось, хозяин ?
- Спасибо, с Богом. Какой сон у старика, это у вас, молодых..
Данило рассмеялся:
- Да ты, Дороха, хоть и с бородой до пояса, а годками-то меня не шибко обогнал. Ну, да ладно. Теперь давай думать не об том, а о печи. Глину-то с песком сами будем таскать, много ведь надо, али Бориску попросим?
Хоть не очень далека яма, в которой мужики глину берут, но с полверсты будет. И много ли принесешь за раз? Больше на дорогу уйдет времени.
Бориска Васильев на своей телеге, благо был в этот день свободен: пришедшие кочи разгружены и товары с них покоятся в амбарах, навозил и глины, и песка. Как сказал вечером Данило, теперича с лихвой хватит.
Когда Дороха протянул возчику деньги, Бориска даже обиделся:
- Али ты богатенький боярин? Али клад кащеев нашел? Я тебе это задарма делал, из уважения к тебе.
И денег не взял ни копейки. Добавил то ли в шутку, то ли всерьез:
- Обмывать дым будешь, не забудь меня.
С тем и уехал, вспрыгнув на телегу.
Как только появились первые горки песка и глины у дома, мешкать печебой не стал. Прежде всего, запросил у Дорофея несколько досок для опалубки, потом послал его к кузнецу выпросить несколько гвоздей. А сам начал не спеша месить раствор рядом с крыльцом. Сбрасывал в одну кучку несколько лопат глины и песка, в середине делал ямку и в нее вливал воду, ее он черпал из бочки, стоящей под застрехой . И начинал с краев, обходя вокруг, подбрасывать в воду смесь песка и глины и старательно все перемешивать.
Доски, что хранились в сарае, Дорофей принес с берега - остатки коча, что в прошлом году ветром выбросило на береговой песок. И его за зиму мужики по дощечкам перетащили на свои подворья. Досталось несколько досок и Дорохе. Вот из них-то и сколотил Данило ящик-опалубку для низа печи, ее основания - турки. У богатых кирпичные турки зачастую обшиваются досками и потом окрашиваются, любители рисуют на них красками цветы, зверюшек и птичек.
Дороха знает, что за один раз печь такую не льют, работа идет с перерывами на время, которое требуется для подсушки глины, чтобы она взяла свою форму и застыла в ней навечно
Через день, когда пришел Данила, деревянный низ можно было разбирать, глина неплохо подсохла, но печебой не спешил это делать, да и досок, посчитал он, на всю печь хватит.
Нынче продолжали поднимать печь выше. Данила равнял мастерком стенки, вывешивал на нити грузик, чтобы печь не искривить, не вылить ее однобокой, выравнивал бока густым раствором, прибавлял к стенкам или убирал, срезал мастерком.
Часто Данило задумывается об устройстве мира, о богатстве этих мест: и рухлядь, и лес, и рыба, и глину здесь нашли. Щедро одарил Бог эти места. Кирпич не навозишь издалека, а местные мастеровые пока еще не построили печь для обжига. Вот и собирают посадские копеечка к копеечке, чтобы набрать, накопить полтора рубля на тысячу кирпичей.
Время от времени Данило и о житье-бытье рассуждает. Вот Дорофей в эти края пришел стрельцом в отряде князя Масальского и боярина Пушкина. И было это двадцать восемь лет тому назад. И почитай столько же лет ходит он, горбясь и прихрамывая, и помнит до сих пор, как неудачно для него тогда сложилась рубка стен крепости.
Четверть века с женой прожил, недавно похоронил. А детей за это время так и не нажили. Вот и мается теперь один в курной избе с волоковыми оконцами . Дружит Дороха с Ксюшей, торговкой на рынке, помогает она ему: он рыбку поймает, она продаст. Насобирает грибов или ягод, и это продаст она и денежку в дом его принесет. Вот на эти деньги и живет, на паперть не идет просить милостыню, как дед Никита.
Есть еще силы у Дорохи. Вот и сегодня он работает в подмастерьях у Данилы. Тот замешивает глину, а Дорофей ее подносит мастеровому-печебою. Полное ведро унести ему уже не по силам, так он лопатой полведра наполняет и быстро подносит Даниле, чтобы не сдерживать спорой его работы.
Печебой окунул ладони в ведро с водой, обтер их о фартук из плотного полотна и присел на скамью. Рядом с ним примостился и Дорофей.
- Ты-то первым на эту землю ступил, - печник повернулся к стрельцу в отставке. - Кто местечко-то выбрал для города?
Дороха не спешил с ответом:
- Дак давненько то было, - а было ему тогда всего девятнадцать, и был он полон сил и здоровья, - помнится, князюшка Василий Иванович, за что-то Рубцом его прозвали, вместе с боярином Савлуком, как вошли в устье реки, так с ее правого берега глаз своих не сводили, искали подходящее место. На левом-то берегу смотреть было нечего - болота да тальник. А вот на правом – то тайга кондовая...
Не доходя до Ратилихи, ослепила их белизна березового леса, растущего на высоком крутояре, вот они и приказали кормщику идти к берегу.
- Благодатные места, Богом даденные! - повторил вслух свои мысли Данило.
Сегодня от него уже не пахло ни тайгой, ни морем, как пахнет от мужиков, работающих на свежем воздухе в лесу или идущих под парусами, от него уже пахло теперь привычным для него дымом, он весь им пронизан. Он - печебой, мастер глинобитных печей, хотя может сложить из кирпича и большую русскую печь.
Подошел черед верх трубы заканчивать. И Данило с нее не стал опалубку снимать. Спустившись на землю, наказал Дорофею затапливать печь.
- Токо маненький костерок запали, а то от большого огня печь может потрескаться. Надоть ее потихоньку сушить.
Данило стоял возле дома и смотрел на тоненькую струйку дыма, выходящую из его печи, из его трубы. В прошлом году для Родиона Шатохина, кузнеца, он сыродутный горн выкладывал. Так тот какой-то особый кирпич купил, белого цвета, и говорил, что при плавке руды он дольше простоит, чем красный.
- Добрая то речь, что в избе есть печь! – возрадовался Дорофей, выйдя из избы. Он тоже засмотрелся на дымок, впервые поднявшийся над его домом.
- Печь-то она того, не токмо хлеб печет и кашу варит, - радуется хозяин дома, - но и зимой греет.
Печебой слегка тронул Дорофея за плечо:
- Хоть и договаривались мы с тобой о гривне, но я не возьму.
- Да у меня денежки есть, - перебил его Дороха. - Не беспокойся. Намедни Вавле, самоед, добрая душа, был на ярмонке и зашел ко мне. Подарил мне, благодарствую ему, камысы . Так я из них кисы сшил и уже продал.
- Прибереги на пропитание, - доверительно посоветовал помор. - А вот без горьюков тебе не обойтись. Бери оговоренную гривну и дуй в лавку. Дым первый обмывать будем и мою первую в нынешний год печь. Да не забудь покликать Бориску.
Дорофей отошел от дома, обернулся - из его трубы шел сизый дым и устремлялся вертикально вверх.
- Завтрева быть хорошему дню! - отметил про себя старый стрелец и ускорил шаг. И сегодняшний день стал для него радостным.

Всяка трава во благо

Панфил вылез по ступенькам из подызбицы , держа в руках плошку с увядшими стеблями столетника. Неделю назад срезал он их со своего куста-деревца и с тех пор томились они в прохладе погреба, но до этого три недели он не поливал растение, чтобы в его стеблях накопилось больше жизненной силы.
Сколько лет столетнику Панфил не знает, но помнит, что у него в большой кади он живет уже четверть века, а взял он его у соседки небольшим кустиком из трех стеблей.
Как-то Ерофей, сосед по посаду , зайдя к Сытину, в который раз залюбовавшись могучим зеленым кустом, посетовал:
- Однако, не доживем мы с тобой, Панфил, до того года, как он цветочки свои распустит.
Панфил ни разу за свою жизнь не видел цветущего столетника, но говорят, что раз в сто лет он зацветает, оттого и столетником зовется. Но одно он знает твердо: надобен он людям и давно уже им служит.
Панфил переложил увядшие стебли в два пальца шириной в ступу и принялся толкушкой давить их и растирать, пока все они не превратились в жидкую кашу. А затем принялся из ступы перекладывать кашицу в корчагу с широким горлом. Заполнил ее на треть, потом до самого верха долил корчагу горячим вином из стоящей рядом узкогорлой посудины и обвязал горло корчаги чистой тряпицей. Подхватил потяжелевшую корчагу на руки и снова спустился в подызбицу. Через десять дней зелье это можно будет принимать по столовой ложке во здравие.
Имя Панфил значит «всеми любимый». И он был таким. К нему идут со своими болячками и болями, ушибами и ранами. Но не столь часто заходят поморы, насквозь продутые морскими ветрами, натрудившие свое тело на волоках, чаще это свои людишки в годах, из посада. Но и те, в заботах и делах занятые, коли какая «болесть» случается, прежде всего, лезут на полок парной бани и хлещут себя изо всех сил березовыми вениками. А уж если парная не поможет, то остается прямая дорожка к Сытину.
- Всяка трава во благо, - любит повторять Панфил. - Токо пользу ее знать надобно и меру знать в потреблении.
Панфил и лечит, и ведает, колдует. Лечит травами, настоями и взварами, листьями и кореньями. Никто в посаде лучше его не расскажет, какие растения и когда срывать, когда выкапывать коренья и как их сушить. Лекарь напомнит всякому, что черника для остроты глаз хороша, а листья брусники лечат кости и суставы. Лекарства дает природа, созданная Богом. Пожалуй, все знают чудодейственную, целебную силу меда, но как с ним сделать смеси, чтобы от кашля избавиться или от головной боли, о том знает лучше всех Панфил.
Бывали случаи, мужики жаловались на свою слабость в членах, когда ложились рядом с женками. Тогда Сытин давал им три совета: молиться о здравии, работать на свежем воздухе и потреблять смесь меда, красного вина, столетника и шиповника.
Одного не хочет делать Панфил, хотя и может, это то, чем занимаются коновалы, или, как их называют, лекари. Не хочет обижать животных, их природных предназначений. Если заглянуть в зеленые панфиловские глаза, то сразу же почувствуешь силу их проникновения в глубь тебя, его прямой взгляд немигающих глаз выдержать трудно, невольно отводишь свои глаза в сторону. Но ростом Панфил не выдался, он чуть выше самодина, не вырос за свои пятьдесят лет.
Четверть века назад зимой пришел сюда с соляным обозом из родной Соль Вычегды. Помнит он рассказы родителей о сольвычегодских братьях Строгановых, отправивших за Камень атамана Ермака с дружиною за новыми государевыми землями. Но больше всего запал в его детскую память рассказ о старшем брате Строгановых - Григории Аникьевиче.
Бориска, сподручник, рында государя Ивана Васильевича, как рассказывали, благодаря лекарю Гришке Строганову из-под святых встал. Во время последней ссоры царя Ивана Васильевича с Иваном, когда отец замахнулся на сына посохом, Годунов пытался отвратить смертельный удар и осном, острый наконечник государева посоха, пронзил ему ногу. К счастью Борисову, его не пришлось обмытого и одетого в саван укладывать в красном углу под образами святых, ему повезло - в эти дни в Москве гостили братья Строгановы, старший из них, Григорий, считавшийся в народе ведуном, знахарем и лекарем, поставил его на ноги, излечил рану. Годунов его тогда знатно отблагодарил: отсыпал ему и денег, и дорогих камней.
Скрипнула дверь. Перекрестившись у порога, в дом вошла Аксинья, соседка. Как только она переступила порог, тут же ухватилась за поясницу, ступила на первую половицу - нога подвернулась, и она громко ойкнула.
- Однако, ты совсем оплохела, Аксиньюшка, идешь еле-еле.
- Панфилушка, полечи мои ноженьки!
-Видно много по ярмонке ходила-бегала, что послабленье вышло.
-Так оно, так, батюшка-соседушка, - запричитала Ксения, с трудом усаживаясь на скамью возле входа. - Дай мазь каку али заговори мои ноженьки, чтоб не было в них ломоты и стрелоты. Как прилягу, так бесы крутят их.
- С Божьей помощью заговорим, - пообещал знахарь, глядя на ее припухшие колени.
-Надоть тебе, сударушка, и кровушку почистить.
-Пошепчи, Панфилушка, заговори болести мои.
Панфила помнил, что луна сегодня в большом свете - полнолуние, а это - кстати, пригодится заговор целительницы Натальи. Правда, есть у нее заговоры, похожие на шуточные, к примеру, на зубы: «Месяц в небе, солнце в дубе, замри, червяк, в зубе…»
Вроде бы и несерьезное что-то в этих словах, но Панфил проверил этот заговор, выученный недавно. Заговоры эти помогают ведуну, прочитавшему книги черной и белой магии, рассказывающие о потусторонних силах добра и зла.
Знахарь еще раз ощупал аксиньины колени, перекрестился и зашептал:
- Ангелы светлые, ангелы чистые, укройте крылами ноженьки резвые рабы Божьей Ксении. Пусть косточки нежные не ноют, не болеют и не хрустят. Аминь.
Он трижды прочитал заговор, перекрестил сидящую на скамье Анисью и отошел.
- Кровь надобно тебе почистить, - и из большой чаши, стоящей на подоконнике, принялся отсыпать светло-зеленый порошок хвоща в свежую тряпицу, оторванную от большого лоскута.
- Хвощ-то хорошо кровь чистит,- и протянул маленький сверточек Анисье. - Тута тебе на три чаши. Засыпь все в чугунок, налей воды и поставь в печь напариваться. А когда остынет, пей три дня. Лутче не буде, приползай снова.
И Аксинья наконец-то улыбнулась, услышав добрые слова и вроде как полегчало в ногах. Панфил рассмеялся, вспомнив слова, сказанные ею полчаса назад, когда она с трудом перешагнула порог его дома.
- Благодарствую, сосед, чай слова твоего заговора и до Бога дойдут и освободит Он меня от болестей, да возрадуюсь я жизни сызнова.
- Ладно, ладно причитать. Вот отлежишься, попьешь хвоща, так и пройдут твои болести. Да и листочки брусники заваривай, они тебе тоже в помощь.
- Дай, Бог, и тебе здоровьица !
Аксинья ушла, и Панфил вдруг подумал, надо ноне поболее листа брусничного заготовить, помогает он при простудах да болезнях живота.
- Да ты травами одними сыт, - пошутил однажды пастух Миколка,в стретивший Панфила на Ратиловском лужке, когда тот собирал листья и соцветия кипрея, Иван-чая. - Не зря у тебя фамилия-то Сытин.
Оно и правда, по весне из первой зелени, собранной в лугах и тайге, Панфил и салаты делает, и супы варит. Хоть и бедна травами северная земля, но как ни кусточек-листочек, травка-муравка, так тебе и еда, и лекарство.
Под потолком в чулане, в комнате под самой крышей, на чердаке - всюду висят пучки собранных растений, он при лечении на них больше надеется, чем на заговоры. Правда, старается он в одно время лечить и заговорами, и какой-нибудь травкой.
В доме у него пучки хвоща и кипрея, в чашах брусничный лист и березовые почки. В подызбице стоят в корчагах настои из ягод, весенний березовый сок. Ценит он и гриб чагу, растущий на березе. Для нежной кожи белоствольной березы этот нарост - болячка, а для людей - чай и лекарство. Растолченный в ступе гриб он настаивает на горячем вине. Пьет его сам столовыми ложками, зная, что здоровье и силы он прибавляет.
Устинья уходя протянула ему полушку . И он ее взял, не отказался. На собранные денежки покупает он вино для настоек. Вот они, эти полушки и денежки, и вернутся к людишкам посадским лекарствами, которые он задарма отдает.
В общем-то, Панфил не беден: он, казенный лекарь, получает кошт , деньги из государевой казны. И в год ему платят девять рублей да еще дают два алтына в день на пропитание. Лечит-то одинаково всех: и казенных людишек, и воевод, и дьяков из уездного приказа, и своих посадских, и всех занемогших гостей, приплывших по реке или добравшихся до Мангазеи зимой на санях.
Четыре года назад сольвычегодского соседа Ероху Хабарова лечил, он тогда с братом Никифором первый раз приплыл с солью в Мангазею. Ероха приболел, в пути видать подостыл, то ли здесь где его прохватило сквознячком. Быстро на ноги его поставил.
Едва за Аксиньей дверь затворилась, как на пороге появился еще один сосед - Ероха. Ему скучно дома одному, он, как и Панфил, жену похоронил и детей не нажил, живет одиноким. Вот и заглядывает к соседу, чтобы порассуждать о жизни и вечном. На той неделе приходил с прострелом в спине. Панфил вылечил - вчера встретились, так он бежал, как молодой.
И сегодня он веселый и счастливый - Данила Оленев печь ему в доме вылил да еще и с трубой. Вот и зашел поделиться своей радостью.
- Ты, как носом учуял, что я из подызбицы пиво достал, - встречая его, пошутил Панфил. - Садись в красный угол, кутятнином, почетным гостем будешь.
И поставил на стол под образами в углу две деревянные чаши. После того, как обсудили радость Ерохи и важность печи с трубой, перешли к другим разговорам.
- Не сами травы нас лечат, а та сила в них, что дал им Творец при их создании, - считает Ероха, хотя сам больше лечится паром и горячим вином.
Панфил из корчаги снова налил в чаши пиво.
- А како мы без природы-то матушки, никак нельзя. Покуль жива природа, будем живы и мы.

Из тундры приходит зима


- Ни неба, ни земли не было, была только вода, - Ватане не спеша рассказывает дочкам, сидящим на оленьих шкурах, сказку о создании мира, услышанную ею уже давно от самодинов, приходящих в их чум издалека, с большой реки Енси-ям. - Жили на маленьком, единственном среди воды кусочке земли гагара и горностай…
Хозяйка чума подошла к огню, разведенному в середине чума, помешала в котле варившееся мясо и снова села у входа в чум, туда, где она обычно сидит большую часть времени, взяла в руки камус, начала его разминать шустрыми пальцами и продолжила свой рассказ о том, как гагара ныряла на большую глубину и принесла в клюве один камешек и одну крупицу земли. Из них Бог всего неба и всей земли Нум со своими помощниками-духами создали большую землю, большое небо, высокие горы. Потом и люди были созданы - самодины. Им дал Нум огонь и созданных им же оленей.
- Гагара краснозобая большую реку перенырнуть может, - сообщила десятилетняя Неко своей младшей сестренке Антям, когда мама на минутку остановилась. У девочек в руках небольшие сверточки из тряпок, в них завернуты высохшие шкурки леммингов – это их мяд хэхэ, домашние добрые духи.
И еще Неко сказала, что зоб у гагары красный от крови, которая пошла из него, когда она глубоко нырнула под воду.
- Но не все духи добрые, как Нум, - продолжила Ватане после того, как девочки обменялись своими мыслями. - Сын Нума по имени Нга вырос злым духом и теперь приводит к нам в чумы злых духов - духов смерти и болезней.
В руках у девочек добрые духи, они не принесут в чум горе.
Ватане снова подошла к огню и положила в него несколько сухих веток. Такая судьба иньки, замужней самодинки - растить детей, шить и стирать, готовить еду, обрабатывать оленьи шкуры и выделывать мех пушных зверьков.
Вавле готовил нарты к зиме. Он сидел недалеко от родного чума на поваленной ветром сосне с пугающими корнями, вывороченными из земли, и подстругивал харом, своим острым ножом, копыл санок. В его легкой нарте он треснул. Это очень важная часть саней, соединяющая полоз и верх нарт, на которых он ездит.
До зимы, до снега, надо построить еще большую грузовую нарту, отдал одну Ябко, когда тот женился, и молодой пока не успел настроить много нарт, тяжелых и легких. У него отдельный чум, свое хозяйство, стало много вещей в его чуме, прибавились вещи жены, привезенные ею из семейного чума. И саней надо несколько.
Сын уже подобрал и срубил жерди-стволы молодых лиственниц, они покрепче сосны и березы, подольше служат, а строгать, сверлить, прожигать дыры не столь трудно.
Вавле услышал тонкий свист и оглянулся: в нескольких саженях от него из кустов вышел молодой рябчик, поднял пеструю голову и засвистел, то ли подругу приглашал, то ли друзей созывал, таких же молодых, нынешних. В августе недавние птенцы уже ходят сами по себе, пересвистываются между собой, набивают зобы морошкой, голубикой, выхватывают из мелких круглых яркозеленых листиков брусники ягоды покрасней. Зимой им придется питаться, чем попало: и сережками, и почками по весне.
Вавле взмахнул рукой, и рябчик с шумом втиснулся в ближний куст, спрятался, не улетел, а затаился в августовской зелени, чуть раскрашенной несколькими желтыми листочками.
Утром Ябко с отцом объехали вокруг стада. Не так много у них животных, чтобы делить их между двумя семьями, вдвоем окарауливать удобнее. Окарауливать оленей им и Мэбэта помогает, выезжает с кем-нибудь из них, подменяет отца или старшего брата.
Ябко сидел недалеко от отца, возле своего чума. Вчера он разрезал свежую шкуру оленя, вырезал полоски во всю длину спинной части. Каждая такая полоска шириной в палец. И вчера же начал плести новый тынзян, аркан для отлова оленей в стаде. И будет он длиной в десять саженей - иногда к оленям, особенно когда они чем-то напуганы, трудно близко подойти. Вот и приходится на рога им набрасывать тынзян.
Парень сматывает четыре полоски с двух крестообразно сложенных палок и закручивает их в четыре пряди. Завтра он протянет тынзян сквозь прожженную дырку в деревяшке, чтобы уплотнить и выровнять кожаную веревку. Затем пропитает рыбьим жиром, и тогда тынзяну ни мороз, ни дождь, ни солнце жаркое не страшны, долго он будет служить хозяину.
Вавле закончил строгать один копыл, выбил из нарты старый, для чего пришлось сбить весь полоз с других копыльев, и стал примерять новый.
Вавле не раз ловил себя на мысли, что в последнее время много думает о жизни, о смысле ее.
- Купил жену, значит купил жизнь: есть дети, и они продолжат дальше жизнь его и Ватане.
Фамилия Вануйто означает «имеющий крепкие корни». И сыновья его идут от этих крепких корней, и ветви их жизненных деревьев устоят в житейских бурях, не сломаются, не упадут на землю, чтобы сгореть в костре. Мэбэто - значит «сильный мужчина», «сильный хасавко». И Ябко тоже можно было бы назвать мэбэто, он тоже сильный и ловкий.
Почему-то Вавле больше думает о сыновьях, но у них все ясно: старший женился, свой чум у него, через две зимы и Мэбэто купит себе жену и поставит она ему их чум.
Дочки, девочки… Они уйдут из его чума, как только подрастут. А растут они хорошими хозяйками, умницами, умелицами, стараются перенимать все хорошее у Ватане, у матери.
Мэбэто разделывал свежих сигов на юколу. Он осторожно, но уже привычно срезал с костей боковины, не дорезая до конца, оставляя у хвостов перемычки, чтобы можно было половинки перебросить через веревочку, натянутую между двумя деревьями. Юкола и собакам зимой сгодится в пищу, и люди из нее на рыбьем жиру сварят порцу.
Олени близко подошли к чумам, привыкают они к людям, всегда с ними. А может быть, волчица появилась рядом со своими щенками - время их учебы пришло, время учить их охоте на оленей. Вот тогда приходится чаще объезжать стадо вокруг, отпугивать волков, прибивать к стаду оленей-любителей грибов.
Волки сейчас сытые, не то что зимой, когда трещат ветки деревьев от морозов и снег глубок, утонуть в нем можно. Но сейчас волчица быстро нагоняет убегающего, отбившегося от стада оленя, и прыгает на него. От неожиданности и под тяжестью волчицы задние ноги у оленя подгибаются, он приседает, и в этот момент волчица рвет острыми клыками оленью глотку. Подбежавшие волчата лижут свежую кровь, отрывают по кусочку мяса и едят с неохотой –э то у них не первый олень. Бросив тушу, волчица уводит своих детей на поиск очередной жертвы. Вскоре нападать на оленя начинают и волчата, они уже увидели, как это надо делать.
Самоеды такую пору пору называют временем травежа животных - волки охотятся не для того, чтобы насытиться мясом, а чтобы научить волчат добывать себе пищу.
Мэбэто вздохнул, жалея олешек, которые могут оказаться во власти волчьих стай.
Потянул с севера из тундры холодный ветер, который напомнил, что через месяц придет хор ирий, время гона оленей. И выйдут хоры на бои за право выбора подруг-важенок. В тихом морозном воздухе звонко застучат рога о рога, раздадутся глухие удары в бока оленей. А на опушке леса у замерзшего болота, места боя, будут стоять важенки, это ведь из-за них капает кровь на белый пушистый снег.
У каждого рода самоедов свои места зимовок и летовок. Вануйты зимуют на Луце-яхе, на реке русских, там когда-то русичи поставили свое первое зимовье. С тех пор и зовут ее самодины рекой русских.
До зимовки из Мангазеи два дневных перехода, потом еще дневной аргиш вверх, к истокам реки и мелким речушкам-боковушкам. На одной из них, на высоком берегу ставят Вануйто свои чумы, два чума да еще пять, в которых живут с семьями братья Вавле - Моло, Пыя и Топчи. В двух чумах их женатые сыновья.
Недалеко от Вануйтов устанавливают свои чумы и родные Ватане - братья и сестры из рода Лапсуй. Поэтому зимой они часто бывают друг у друга в гостях.
И у каждого рода свои места на реках, где по осени ставят они запоры, когда рыба скатывается в большую реку. У Вануйто и Лапсуев свои оленьи пастбища, которыми они дорожат - медленно растет ягель, главный олений корм, поедят его животные, повытопчат и, если долго выпасать их на одном месте, тогда вновь сюда можно будет вернуться не раньше, чем лет через пять.
Пирибта вышла из своего чума, подошла к мужу, присела рядом с ним на нарте, прижалась плечом к мужниному плечу. Ябко завязал небольшой узелок на последнем витке нового тынзяна и отложил его в сторону. Повернулся к женщине, длинными сильными руками обвил ее маленькое хрупкое тело, прижался к ней и поцеловал в губы. Ябко почувствовал, как она, словно от холодного ветра, тихо задрожала. Да и сам он тоже. Но Пирибта вдруг засмеялась, сняла его руки с талии, любовно оттолкнула его и поднялась с нарт.
- Потом, - пообещала она и пошла к грузовым нартам. На двух из них она развязала веревки и принялась снимать зимние покрышки чума и раскладывать их на земле. Днем раньше Пирибта подсушила шубы из оленьих шкур, сшитых мехом наружу, набросила их на высокие кусты тальника, и они весь день обдувались ветром и сушились в последних горячих лучах августовского солнца.
Неко встала со шкуры, прошла на мамину половину чума, где Ватане на невысоком столике что-то режет, толчет. Девочка из чашки взяла горсть муки, это она делает не в первый раз, полила водой и принялась замешивать тесто. Затем маленькими ладошками она скатала комочек-шарик, насадила его на палочку и подошла к костру. Минут десять она сидела перед огнем на коленях, держа в пламени этот комочек теста. Когда хлебец-колобок зарумянился и стал слегка подгорать, она вытащила его из огня и стала дуть на него. Но вот колобок остыл, она разломала его пополам и одну половину протянула Антям.
Второй колобок она испекла для мамы. Ватане никогда девочкам не запрещает самостоятельных поступков, пусть учатся тому, чему хотят научиться - и тесто замешивать, и хлеб выпекать, и многому-многому другому.
Вавле похвалил Неку за маленький хлебец, которым она его угостила и снова убежала в чум жарить колобки, теперь уже для Мэбэта.
Самодин медленно дожевывал пропеченный и приятно пахнущий хлебец и наблюдал за утками, плавающими в небольшом озерке рядом со стойбищем. Молодые утки, уже вставшие на крыло, шумно плескались в озере, то и дело опускали головы, затем резко поднимали их вверх и вода скатывалась по длинным шеям. Они нежно крякали, подзывая к себе таких же молодых селезней, плавающих рядом. Пришло время выбирать себе спутника жизни, с кем через короткое время в первый раз полетят утки в теплые края.
Легкий ветерок коснулся шеи Вавле. Утром он был холодным, вспомнил самодин, и повернулся к ветру лицом. Он дул из тундры, неся за собой летние запахи, теплые воспоминания. Впереди была долгая зима. И придет она с дальнего ледяного моря, из тундры.

Наверх


КАРПОВ Александр Анатольевич

Энтузиаст и подвижник от краеведения, настойчиво и целеустремленно интересовался он историей Ямала. В девятилетнем возрасте впервые услышал о Мангазее, и с тех пор интерес к истории первого русского города за Полярным кругом, «золотой вотчине» русских царей, уже не угасал. Всю сознательную жизнь, исподволь, Александр Анатольевич накапливал фактографический материал для будущей книги о стрелецкой заставе в Се-Яхе, о стрельцах, бравших пошлину за пользование каналом между озерами Ней-то и Ямбу-то с английских, немецких, ганзейских и свейских купцов, спешащих на торги в Мангазею; о годах правления Михаила Романова, первого русского царя из династии Романовых; об обрядах и традициях, быте того времени. Чем больше узнавал Александр Карпов, чем глубже проникался в историю Мангазеи, тем больше болела у него душа за этот исторический памятник России. Книга «НЁЙ» – это дань уважения и почитания былому величию России, это призыв к мыслящему и не- равнодушному человечеству: помните и любите свое прошлое! Мы предлагаем вниманию читателей отрывки из неоконченного романа «Нёй»

Н Ё Й

Епдя – жара лета. Ненянг'иры – месяц комара

В начале месяца, как и надеялся Афанасий, он и его товарищи добрались до острова Белый. Но пролив между материком и островной вотчиной ненецкого божества Сэру Ирику оказался заторошен паковыми льдами, грязными от морской волны, разбавленной весенним паводком великих сибирских рек. Океанские шторма из Нярзамского моря и течение из Мангазейского , нагнали с севера и юга наломанных, торосистых полей, которыми и оказался плотно забитым проход.
Льды не блестели и не искрились под круглосуточными лучами летнего полярного солнца, как это обычно бывает зимой в морозную, солнечную погоду. Напротив, лёд, сковавший пролив, быстро тончал под солнцем, а от тёплых речных вод, впадающих в море, он набух талой водой, потемнел и отяжелел. Через некоторое время он должен растаять и освободить путь на восток. Но ждать чистой воды – некогда, торосы же непреодолимым препятствием вставали на пути мореходов.
- Не пройдём этим путём, – вздохнул старший кормщик Василий Севрюк, стоявший рядом со своим начальником, стрелецким воеводой Афанасием Тучковым.
Тучков продолжал с пристальной надеждой всматриваться в края ледовой преграды, надеясь высмотреть чистую воду.
- Да-а, – протянул он в ответ, не поворачивая головы к собеседнику, и добавил. – Ямал не Канин, а это море – не Московское… Оно холоднее в это время года, как ни крути. На этот раз не удалось поймать удачу за хвост. Два года подряд спокойно проходили проливом, это тоже редкость. Что ж, не всё коту маслёнка…
Василий смахнул с ресниц крупную слезу, выступившую от усталости и напряжения глаз, искоса взглянул на воеводу, что скажет? Пора бы и поворачивать, но ведь не послушал сразу, надеялся Бог знает, на что. Вот упрямец!
Тучков молчал, видимо, он вспоминал прошлые, бесполезные попытки ушкуйников обойти Белый севернее, просторами Нярзамского моря. Если в проливе ледяная каша, то и в открытом море, вполне возможно, что паковые льды теснятся во весь горизонт. Наконец опустил голову и повернулся к кормщику:
- А жаль. Через неделю могли бы сбросить ненужный груз прямо на месте, а теперь придётся таскать на собственных спинах… Попробовать обойти остров севером, что ли?
- Можно попробовать, да стоит ли? – вроде согласился и, одновременно, возразил своим вопросом Василий.
- Нет, не пройдём, много раз пытались новгородцы и наши поморы обойти в это время года остров, но свободной воды так и не было. Об этом меня загодя предупреждали люди, хорошо знающие эти воды. В прошлое лето я решил попробовать, не получилось ничего, – согласился с ним Афанасий, он опёрся обеими руками о тщательно оструганный сосновый борт струга и чуть подался вперёд, вглядываясь в ледовую преграду. – Плотно лёд стоит, значит, здесь мелей очень много. Ничего не остаётся, как поворачивать вспять, пока не сели наши корабли. Что ж, Василий, так выходит, что пойдём мы с тобою волоком. Не в первый раз на себе кочи по ямальским болотам переть…
- Наломаем костей за четыре версты, натрём спины и выи.… Будем ждать Джеймса здесь, у пролива, или сразу рекой войдём в озёра?
- Рекой. Вода стоять должна ещё высоко, такое будет до середины августа. Так было раньше. Проверим, что там сейчас делается, встретим Тимошку Глазова с Фёдором Устюговым, начнём понемногу готовиться к работе, без особой спешки и натружения. Не на одно лето труда, не хочу у мужиков охотку отбивать… А Джеймса Коллинза нам здесь ждать – недосуг: на шаре зверья морского куда больше.
- А как по приходу Джеймса проход откроется между островом в губу? Тогда он нас запросто минует…
Афанасий ничего на это не ответил Василию. Могло быть и такое, одного путного шторма хватит, чтобы за пару дней очистился пролив ото льда. Купец не пойдет вслед за ними, чтобы тащить суда волоком, он торопится на торг в Мангазею, какое ему дело до ушлых на авантюры москвитян? Как будто подслушав его мысли, Василий продолжил:
- Воды сейчас много, мели скрыты. Нынче у него хорошие кормщики, один Ерошка Бузина чего стоит, да и Елисей Караев не раз ходил на Грумант, жил там несколько зимовок, бил китов и поставлял ворвань для Печенгского монастыря. Хвала Николаю Угоднику, бури всегда проходили мимо него. Хорошие деньги имел с охотничьих и рыбных промыслов, разбогател быстро. Позже начал ходить и в Мангазею с иноземными торговыми кораблями, а почему не ходить, если выгодно? За два года имеет то, что обычный помор за все десять!
Афанасий молчал. Прав Василий, кругом прав. Артель неплохая подобралась у иноземцев. Кочи тоже хороши, срублены и просмолёны монахами для новоземельского промысла. Учёл опыт прошлых походов англичанин! В Печорском море три года назад разбило бурей его торговый дракар, наполненный пушной рухлядью и выбросило на берег. Мало чего осталось от груза. С тех пор Джеймс предпочтение отдавал поморским кораблям. На наших кочах можно и рискнуть, попытаться пройти северным путём из Нярзамского моря в Мангазейское.
С другой стороны, англичанину выгодно и душевно приятно напрямую иметь дело с Афанасием: хороший барыш можно урвать за доставку попутного груза, да и лишний раз утереть нос амстердамским, ливонским и ганзейским торгашам сотрудничеством с казной будет не во вред купеческому делу. Афанасий понимал, имея старые, но очень точные сведения из Посольского приказа, что главное, именно для Джеймса, не столько торговля, сколько дела московские, которые касаются первым делом Сибири, через которую ведут сухопутные дороги в Китай. Поверни на юг из Сибири и перед тобой пути в персидские страны и Индию. Простор для торговых и военных дел – необычайный.
Чтобы не происходило сейчас в Москве, англичан в первую очередь интересовала торговля, а значит, и составление карт морских и караванных путей в первую очередь… Коллинзу интересно и многое другое.… Не только пушная рухлядь, моржовая кость и воск с пенькой да салом…. Но, не пойман – не вор, да и пойман будет, ну и что? Таких людей кнутами на лобных местах нынче не бьют и ноздри раскалёнными щипцами не рвут. Не те времена, чтобы обессиленной Смутой России топить иностранных послов в московских прорубях, посчитав их за шпионов. Кому из государей хочется портить отношения с Англией, всеми признанной владычицей морей? Из европейских, без особых последствий, только Иван Грозный мог себе позволить крепкие выражения в адрес Лондона и то, лишь приняв оскорбленный вид отвергнутого жениха. Опять же, какой он к чертям европеец в глазах любого немца? Варвар и не более… Ныне же в Москве совсем другой царь, как по характеру и родовому корню, так и по делам.
Афанасию есть корысть, чтобы Джеймс Коллинз доставил груз прямо к нему, поскольку в этом случае не надо посылать суда и людей к заранее обговоренным местам доставки. Но ничего не поделаешь, Джеймсу дороже торги в Мангазее, для него он и товар подбирал, доставлял пузатые бочки, туго запакованные в брезент тюки и кипы груза в свои огромные и просторные архангельские лабазы чуть ли не со всего света.
Шесть кораблей нынче под командой Афанасия Тучкова, один большой и пять малых кочей. Два корабля снарядил монастырь, своей постройки на судостроительном плотбище, полностью с припасами и мореходами, отрабатывающими долги чернецам за прошлые недоимки. Даже монасей дали пять человек для строительства часовни на месте предполагаемого поселения и задуманной таможни. На два судна просил денег выделить у ганзейской компания. Сколько не бился с иностранцами Афанасий, сколько не предлагал льгот в будущем, купцы стояли на своём.
Вот если бы Тучков со-товарищи шёл до Мангазеи, тогда пятую часть прибыли готовы были отдать за провод судов через ямальский волок и проклятущие кошки-бары, перекрывающие проход в Тазовскую губу, а так, неизвестно, что ещё получится у москвитян с волоком, можно застрять посредине Ямала и не успеть вернуться к концу судоходства в Архангельск. Да и власть в стране чисто русская, совершенно непонятная даже пытливому и привыкшему ко всему купеческому, пронырливому уму.
Что ж, спасибо матушке Марфе, за то, что нашла немного серебра из опустошённой казны для похода в такое трудное время. На эти, небольшие государственные деньги и снаряжались корабли в дальний путь. Два судна, опустившие борта под тяжелым железным грузом, необходимым для земляных работ, воевода закупил на казённые деньги, полученные им от прибыльной мангазейской торговли в прошлом году. Другие суда тоже нагружены, но товарами и съестными припасами, шатрами, оружием для несения службы и охоты, всем необходимым для жизни людей в отдалённых, не гостеприимных сибирских краях.
- Кормщикам держать вправо! Навались на паруса, ребятки! – громко закричал Василий Севрюк и указал рукой к югу. – До материка осталось – рукой подать! Там и отдохнём вволю, потопчем твердь земную…
Кормщики, крикнув подмогу, навалились на тяжёлые и скрипучие водила рулей, другие же поморы схватились за концы верёвок, поворачивали паруса передней, съёмной мачты. Кочи всё ещё продолжали скользить по глади воды к востоку, но, повинуясь воле старшего кормщика, один за другим медленно, но круто забирали вправо, поворачивали на юг, в сторону темнеющей вдали кромке Конца Земли .
Небо над головой сияло необычайно глубокой, божественной голубизной, лёгкий ветер чуть потрёпывал паруса, то надувал их, то скользил мимо, слегка касаясь выбеленной морем ткани. Пологие волны легко разрезались носами на совесть просмолённых, пузатых кочей. И высокий, темнеющий впереди берег полуострова Ямал медленно, но неотвратимо приближался к мореходам. Несмотря на ветер и холод от ледяных полей, лето давало знать о себе: доски плавно качающейся палубы стали горячи, размякли капли смолы в пазах сосновых набоев – обшивки бортов. Свежие доски, которыми заменили сломанные настилов, свежо запахли сосновым бором. Ещё бы, от жара из них выдавливались янтарные капли смолы.
Мореходы и стрельцы cбросили с себя пропотевшие в походе и труде кафтаны и рубахи. Грелись, загорали под солнцем, подставляя прямым, горячим лучам белые после зимы, не успевшие ещё загореть крепкие, мускулистые тела и бритые до синевы головы.
При приближении к полуострову северный ветер стал крепче, радостно погнал поморские корабли к югу. Афанасий решил не торопиться сразу к устью Мутной, а посоветовался вначале с Севрюком, вместе и порешили, коль повезёт им с погодой, можно будет заняться небольшой промысловой охотой. Возникла необходимость в пополннении запасов солонины, подчищенные за время перехода через три моря. Трюмы ломились от товара, но не зря опытные люди придумали хорошую поговорку: «Запас еды карман не тянет». Путь не близок, почти полторы тысячи верст, сказалась и недельная задержка на материке напротив пролива Югорский шар в ожидании окончания шторма, разгулявшегося по двум морям одновременно. Сидение это было недолгим, но таким скучным и, казалось, бесконечным, как для любого путника, которому дорога каждая минута.
Впустую тоже не сидели, вначале сушились и отогревались, затем делали мелкую починку парусов, плели канаты и чистили оружие в тепле старого, обустроенного жилья охотников, издавна промышлявших морского зверя. Находили занятия себе по душе, пока за толстенными стенами сараев, построенных из тяжелых, высохших за десятки лет лиственничных стволов, яростно ревело море. Но эту работу вполне можно было оставить на потом, по прибытию на место.
С первого дня выхода в дорогу по Мангазейскому ходу они выигрывали по времени в пути, следуя не вдоль океанского побережья, как двигались обычно торговые суда с преодолением сухопутного волока через Канинский полуостров, а обошли его морем. Затем, выйдя напрямую на восток от Канина носа, оставили южнее острова Колгуев и Долгий, прошли через пролив Югорский шар в Нярзамское море. Да, они не стали заходить в устье Печоры и брать товар из Пустозёрского острога. Если бы шли в Мангазею торговать, тогда имело смысл, а так заходить, без набора товара и попутчиков – только время терять.
В Карские ворота их не пустили торосистые ледяные поля, поэтому далее шли по самой их кромке, огибая Вайгач южнее. Поморы и караульные из стрельцов надсаживали глаза, высматривая в плотных, плывущих туманах оторвавшиеся льдины и поставив для маневренности на кочах передние косые паруса съёмных мачт. А что толку? Выигрыш времени был потерян из-за налетевшей некстати дикой бури.
До Канина Афанасий смотрел в пути иноземную карту "Белого моря и реки Мезени", составленной совсем недавно по поморским лоциям Лукой Вагенером., и подаренной Тучкову списком, сделанным собственноручно Джеймсом. Смотрел, сравнивал, благо, что было с чем сравнивать.
Карта была дорога, стоила больших денег, любовно вычерчена цветными красками на плотной, крепкой бумаге, свежа и потому достаточно точна, что и сказал он тогда Джеймсу, потешив самолюбие англичанина. Далее, на восток от Мезени, российские земли у англичанина обозначены не были, только наброски контуров береговой линии. Но время пути указано, даже крайний срок прибытия на Ямальский волок был проставлен в виде надписи «Uspenie. August 14.».
Прочитав эту аккуратную надпись, умело выведенную твёрдой рукой писца, Афанасий не стал поправлять не вполне точные сведения англичанина: Был ещё и крайний срок, известный рисковым людям: Семёнов день, по-латинянски – September 1. Но зачем Джеймсу всё досконально знать, что у русских и как делается?
Лоцманы из поморов никогда не высаживали иностранцев на берегу, чтобы те не бродили по суше, не занимались запретным делом – замерами, а потому не могли впоследствии делать карты.
Афанасий понимал, почему вагенеровская карта оказалась у него в руках: Коллинз надеялся на взаимность, но Тучков лишь поблагодарил англичанина, да прислал в подарок десяток отменных соболиных шкурок. Было ли у него то, что хотелось бы заполучить иноземцу за любые деньги? Было. Но негоже русскому воеводе плясать под дудочку чужестранца. Секреты московские создаются десятками лет, продудеть можно за вечер в кабаке. Продал же Джеймсу какой-то ухарь-деляга карту московского дьяка Дмитрия Даниловича Герасимова, составленная почти сто лет назад с подробным указанием поморских путей-дорог и опасностей для морехода, что собирались сведущими людьми со времён походов новгородских ушкуйников…
Многие из его отряда, а поморы тем более, ходили неоднократно этим путём, поэтому легко и без потерь прошли третье море, определяясь по картушке единственного на все кочи компаса. Звёзды в это время года не светят путнику в небе, поэтому определялись, в основном, по солнцу, овальному поморскому компасу, да с измальства присущему поморам наитию.

В устье Зелёной Афанасий в течение зимы намеревался поставить стрелецкую заставу, для чего ему была дана грамота из Тобольского приказа. Мало того, по прошлогоднему уговору обдорский воевода выставлял десять сменных стрельцов с толковым писцом для ведения приказных, столовых дел таможенной заставы.
Стрельцы из обдорского городка обещались выйти аргишем ещё по зимней дороге, ближе к весне, а потом должны были подняться по Зелёной вверх по течению и ждать корабли на озёрах. Путь от Обдорска до места намеченной встречи хотя и не близок, но не в тягость привычным людям.
Самоеды для скорости гоняли оленей по льду Мангазейского моря, выходя при путешествии на материк только на ночевку и для подкормки оленей. Берега губы в этих местах большей частью высоки и круты, но пастухи использовали для выхода лайды впадающих в губу рек, откуда легко поднимались на издревле известные им ягельники, чтобы подкормить изголодавшиеся в пути упряжки.
На льду снег более плотный, ровный, почти без застругов, там нет, как в просторной тундре, оврагов и взгорков, нет опасных провалов-ловушек в заметённых пургами зарослях кустарников. Петлять приходится лишь при встрече с торосами. Что и говорить, приятное дело мчать оленей по ровной, ледовой дороге!
Поэтому за судьбу отряда обдорских стрельцов Афанасий не переживал. Такие люди прибудут на место в точно назначенный срок, если был на то уговор…
Всю ночь и утро кочи шли вдоль западного берега Ямала. Высокие, чёрные, а то и рыжие глинистые обрывы стояли крутой стеной по левому борту корабля, на котором находился Афанасий. Старший кормщик, всю ночь находившийся за водилом руля, спал здесь же, на палубе, укрывшись овчиной от света, он не захотел дышать духотой корабельной избы. И яркое, давно поднявшееся над берегом солнце ему ничуть не мешало.
Воевода с интересом оглядывал высокие кручи, сложенные глинами и местами обрушенные волнами прибоя. В таких местах береговые стены превращались в пологие склоны, по которым стекали в море грязные ручейки от вскрытой под лучи солнца и потому стремительно тающей мерзлоты.
Иногда кочи сворачивали вглубь моря, мели довольно часто встречались на пути. Желтоватые тени меляков хорошо просматривались в море с высокого борта переднего коча. Ветер же продолжал надувать паруса хотя и не сильный, но попутный и это тоже радовало сердца мореходов.
Следуя побережью полуострова, отряд вошёл в устье небольшой речки, впадающей в море.
Здесь Севрюк, посоветовавшись с Афанасием, и решил остановиться на некоторое время для охоты: солонина была нужна для питания, охотиться в море потом, когда начнётся основная работа по копке канала и устройству волока, будет некогда. Северное жаркое лето, к сожалению, не бывает долгим.
- Как речушка эта называется? – спросил Афанасий у кормщика.
- Чумовка, господин воевода! – весело отозвался тот, скаля блестевшие на солнце белые зубы. Погода располагала к хорошему, игривому настроению. Афанасий же при его словах сразу насторожился:
- Что, болел тут кто-нибудь?
- Нет. Лет пять назад я возвращался из Мангазеи на большом коче и потому шёл проливом между Белым и Ямалом. Недалеко отсюда нас прихватила буря, еле успели спрятаться в устье этой реки. Буря была недолгой, на следующий день стала стихать, небо прояснилось и я вышел на берег, чтобы осмотреться по сторонам. А возле тех холмов, – Севрюк показал рукою вправо, – Узрел я самоедские чумы. Штук пять-шесть стояли чуть ли не на вершине сопки. И как их только ветром не снесло? Буря ночью очень сильная была. С тех пор и зову я эту речку не иначе, как Чумовкой. Я и крест приказал поставить за наше спасение святому Николе-Угоднику, теперь-то он издалека виден.… На самую кручу, как на Голгофу, тащили его мои артельщики.
- Вот оно что… А я уж было подумал о болезни.
- Чума и холера не шибко приживаются на нашей земле. Тяжело им по тундре шагать, да и суслики с тарбаганами здесь не водятся, как в степях ногайских или у жаркой Астрахани. Холодно тут для хворей, вымерзают они…
- Не холодно, Василий, – возразил Тучков, не сводя взгляда с берегов. – Просто эти болезни любят собирать обильную жатву, а здесь народу – раз, два и обчёлся… А мышей и здесь вдоволь. В Мангазее по лабазам такие шустрые пасюки шныряют, как серые волки…. Рули в затишок, кормщик!
Место подобралось удачное: речушка попалась хотя и не широкой, но достаточно глубокой. Даже при отливе суда беспрепятственно прошли между желтеющих в воде отмелей. И пришвартовались все почти одновременно вдоль обрывистого берега, заросшего густой, зелёной осокой, причём борта малых кочей при отливе оказались вровень с берегом. Лишь борта большого корабля возвышались над прибрежной травой на добрых два с лишком аршина. Петля реки, высокие берега широкой, до версты, речной долины и коса, далеко уходящая в море, образовали своеобразную небольшую бухту, в которой, по словам Василия, можно было переждать любой, неожиданно налетевший ураган.
Пока мореходы и казаки, ступив наконец-то на твёрдую землю, весело переговариваясь, дружно разбивали стан, намечали костры, и начали ставить недалеко от берега высокие татарские шатры, Афанасий крикнул четырнадцатилетнего казачка, Ивашку Дёмина, и направился вдоль берега против течения Чумовки к крутояру, возвышающемуся над окрестностями. От берега в это же время скользнула на воду лёгкая лодочка, четверо артельщиков отправились короткими сетями перегораживать речку.
Он шагал по набитой звериной тропе, повторяющей своё направление изгибам реки, оставлял по правую руку бугор с огромным поморским крестом. Вокруг непоседливых путников шумела жизнь, свистели, перекликались кулички-круглоносики, плавунчики, знакомые Афанасию по Мончегорской тундре лапландские подорожники, дутыши и турухтаны. Пролетали многочисленными стайками, издавая свист своими крыльями, кулики-воробьи.
Тропка была узкой, заросшей по сторонам тальником и густыми низкорослыми полярными берёзками, нетребовательными к почвенному плодородию. Из травы влагалищной лищицы и прямостоячей осоки поднялись тучи комара и мелкой, въедливой мошки, тут же облепившей его лицо. Он отвык за зиму от гнуса, вначале раздражённо отмахивался густым пучком сорванной травы, но потом всё же не выдержал, крякнул с досадой и накинул на голову лёгкий шерстяной башлык, пропитанный чёрным вонючим дёгтем.
Сзади пыхтел Ивашка, шлёпал подвёрнутыми у колен кожаными бахилами по торфянистой тропинке: Его довольная рожица чернела потёками того же дёгтя, блестела на солнце. Рядом с ним бежала единственная в отряде собака, поджарый и лохматый Полкан, который своими размерами вполне отвечал прозвищу .
- Господин воевода, в диких здешних местах людей много живет? – спросил парнишка, догоняя Тучкова.
- Что ты спросил? Нет, брат Ивашка, совсем мало бывает людей. Только такие, как мы, бродяги шатаются. – Афанасий внезапно остановился. – А почему это тебя заинтересовало?
- Тропа больно хорошо натоптана…
- Натоптана, – согласился Афанасий, по воинской привычке быстро, цепко и зорко осматривая окрестности, хоть и знал, что врагов поблизости нет, – Зверья здесь много живёт, парень. Ходит, кормится вдоль рек. Смотри, сколько мышей снует под ногами, траву и семена щиплют. За ними песец приходит. Зайца и тундрового жирного мыша полярная сова караулит. Заяц бежит, опять же олень на водопой ходит, волк за ними крадётся.… Заяц пасётся по ерникам, значит, волк в кустах и залегает. Куропатки боярынями московскими вперевалку бегают, их в свою очередь лиса тундровая караулит. Ты, посмотри, Ивашка, вокруг себя. Сколько птицы разной в округе! Так и торится испокон века эта тропа, не успевает зарасти, потому как жизнь ни на миг не останавливается, идёт своим порядком…
- А какие здесь зайцы?
- Как и у нас в Архангельске– беляки. Русак в здешней тундре не водится.
Юркие, полосатые, словно бурундучки, лемминги то и дело проскакивали перед путниками, ныряя в густые заросли кустарника. Жирная серая утка с выводком пересекала тропинку, продираясь со своей оравой сквозь траву к воде. Птица увидала людей, насторожилась и испуганно, предупреждающе громко закрякала, утята тут же и одновременно присели, сжавшись в жёлтые, в коричневую крапинку, комочки, отчётливо выделяясь на плотной глине прямо на пути людей.
- Ишь ты, присели и думают, что спрятались!
Утка шилохвостя выбежала из кустов на тропу перед ними, вытянула в сторону крыло, неумело прикидываясь подранком и, прихрамывая, ломанулась в кусты, не переставая при этом крякать, и тем самым привлекать к себе внимание.
- Уводи своих дитят, не очень-то они нам и нужны! – крикнул, смеясь, Афанасий и свистнул неожиданно по-разбойничьи, да так пронзительно и громко, что Ивашка присел в испуге. Утята врассыпную и косолапо кинулись в кусты. Отставший в кустах Полкан отозвался звонким лаем, пугая обитателей речной долины, и немедленно появился рядом с людьми. Морда у него вся была измазана в свежей крови вперемежку с пухом.
- Раздолье тебе тут, образина! Много птицы передавишь за лето, – сказал псу Тучков и приласкал собаку, погладив по густому загривку, щедро облепленному комарами.
- Прогнать его обратно в стан? – предложил казачок.
- Пусть с нами прогуляется по тундре, разомнёт косточки, а то насиделся в коче за эти дни, что шли морем…
- Я видел, как он норовил за борт коча сигануть каждый раз, как только уток или чаек увидит.
- То-то, давай, прибавим, брат, шагу, чтоб на одном дыхании наверх горы выскочить. Выдюжишь?
- Выдюжу!
Они быстрым шагом вышли к подножию холма и по его пологому склону, заросшему лютиками и хвощом, поднялись на плоскую, продуваемую всеми ветрами вершину, покрытую плешивым сухим ягельником. На проплешинах редкими клочками старательно проросли лишайники, как бы бросая вызов лютым зимним буранам. Ягель громко хрустел под ногой, напоминая о жаркой погоде, в дождливые дни он мягок, почти нежен на ощупь. Ивашка сунул в рот оторванную веточку седого мха, старательно прожевал и скривился:
- Как этот мох олени едят? Корова враз сдохнет!
- Так и едят, и ничего для них вкуснее нет на свете. А коровы… коровам тут делать нечего, пусть на Святой Руси живут и сенцо жуют! А мох есть можно даже человеку, только живот раздуется и больше нет толка от него. А как хотел жрать до этого, так и будет хотеться.
На западе в море ходила мелкая, мерная волна, на севере качались в воде небольшие одиночные льдины, вырвавшиеся из пролива. Белого отсюда не бывает видно даже в добрую погоду. На юге тоже гуляла волна, билась об отмели, образуя белые гребешки, а за береговой чертой близь косы летали, рыбачили жирные чайки-халеи. При промахе халеи громко орали, хлопали по воде крыльями и эти пронзительные, недовольные крики доносились до слуха путников. В воде резвилась, шумно плескалась лупоглазая нерпа, гоняясь за косяками жиреющей сайки и корюшки.
В седловине между этим и соседним холмом, на ровной сухой площадке они увидели восемь грузовых нарт с увязанными тюками поклажи. Рядом с нартами на земле были отчётливо заметны темнеющие на мху следы старых, омытых давними дождями, чумовых костров.
- А это что? – спросил казачок, указывая рукой на серые, потемневшие от времени, ненецкие нарты. – Почему людей нигде не видно?
- Здесь было стойбище пастухов, они к морю на север скаслали, а свои зимние припасы здесь оставили. Всё оставленное здесь самоеды называют зимний мюд. Что за собой ненужное тащить? Осенью станут гнать оленей на юг, заберут, а может быть, что и оставят что-нибудь другое из поклажи. То называют летний мюд. Так по всей тундре и оставляют они свои вещи. И нам трогать их нельзя ни в коем случае, обидеть можно людей. Понятно ли тебе, отрок?
- Понятно, – кивнул Ивашка. – А не украдут?
- Кто?
- Мало ли… – пожал плечами Ивашка.
- В тундре нет воров. Здесь земля честных людей.… Эх, Ивашка, если бы все люди вокруг нас жили так, как Христос завещал! А самоеды библии не читали, Нагорной проповеди не знают, а законы библейские, тем не менее, чтут.
- Они без греха?
Афанасий засмеялся:
- Нет, конечно! Средь людей всякое бывает… Просто понятия добра и зла одинаковы для всех людей, хотя образ Бога и способ жизни у нас христиан, и у них, язычников, весьма различны. Не принято у них чужое добро не то, что красть, а даже просто так трогать.
- Ха, хорошо живут!
- Как сказать, – пробормотал невнятно и неопределённо Тучков, больше себе, чем мальчишке. Что ему объяснять, что здесь живут так же, как и везде в мире: одни хорошо, другие – плохо, а третьи, вообще, не живут, а маются в ожидании, когда наступит срок и Бог приберёт к себе, в свои небесные чертоги…
В сторону от моря, по всему горизонту раскинулась зеленым простором бескрайняя, холмистая тундра. Вершина холма продувалась свежим ветром, отгоняя вниз назойливых комаров и паутов. Афанасий жадно вдыхал сладкие, тёплые и знакомые до головокружительной одури запахи тундры. И славный ветер, мирные запахи радовали сердца путешественников.
- Господин воевода! – вскрикнул настороженно мальчишка.
- Ну!
- Звенит колокольчик где-то…
Афанасий прислушался, поворачиваясь боком к налетающему ветерку.
- Звенит... Похоже в нашу сторону, только пока из-за холма не видно, но уже совсем рядом… Значит, прямо к нам гости едут. Ага, вот и оленная упряжка с севера скачет.
Из долины у подножия холма показалась четвёрка оленей, звон колокольцев стал явственнее, сквозь него прорывалось нетерпеливое покрикивание каюра.
- Спустимся вниз? – спросил Ивашка. - Дядя Афанасий, похоже, что этот самоед ни куда-нибудь, а к нам путь держит.
- Пусть сюда поднимается, олень на ветру от гнуса передохнет.
Вскоре возле них остановилась упряжка из четырех оленей, запряженных в легкие нарты. С легковой нарты нгедалёсь, оставив на шкуре, покрывающей сиденье, небольшой лук и колчан со стрелами, спрыгнул низкорослый, широкоплечий самоед в летней, тщательно выбеленной малице, перепоясанный широким ремнем тюленьей кожи, с прицепленным к поясу массивным охотничьим ножом в костяных ножнах, скрепленных в трех местах толстыми медными поясками. Самоед первым делом привязал вожака к переднему копылу нарты, воткнул в землю тюр-хорей, длинный шест для управления, а затем лёгким, свободным шагом направился к стоявшим в ожидании русским людям.
Ивашка во все глаза пялился на ненца, ямальских он еще не видел. Тундровик, на первый взгляд, показался ему похожим на лопарей, что из мурманской тундры заезжают в поморские сёла на торги. Широкоплеч, низкоросл, дядьке Афанасию лишь по плечи будет, лицом кругл, кожей смугл, безбородый, потому, как молод. Только под прямым, широким носом щётка чёрных усов и, под стать усам – чёрные и узкие зоркие глаза.
На нашего татарина Игнашку похож, – шепнул казачок и тут же добавил удивлённо, высмотрев длинные, как у попа волосы. – Только не брит, как будто он баба или чернец.… Как не жарко ему в малице?
Жарко. Но так принято у них, малицу мужчина снимает только в чуме. Да и комары шибко не дадут загорать под солнцем. Иди пока в сторонку, парень, – подтолкнул его в плечо Афанасий, – Не крутись под ногами.
- Ань торова, еруо !
- Здравствуй! Меня зовут Афанасий Тучков.
- Я – Хаулы Окатэтто.
Мужчины обменялись крепким рукопожатием, присели на сухой бугорок, лицом к приятному ветру, налетавшему со стороны русского становища. К упряжке выскочил, по самое брюхо мокрый, Полкан, рыкнул, не останавливаясь, на безрогих оленей, но те равнодушно покосились на него, и упряжные стали укладываться на мох, только передовой хабт хоркнул недовольно и остался стоять с опущенной к земле головой, косясь на большую собаку огромными, влажными глазами. Поняв, что оленям, уставшим после гонки по тундре, не до него, пёс подбежал к людям и лёг рядом возле ног, высунув длинный красный язык.
- Саво вэнгу , – кивнул самоед на Полкана.
- Саво, – согласился Афанасий, поддерживая начатый разговор.
- Откуда ты, далеко ли твой чум?
- Из Архангельска, служивые люди. Будем смотреть дорогу на Мангазею через волок по Нейтинским озёрам.
Хаулы кивнул головой:
- Трэм. Знаю Архангельск. Оттуда много людей едет на больших лодках.
- А ты, какого еркара сам будешь?
- Мой отец Окатэтто. Я бабу взял у Худи Ямал.
- Ты знаешь Тар Ямала?
- Знаю. Его вся тундра знает.

Стоянка в ожидании шамана

Афанасий хлопнул рукой по связанной стопке сухих досок разобранного судна и поднялся, обратив внимание Василия на насущные дела:
- Чего это твои мужички бочки на берег катают?
- Баба с возу, кобыле легче.… Перед охотой суда надо облегчить, под вёслами в безветрие придётся тоже идти. Да и пустые бочки не помешает водой заполнить.
- Рассохлись сильно?
- Бог миловал, добрые мастера у Соловецкого монастыря. Обруча хорошо набиты, бочки дубовые, плотно доски сидят, но не повредит делу, коль зальём водой перед засолкой.
- Ладно. Удачи тебе на охоте…
- К чёрту! – Севрюк сплюнул через левое плечо.
Два малых коча по одному отчалили от пристани и, с трудом развернувшись в теснине речных берегов, ходко пошли по течению в море. Ветерок со стороны тундры слегка наполнил поднятые паруса. С берега было отчётливо слышно, как шуршит парусина, переругиваются между собой два помора, увязывающие снасти. Загалдели, завопили недовольно проснувшиеся крачки, поднятые с песчаной косы мелкой волной от проходивших мимо судов.
Стан просыпался. Несколько мужиков с топорами и верёвками отправились к берегу, тягать брёвна для костров.
К Афанасию подошёл десяцкий, в этот день отчего-то с самого утра хмурый Корней Заварзин, спросил:
- Долго будем стоять здесь, господин воевода?
- Дождёмся местного шамана, Тар Ямала, буду с ним говорить.… Без его помощи мы не выдюжим работу на волоке. Если скажет своё слово тундре, то нам все жители помогут. Большое влияние на местных оказывает этот старик. Я много о нём слыхал в Обдорске и Мангазее, знающие люди советовали мне не начинать предприятия без его согласия и благославления. Даже в Пустозёрске знают этого старика.
- Он, что, местный архиепископ?
- Нет, но силу имеет на всё население до Обдорска. Он здесь глава крепкого и древнего самоедского рода.
- Тогда будем стоять дня три-четыре?
- Да, не меньше. Что-то опять задумал?
- Если столько дней, то хочу рыбки подкоптить, подвялить на солнцепёке. Эх, благодать-то, какая! – по лицу Заварзина едва заметно скользнула лёгкая улыбка, расправила морщины лица. – Дождя нет, вёдро, чувствую, долго ещё продлится. Опять же, ветер задувает с севера. Рыбы много, почему бы и не взять?
- Делай своё дело смело: люди пока ничем особо не заняты, дров на дым, слава Богу, хватает. На озёрах с дровишками будет худо. Прямо посреди тундры стан наш будет располагаться. Деревьев там нет, стланник лишь, берёзка-карлица. Ею коптить тоже можно, дегтя в ней поменьше, чем в лесной березе, только, сколько её надо собрать?
- Тогда я дам приказ, чтоб не сидели мужики зря?
- Давай, – согласился Афанасий.
Десяцкий кивнул и ушёл к артели рыбаков, ставить шесты для вяления. Стрельцы толпились отдельно, тоже ставили шесты, только на пеньковые верёвки, в отличие от поморов, вешали не рыбу, а свою одежду: подмокла поклажа при морском путешествии.
Помимо походной одежды, которая называлась посильным кафтаном, сшитой из сермяжной ткани чёрного цвета, таможенные стрельцы имели строгие алые кафтаны, с нашивками на груди и высокие шапки с опушкой из барсучьей или овечьей шкуры. Для встречи заморских купцов, ведения постоянной караульной службы требовалась эта одежда. Даже бердыши везли с собою стрельцы в глухие сибирские края!
У Тучкова тоже был такой кафтан, а отличался он от рядовых стрелецких только тем, что стоячий воротник заменён шалькой, да опушка по подолу, воротнику и на шапке была соболиного меха, кушак и петлицы на груди расшиты золотой нитью. На шапке речным жемчугом крупно белел вышитый византийский орёл. Воинское звание – воевода, Афанасий имел по указу государя Димитрия.
К Афанасию подошёл заспанный Хаулы, потирая ладонями опухшее лицо, всё ж таки покусанное утренними, злющими комарами.
- Здравствуй, Хаулы! Любят ненцы поспать?
- Здравствуй, воевода! Любят, любят. Только могут и долго не спать, много, хорошо работать…
- Знаю, – Афанасий перестал улыбаться, дело, прежде всего, – Поедешь с утра?
- Трэм. Ехать надо. Быстро ехать надо. Старик ждёт меня с ответом.
- Возьми у Яшки сырой рыбы покушать, с собой в дорогу сушек возьми. Я сейчас Василию накажу, он тебе выдаст из артельного котла.
- Спасибо, еруо.
- Давай, иди кушать. Есть свежая рыба, только из реки… Хорошие здесь уловы, богата ямальская земля.
Афанасий зашёл в свой шатёр, Ивашка уже убежал куда-то по своим делам. Тучков неспешно надел кафтан, перетянул себя поясом с кривой саблей в стареньких, побитых ножнах, и вышел вон. Первым делом позвал Заварзина, дал наказ принести несколько тюков с товаром, те, в которых были котлы и свечи.
- Подарок для шамана? – спросил, хмурясь Заварзин.
- Не жмись, для этого и брали товар, на оплату, корм и подарки для тундры. Не простого гостя ждать будем, под ним половина тундры живёт, а знают во всех землях, что вокруг Ямала лежат, уважают старика все самоедские и остяцкие языки… Я думал, что позову его для разговора с Нейтинских озёр, да, видать, Господь по-своему решил помочь нашему делу. А ты рожи корчишь чего при мне? Дело ли это, скрывать что-нибудь от воеводы?
Заварзин молчал, лишь отводил в сторону суровый взгляд.
- Что не так? – вновь спросил Афанасий, не дождавшись ответа от упрямца.
- Монаси наши недовольны, что с шаманом самоедским дела иметь будешь. Кое-кто из твоих стрельцов тоже ропщет.
- Чем же они недовольны? – спросил Афанасий, догадываясь заранее об ответе.
Глухая злоба на тупость людей зародилась в его душе. Ведь говорил перед походом, что в его дела он не позволит лезть кому попало!
- Шаман с дьяволом шашни водит, будет плохо всему нашему делу. Так монаси людям говорят, – устюжанин перекрестился и сплюнул в сторону.
- Говорят, говорят, – передразнил его Тучков. – А ты сам что думаешь?
- Ну, как сказать, – пожал плечами Заварзин. – Я в этих делах не очень-то хорошо разбираюсь… Может, и правы монахи. Черти, они и в тундре черти…
- Ладно, когда уедет самоед, собирай весь народ, буду из пустых ваших голов дурь вышибать! При самоеде не хочу наши разногласия показывать, это наша слабость, а не сила. Ты понимаешь хоть, что я говорю?
- А я что? Я ничего не имею против, но вот монаси, да стрельцы…
- Кто заводила, часом не иеромонах ли?
- Да, Козьма у них всему голова. Без него они, сам знаешь, ни шагу.
- Ладно, иди.
Тяжелое было время, смутное. Для пустых и алчных людей – раздолье! Для простого народа и труженика – тяжесть невыносимая. Такого не вынесли бы другие страны и народы, но Россия, битая, поротая, вечно голодная – гнутая, но не сломленная, продолжала с трудом сопротивляться нашествию всех и вся, кто хотел урвать кусок пошикарнее и пожирнее с чужого стола…
Афанасий провожал взглядом удаляющиеся в просторах тундры нарту самоеда, а сам вспоминал свое короткое, беспечное детство. Что-то помнил, многое узнал от друзей, а более всего от царя Димитрия, с которым его навсегда связала судьба.

Приезд шамана

На другой день, как ушли мужики в море на зверобойный промысел, стрельцы по приказу Тучкова за полдня соорудили смотровую вышку, срубив ее из длинномерного плавника. На вершине её сделали гнездо для караульщика, лестницу не ставили, пропустив через маточную балку пеньковую веревку, по которой поочередно взбирались стрельцы или казаки.
Дежурство установили круглосуточное, словно боялись крымского набега. Смотрели свои суда, могли подойти и иностранцы. Или же купцы архангельские из Двины и ярославские из устья Печоры, что вознамерились бы попытать счастья и обойти волок с севера, но те и другие как испарились в далеком мареве морских просторов. В сторону северного Ямала никто заплывать не решался.
На стане закипела работа. Заварзин поставил две коптильные печи. Короба сложили из бревён, трубы тоже сделали из них.
Вначале пустили десятиаршинное бревно вдоль под зубья хищной и звонкой двуручной пилы, затем топорами ловко выбрали сердцевину, сложили вдвое, связав в отдельных местах веревками. Короба и трубы обсыпали землей и дёрном. Коптилки получились как надо. А после ночи дымления угощал артель свежекопчеными жирными нельмами. Заварзин ходил гордо, ухмыляясь в усы и бороду, слушая заслуженную похвалу. Мужики ходили с мешками по берегу моря, собирали мелкий сушняк, лущили карликовый узловатый ивняк для вкусноты и запаха.
А через три дня, как и обещал Хаулы, к стану русских прибыл аргиш из пятнадцати нарт. Но оленный караван остановился вдали, только две передние упряжки «в поводу» повернули к русским шатрам. Ими управлял хозяин северной части полуострова – Тар Ямал. Его желтая малица издалека была видна среди зелени тундры.
Старику было на вид около семидесяти лет, невысокий и широкоплечий, с тяжёлыми, натруженными руками. На лице шамана, худощавом и скуластом, испещрённом множеством глубоких морщин, по-молодому сияли пронзительные голубые глаза. Афанасий подивился этому: самоеды обычно черно и кареглазы, а у Тар Ямала, как у свея или немца, такая удивительная синева зрачков. Старик обнажил в улыбке еще крепкие желтые зубы:
- Ань тарова, еруо!
- Ань тарова, Тар Ямал! Как доехал твой аргиш?
- Хорошо. Баб взял, хотят много луця посмотреть, - Тар повернулся к своим домочадцам и что-то крикнул им. Две нарты из каравана остались на месте, а остальные повернули в сторону холмов.
- Чумы хочу поставить на горе, чтобы продувало ветром, - пояснил Тар Ямал. – Так всегда делаем.
Афанасий сделал приглашающий жест рукой в сторону костров.
- Пройдем к огню, гостем будешь в нашем стане.
Сидели возле костра, пили из берестяных кружек горячий ароматный настой из трав, собранных стрельцами в долине реки и привезенный с собою сушеный зверобой и душицу. Особенно Ямалу понравились сушки, маленькие сухие баранки, нанизанные на пеньковую нить. Потом Афанасий повел старика к кораблям, показывал снасти, товар в забитых, «под завязку», трюмах. Старик внимательно осматривал устройство малых судов, видимо он был уже знаком с ними, потому что ничем не выказал своего удивления.
Попросил снять кожаный чехол с затинной пищали, потрогал ствол, запальную дыру, тщательно зачищенную пушкарями. Даже в чёрную дыру ствола заглянул. И на большом коче он задержался надолго, всё щупал руками, повсюду заглядывал и бормотал, вроде как про себя:
- Саво нгано. Нгарка нгано.
- Хаулы, что это он говорит? – поинтересовался Заварзин, который тоже не отходил от гостя.
- Говорит, что лодка большая, добрая лодка. Не видел такой раньше здесь и в Мангазее.
- А-а… Добрая, это точно. Только на такой волоком не пройти. На ней морями ходить можно хоть куда. Но не всякая река и не всякое озеро его пропустит. Боится мелей этот коч не меньше, чем огня.
Вид и качество товара привёл хозяина тундры в доброе расположение духа.
- Саво. Хорошо, бабам материя нужна, нитки, бусы, иглы, бисер. – засмеялся Тар Ямал, когда они сошли на берег. – Красное сукно надо, для молодых девок на свадьбу, зелёное, синее. В ямальской тундре нынче девок много на выданье, так все старики говорят. А это хорошо, когда девок много, то войны не будет. Ты сам знаешь… А теперь говори, что привело тебя в тундру, зачем тебе срочно потребовался старый Тар Ямал?
- Дело в том, что я хочу речку копать…
Они подошли к костру, присели на брёвна. Хаулы встал рядом.
- Зачем тебе речку копать? Мало тебе в тундре речек? Бери лодку, плыви.. Речек мало? Море плыви. – хитро усмехнулся самоед в редкие усы.
- Всё ты понимаешь, старик! Копать хочу именно между вторым озером Нёй-То и Ямбу-То. Там, где у нас проходит ушкуйский волок, открытый новгородцами. Большие корабли будут ходить в Мангазею, много купцов будет торговать с тундрой. Материю будут везти, котлы, иголки, ножи, железо всякое. Одним словом, всё, что ямальской тундре надо! Из-за губы с Гыдана ненцы и юраки пусть едут. Чего-чего, а товара всем хватит, нам же песец нужен, соболь, горностай. Клык моржовый, пусть ненцы тиутея бьют.
- Здесь соболь нету. Соболь у хаби торговать надо.
- Торгуй у хаби, я у тебя куплю. Ну, что на это скажешь?
- И ружья будут?
- Да. Будут. Для охотничьего промысла, ружьё вещь необходимая, – твёрдо сказал Афанасий. Он знал, как относится к этому Обдорский воевода. Старый вояка, бравший штурмом огрызающуюся стрелами гору меж слияния Оби и Иртыша , терявший товарищей в стычках с остяками и татарами, был нереклонен и твёрд в своём мнении: самоедам ружей и ружейного припаса не давать. Но Афанасий считал, что восстания в этих краях против русского влияния не могут быть. Подсказывал ему в этом опыт общения с местными жителями, их чистосердечность, открытость и миролюбие. Тем более, что с приходом русских почти вдвое уменьшился ясак, который до этого собирал Кучум по своим бывшим обширным владениям.
Тар Ямал молчал, вприщур смотрел в сторону холма, на котором встретились три дня назад Афанасий с Хаулы. На одном из его пологих склонов поднимались к небу пока не укрытые шкурами, голые рёбра трёх чумов.
- Как я могу помочь, что может сделать тундра для тебя?
- Нужны будут люди, нарты, чтобы возить землю, возить дрова от моря. Для корма рабочего люда нужны будут олени. В этом году нас мало, только начнём обстраиваться, обживаться. На следующий год ещё дадут людей. Рыбу ловить будем сами, а без свежего мяса на северах жить – тяжело. Буду платить товаром, либо сниму ясак с должников. Это в моей власти, – тут он немного слукавил, это не было во власти Афанасия, но у него была устная договорённость с обдорским воеводой. Афанасий помолчал несколько мгновений, обдумывая слова, и продолжил. – Потом надо мне будет ставить стрелецкую заставу в устье Зелёной. Купца хочу там с товаром посадить, чтобы не ездила ямальская тундра за всякой мелочью в Мангазею или Обдорск, далеко же это…
- Трэм! – сказал Ямал, вставая с бревна. – Приходи к ночи ко мне. Будет праздник. Бери своих людей. А потом, если боги позовут меня, я буду говорить с Сэру Ирику.
- Я не буду мешать разговору?
- Нет.
- Саво, - кивнул Афанасий и тоже встал.
- Фоня, жди Хаулы. Он из тундры идет, олешек гонит для вас немного.
- Спасибо, Тар Ямал.
На том и расстались.
К вечеру Афанасий опять крикнул Заварзина к себе в палатку и дал указание насчёт подарков для старика и его семьи. Заварзин начал что-то бурчать, но в это время с вышки раздался крик караульщика:
- Корабли на море!
Они выскочили из шатра. Вдали, на северо-западе, белели паруса двух судов.
- Чьи суда, видишь? – спросил Афанасий казака, стоявшего в корзине вышки.
- Похоже, что наши… Наши кочи, боярин!
- Ну и слава Богу, а то я переживал, вчера ветер был изрядный, всякое могло быть…
- Для наших мужичков разве ж это ветер? – хмыкнул презрительно Заварзин. – В нашей Двине и то крепче волна бывает, чем на этом море!
Встречать корабли с морской охоты собралось всё население стана, побросав по такому случаю все насущные дела. Не успели кочи пристать, как с бортов полетели канаты, а с берега сноровисто подавали бревенчатые сходни. Первым на твердь земную спустился Василий, поклонился встречающим и широко перекрестился:
- Здравствуйте, товарищи!
- Здоров будь, Василий! Как охота? – Афанасий крепко обнял своего друга.
- Слава Богу! Удачно все случилось. Сейчас мужики начнут снимать на берег зверя. А это что, Тар Ямал прибыл? – Василий кивнул в сторону чумов.
- Его посольство. Приглашает нас в гости с людьми, будет праздник и разговор с Сэру Ирику.
- Я думаю, что наше дело найдет понимание у старика, если он столь много народа с собою для этого привел. У самоедов в тундре летом дел много…
- Это его вотчина. Работников у него хватает, за стадами всегда присмотр есть. А русские корабли и стрельцы с казаками не каждый день в этих краях ходят. Какая ему разница, на том или этом холме чумы ставить? Дай Бог, только бы не напортачить в чем-нибудь. Ямал будет шаманить, так надо для дела. А мне уже пришлось у самых ретивых из монахов и стрельцов прищемить языки и хвосты!
- Что делать? Ко всем иным верам у наших людей терпимость, но к язычеству вражда полтыщи лет.
- Не скажи, в пермских лесах до сих пор у идолищ поганых рожи в свежей крови и жиру! А наша масленица? Ведь языческий праздник! Что ни блин, так солнце! И тоже в жиру. Разве это не жертвоприношение? – Афанасий устало махнул рукой. – И много ещё чего набрать можно…
- Я сам видел в Суздале, как священники службу справляли, в дугу пьяные. А одеты были беспорядочно, меж собой ругались и чуть драку не начали в храме Божьем!
- У таких священников прихожане шапок не снимают в церкви! Я тоже такое встречал.
- Афанасий Тихонович, говоришь бунтовали мужики? А кто из моих?
- Твоих не было. Может, что и держали в голове, но ума хватило не вмешиваться в свару.
- Мои люди в своей вере крепки, потому и не трогают чужую.
- Ничего, вроде успокоил их пока. Поживут рядом с самоедами, малость обвыкнут и, Бог даст, образумятся! Со мной пойдёшь в гости к Тар Ямалу?
- Пойду, если приглашаешь.
- Возьми с собой два десятка крепких мужиков, Игнашку возьми, пусть он свой лук прихватит, покажет воинское искусство.
- Пищали взять?
- Возьми одну. Самоеды любят ружейный грохот. Охотники сызмальства и искони, в крови это у них.
- Афанасий Тихонович, ведь помимо семи тюленей мы трёх моржей взяли.
- Ух ты! – Афанасий с интересом смотрел, как мужики, зацепив верёвками огромную тушу моржа, с криками и прибаутками тянули по дощатым сходням убитого зверя. – Сколько ж в нём веса?
- Не знаю, но не меньше двадцати пудов, а то и поболе. Все три – быки, коров с детенышами не трогали.
- Где ж ты их взял?
- Нашли лежбище к югу отсюда. Моржи на берегу нежились, там их и ухандокали, подкравшись поближе. А тюленей били прямо в море, нерпы то ж много забили. Могли бы и больше, но куда нам пока? И без того кочи перегружены по самые борта.
Афанасий подошёл к туше быка, вытащенной на берег, всю в глубоких жировых складках, не удержался от искушения, потрогал переливающуюся сединой тёмно-коричневую шкуру, потеребил рукою длинные, жёсткие усы над огромными клыками, торчащими из полуоткрытого рта мёртвого зверя.
- Красавец! Кстати он нам. Давай, подарим его Тар Ямалу.
- Подарим. А клыки? Клык дорого стоит…
- И клыки. Не жадничай!
- Как же мы эту дуру к ним утащим?
- Сейчас мужики разделают тушу, порубят на куски, только голову пусть не трогают. Отсекут и в сторонку. А самоеды на оленях подсобят, перевезут в свой стан. Вот и Хаулы оленей нам на корм гонит.
Хаулы остановил небольшое стадо саженях в ста от шатров, олени сразу же сбились в круг, склонили голову к траве, хоркали недовольно и устало.
Хаулы был не один, вместе с ним на вторых нартах подъехал молодой парень, одного возраста с Ивашкой.
- Ань торова!
- Ань торова!
- Хаулы посмотри на нашу добычу! – похвастал Василий, пожимая руку самоеда. Тот с явным восхищением смотрел на моржей и тюленей, вытащенных на берег.
- Я никогда не бил тиутея. – Хаулы бережно потрогал желтые бивни.
- Этот тиутей – подарок Тар Ямалу. Надо бы ещё нарты подогнать, перевезти мясо зверя. Сейчас мужики разделают его.
- Обожди! Нельзя тиутея из моря так брать. – самоед выдернул свой клинок из ножен, ловко вырезал оба глаза и бросил в воду. – Так надо. Нельзя, чтобы он видел землю, если жил в море… Скажи другим луця, пусть так всем зверям сделают.
- Сделают, – согласился Афанасий и сказал, обращаясь к Севрюку. – Это надо делать в море, тут он нам на уступку пошел. Я уже встречался с этим поверьем. Хаулы, давай грузовые нарты! Вандако хан тара!
- Хорошо, – согласно кивнул самоед, и что-то приказал своему помощнику по-ненецки. Тот молча пошел к упряжке оленей и, покрикивая на уставших животных, уехал краем долины к подъему на холм.
Возле туши моржа уже крутился Полкан, рядом с ним повизгивала маленькая, белая тундровая собачонка. Видимо, она была помесью собаки и песца.
- Вот даёт наш Полкан! – зубоскалили над кобелем казаки. – Уже и подружку себе в тундре нашел, нигде не пропадёт, разбойник!
- Оленей вам пригнал, – сказал Хаулы, осмотрев добычу зверобоев.
- Сколько голов? – поинтересовался Корней Заварзин.
- Все, себе немного возьмем на три дня. Гости будут еще у Тар Ямала.
- Хаулы, куда нам столько? – засмеялся Афанасий, – У нас никто олешек пасти не умеет, резать всех нельзя, жара стоит. Живыми в кочи не возьмешь, места самим не хватает, спим поочередно.
- Кушать будем, остальных пригоню на озёра.
- Не близок путь, - покачал головой Василий.
- Так сказал Тар Ямал. Он мой хозяин. Что делать?
- Ладно, что-нибудь сообразим…
В это время раздался крик караульного с вышки:
- В море вижу ладью!
Через некоторое время чужая лодка вошла в устье и с трудом поднялась вверх против течения до временной пристани русских судов. Ветер был слаб, парус мал и сильно изношен.
- Это наших охотников лодка, – спокойно сказал Хаулы, глядя на воинское приготовление караульного, тот заряжал пищаль, раскуривая от кресала запальный фитиль.
- Так полагается, когда незнакомое судно подходит к русской пристани, – пояснил Афанасий, но караульному дал отбой.
Из лодки, приставшей к берегу, вышло шесть человек в мокрых малицах, уставших от гребли вёслами. Поздоровались по-ненецки, прибывшие совсем не знали русского языка. Они растерянно улыбались, осматривая большие суда с высокими мачтами и забранными парусами, обжитый стан с множеством народа и жаркими кострами между высоких и больших шатров.
Поморы окружили прибывшую лодку, щупали снасти, осматривали корпус и материал. Лодка была небольшой, в длину около трёх саженей, шириной в бортах в три аршина и глубиной с аршин. Сшита же из шести досок, посаженных на деревянные шпонки и клинья.
- В море на такой ходить – беса морского тешить! – воскликнул Мишанька Севрюк, младший брат Василия. Старший дал ему подзатыльник и цыкнул:
- Не поминай черта, где ни попадя! Смелые люди, раз на таких стругах выходят в сильный ветер на море…
- Прав Мишанька-то, на приливной волне, совсем рядом с берегом ходят и нерпу бьют, – усмехнулся Корней Заварзин. – Все ж не морские они люди, оленные больше.
- Тар Ямал на такой ходит на Белый, молится Сэру Ирику, приносит там жертвы богам. Я с ним ходил, бил дикого оленя, – сказал Хаулы.
- Тар Ямал – шаман, что ему моря бояться, когда все его боги за ним без устали приглядывают? Ты лучше спроси охотников, как они узнали, что мы здесь стоим.
- Они говорят, что луця хард, – Хаулы показал на вышку, – Русский дом сначала увидели, а потом большие нгано-лодки заметили и дым от костров.
Русские переглянулись и дружно засмеялись, не удержавшись. Хаулы смеялся тоже, но, увидев, что лица гостей гневно потемнели, поспешил объяснить им причину смеха и назначение смотровой вышки. Ненцы закивали головами и тоже засмеялись, поняв свою промашку. Афанасий сказал:
- Спроси, много ли взяли они морского зверя?
- Двух тюленей и пять нерп, сегодня хорошая охота была, завтра опять в море пойдут. Зверя бить надо.
- Далеко ли их стойбище?
- Два дня пути на оленях в сторону Камня.
- Скажи им, что сегодня в чумах Тар Ямала будет праздник в честь Сэру Ирику, пусть тоже приходят к стойбищу на холме… Корней, угости гостей с дороги!

Праздник

Афанасий взял с собою на стойбище более двух десятков человек. Стрельцы и казаки несли мешки с подарками. Игнашка был, как и все, при сабле, на плече он нес пищаль, а длинный черкесский кинжал в витых, червленых ножнах повесил на поясе спереди. Через его левое плечо была переброшена берендейка на широком ремне, заполненная пороховым и свинцовым припасом, с запальными фитилями и кресалами. Ивашка имел при себе его распущенный лук, завёрнутый в мешковину. Они шли той же набитой звериной тропой вдоль реки, как и в тот день, когда повстречались с Хаулы. Позади стрельцов скользили по-над высокой травой невысокие фигуры морских охотников из самоедов.
- Смотри, Афанасий, к чумам шамана еще едут люди! – воскликнул Корней Заварзин, показывая рукой в сторону тундры. Пять оленьих упряжек приближались к холму.
- Это хорошо, тундра собирается к нам. Вести быстро разбегаются по Ямалу, - обрадовался тот. – Чем больше будут знать о нас, тем удачнее будет наше дело… Не зря самоеды говорят, что быстрее оленей новости несутся по тундре!
Возле полностью поставленных полукругом чумов горели огромные костры. Голубоватое пламя поднималось вверх, быстро и жадно пожирая сухой плавник, натасканный с побережья женщинами. Возле чумов стояли легковые мужские и женские нарты, на которых приехали гости шамана. Невдалеке по низине ходило пригнанное стадо оленей. Вокруг него, заворачивая животных к ручью, носилась упряжка. Пара собак, что звонко лаяли на всю округу, помогали пастуху. Полкана своего стрельцы загодя оставили дома, чтобы не дразнить тундровых псов.
Встречали гостей всем населением кочёвки, все вышли из чумов навстречу. Мужчины во главе с Ямалом выступали впереди, женщины и маленькие дети стояли поодаль, бабы смотрели на русских, по обычаю кочевников слегка прикрывая лица платками. Народа на стойбище собралось около тридцати человек, а то и поболе. Чисто одетые мужчины, все как один с ножами и точильными камнями на поясах, и разнаряженные женщины с малыми детьми на руках, создавали праздничное настроение.
Здоровались, знакомились. Говорили на двух разных языках, улыбались навстречу друг другу и вроде понимали чужую речь. В это время к чумам подъехали грузовые упряжки с разделанным моржом, все окружили нарты. Афанасий живо закатал рукава кафтана, взял обеими руками тяжелую голову морского быка и подал ее Тар Ямалу со словами:
Прими подарок от русских стрельцов, поморов и казаков. Этот тиутей – твой!
Старик растроганно принял тяжёлую голову зверя, поклонился Афанасию и торжественно произнес.
- Твой подарок не мне, твой подарок – Сэру Ирику, ему достанется твоя жертва. Когда буду на Белом, принесу эту голову на жертвенник богам.
Ненцы одобрительно заговорили, но, повинуясь поднятой руке Тар Ямала, призывающей к молчанию, затихли.
- Ямал, а эти подарки для тебя, твоих людей и женок, - сказал Афанасий и сделал знак рукой. Двое стрельцов мигом расстелили перед стариком кусок золоченой парчи и на нее начали высыпать из мешков подарки.
- Хаулы, Сюэку, Енна, унеси дары в шаманский чум! – приказал старик. Мужчины подхватили за края сверток и унесли в чум, а оттуда принесли свернутую шкуру какого-то зверя, развернули ее на мху. Это была шкура огромного белого медведя, с густой шерстью, пожелтевшей у лап.
- Ого! – воскликнул Василий Севрюк. Поморы часто встречались с таким зверем в Белом море, во льдах и на островах, где рыбаки прятались перед страхом шторма. Но этот медведь значительно превосходил по размерам всех, виденных им ранее.
На шкуру медведя самоеды вывалили несколько связок песцовых хвостов, сверху бросили шкурку рыжей лисы и два десятка узких шкурок горностаев.
- Это тебе и твоим воинам! – сказал старик.
- Спасибо, Ямал!
Тот довольно улыбался, радуясь гостям и произведенным впечатлением.
- Теперь будем смотреть самых ловких и удачливых мужчин, – промолвил он и сделал приглашающий жест в сторону стада, стоявшего у подножия холма.
Люди гурьбой спустились вниз на небольшую, ровную площадку. Сюда же спустили три грузовых нарты, освобожденные от поклажи. Оленей отогнали подальше от места игрища.
Первым делом самоеды начали показывать свое умение в прыжках. Зрители рассаживались прямо на мох, женщины теснились стоя, позади и чуть в стороне от мужчин.
Ненцы вообще любят прыгать, и не обязательно, чтобы за ними кто-нибудь наблюдал. Самоед по дороге в любое время года может остановить упряжку и сделать несколько прыжков. Прыжки эти делаются без всякого разгона, прямо с места. Афанасий много раз наблюдал в прошлом, как его каюры разминают таким образом затёкшие в пути ноги.
Хаулы провёл палкой по седому ягельнику, взрыхлил его мужской колотушкой хасава янгаць’ до жёлтого суглинка, с прослойками серого песка, обозначая тем самым черту. Сначала прыгали мальчишки, делая по три прыжка. Криками и смехом приветствовали взрослые неудачные попытки и падения детей. После третьего прыжка по правилам необходимо упасть на спину, раскинув в стороны руки. Затем вышли молодые. Трое парней, не снимая поясов с ножами, встали рядом друг с другом. Мужчины, споря и размахивая руками, увлечённо замеряли палочками расстояние между вмятинами, оставшимися на колючем мху от пяток прыгунов.
Победителем оказался высокий, черноволосый парень, с которым Хаулы пригнал оленей для русских. Народ заклопотал, загомонил, прихлопывая в ладоши.
- Это старший брат моей бабы, зовут этого парня Тэмзу Наречи, – сказал довольный старик.
Афанасий удивленно посмотрел на него. Сколько ж лет шамановой жёнке, если брату на вид не больше пятнадцати лет от роду? Но ничего не сказал, свято следуя известному правилу: в чужой монастырь со своим уставом не суются. Затем к черте вышли взрослые мужчины. Хаулы, раздеваясь, крикнул Игнашке:
- Еруо Игнашка, давай прыгать.
Татарин сузил свои раскосые глаза и вопросительно повернулся к Афанасию. Тот засмеялся и кивнул головой:
- Иди, коль зовут…
Тогда татарин отдал Ивашке тяжёлую пищаль с берендейкой, распустил пояс с саблей и кинжалом и, бросив его на стоявшую рядом нарту, начал расшнуровывать свой ярко-зеленый стрелецкий кафтан. Самоеды, обступив его, подбадривали криками луця, отчаявшегося спорить с самим Хаулы, который на севере Ямала считался знаменитым прыгуном. Но не дали татарину раздеться. Шаман остановил его и сказал:
- Настоящий мужчина раздевается только в чуме…
- Пусть будет так! – согласился Игнашка, стягивая шнуры. Не забыл затегнуть и пояс, но саблю и кинжал оставил.
- Тар Ямал, к нам гости! – шепнул Афанасий старику. Тот обернулся, высматривая за толпой подъезжающие четыре упряжки. С одной на ходу спрыгнул ненец и что-то громко закричал, привлекая к себе внимание людей. Все загомонили и засуетились, расступаясь перед ним.
Старик молча ждал. Мужчина в белой, легкой малице с меховой оторочкой голубой лисы и красными поясками на кисах пива' приблизился к нему, нерешительно остановился в трех шагах.
- Ань тарова, Тар Ямал! – он повернулся к русским и добавил. – Ань тарова, луця!
- Ань тарова. Этот мужчина – Нгарвумы Окатэтта. – сказал старик воеводе. Афанасий лишь кивнул молча, не сделав, по примеру старика, и шага навстречу.
Они быстро заговорили между собой по-ненецки, Афанасий ничего не понял из их разговора, тронул за плечо подошедшего ближе Хаулы:
- О чём говорят они?
- Нгарвумы Окатэтта просит разрешения ему и его брату принять участие в празднике для гостей луця.
- А что старик, против?
- Да. Нгарвумы Окатэтта две зимы назад нарушил закон предков, разорил слопцы Тар Ямала, взял песца без разрешения хозяина.
- А если это не он был?
- Он. Я сам проверял тогда слопцы. Прошел по следу прямо к стойбищу Нгарвумы, зашел в чум и всё ему сказал.
- А что он? – Афанасий впервые столкнулся с хозяйственными трениями внутри ненецких родов, связанных с вотчинным правом.
- Нгарвумы сказал, что это его брат ошибся, не те слопцы смотрел… Как можно ошибиться? – возмутился Хаулы, вспоминая прошлую обиду. – Ненец не может ошибиться в тундре!
- Да, и впрямь, – согласился Афанасий с последним доводом самоеда и быстро поинтересовался. – А о чём они сейчас говорят?
- Старик говорит, что сейчас ты у него в гостях, ты русский начальник, от самого московского царя здесь с подарками находишься. Почётный гость. Как скажешь, так и будет. Нгарвумы хорошо прыгать может, я с ним много встречался, - добавил от себя Хаулы.
Афанасий усмехнулся, неожиданно он стал судьей между самоединами. Не обидит ли он старика, разрешив принять участие обидчику? С другой стороны, он не хотел обидеть и Нгарвумы Окатэтта, который, судя по фамилии, тоже был не последним среди родовитых кочевников, оленных людей ямальской тундры.
- Не обижу Тар Ямала, если разрешу ему быть с нами? – встревоженно шепнул Хаулы на ухо Афанасий.
- Нет. Наоборот, между ними мир станет. Ругаться больше не будут, ведь они - родственники, – успокоил воеводу самоед.
Старик что-то крикнул сердито и показал на Афанасия. Нгарвумы Окатэтта подошел к Афанасию и спросил, опустив глаза к земле. Тучков нмчего не понял.
- Толмачь, Хаулы, что он говорит.
- Просит у начальника быть здесь.
Все окружающие притихли, ожидая решения луця. Афанасий долго и тяжело молчал, подчеркивая этим свою значимость, потом сказал Хаулы:
- Скажи ему, что я знаю, из-за чего спор. Скажи, что русский царь не любит разбоя и порухи закона предков на всей русской земле, – Афанасий смолк, дав время для толмача, потом продолжил. – Русские не против того, чтобы род Нгарвумы Окатэтта был гостем на празднике в честь Сэру Ирику. Я буду просить Тар Ямала, чтобы он простил тебя и пожал тебе руку в честь примирения.
Когда Хаулы перевёл последние слова, люди вокруг одобрительно зашумели. Василий улыбнулся Афанасию, мол, всё правильно сказал и кивнул в сторону старика и приезжего самоедина. Хозяин кочёвки протянул руку навстречь обидчику и сказал, обращаясь к присутствующим:
- Тар Ямал не помнит зла. Прыгать будешь?
Нгарвумы кивнул и крикнул брата, потуже стягивая пояс малицы.. Прыгали по трое, и в первую тройку по жребию попал он, Игнашка, и Хаулы. Тар Ямал сделал знак, и парни связали прыгунам кожаными шнурками ноги у лодыжек.
- Прыгать надо три раза, самый главный прыжок – третий. Дальность его – мерило ловкости, - объяснил Хаулы Игнашке правила игры. – Куда третий след пятками посадишь, Тар Ямал смотреть будет, у него палка есть для меры.
Как ни старались Хаулы и Игнашка, но вновь прибывший самоед выиграл у них, прыгнув дальше всех. Потом прыгали еще четыре тройки, и даже Тар Ямал прыгал под смех, шутки и одобрительные крики зрителей, но старику далеко было до молодых мужчин. Пока шло это состязание, парни поставили в стороне три шеста толщиной чуть более вершка . Отсчитали сто шагов и провели на земле черту. Разгоряченные прыжками мужчины начали следующее испытание: борьба на руках. Русские с интересом наблюдали за этим поединком; при этом двое борцов садятся на землю друг напротив друг друга, упираются пятки в пятки, наклоняются вперёд и, взявши за руки чуть пониже локтей, стараются перебороть, повалив соперника на себя. Хаулы пригласил поучаствовать и Игнашку, но тот благоразумно отказался. Потом шла борьба на палках. Так же, как и в прежней игре, садятся друг против друга, но держатся не за руки, а за палку.
- Корней, что стоишь, пень пнём?! – подзадорил Заварзина Василий и подтолкнул его в круг.
- Давай, давай! - закричали довольные стрельцы. – Или кафтана жалеешь? Жалеешь, так сними…
- Чего жалею? Не жалею, а не желаю… - категорически отказался тот и, оглянувшись, окликнул одного из стрельцов. – Вот есть кто помоложе, да покрепче меня…
- Годится, - согласились стрельцы, - Жрет когда, так нет равных ему, значит должен и за все общество постоять!
Краснорожий увалень Ванюша Смирнов вначале отказывался, краснея от неожиданно проявленного к нему внимания, но потом согласился и переборол всех противников, перебросав через себя, чем вызвал одобрительные крики зрителей. Затем перетягивали тынзян, сначала по одному противнику, потом пять на пять. Здесь, как не старались стрельцы, победили самоеды.
- Крепко на ногах кочевник стоит! - засмеялся Василий.
- Постоянно с оленями борется, тыщу верст за оленям в год проходит самоедин по ямальской тундре, оттого и крепки у него ноги, - ответил Афанасий.
- Затем бросали тынзян - кожаный аркан на вбитые в землю хореи-тюры. Тюр на переднем, более тонком конце имеет костяной или деревянный тюр'мал в виде дульки с дырочкой для надевания, на другом конце - острый металлический наконечник, похожий на копьё, чтобы удобнее было втыкать его в снег или землю. При удачном броске зрители одобрительно кричали, при неудаче – шумели вразнобой, выказывая недовольство зрелищем. Но тут никто из русских, даже Игнашка, не согласился попробовать и показать себя в испытании.
- Чего ж зря срамиться, тут детвора самоедская многим из нас носы утрёт! - молвил Корней Заварзин, и все русские с его доводом согласились.
- Теперь охотники будут из лука стрелять, - сказал Тар Ямал, ткнув пальцем в торчащие из земли шесты.
Хаулы взял протянутый ему двухаршинный лук и три стрелы. Вышел на рубеж. Толпа замерла, притихла в ожидании. Напряжение у всех было такое, так все затаили дыхание, что в воздухе стало слышно пение комаров и хорканье в отдаленье оленей.
Самоед поднял лук, натянул тетиву и пустил стрелу в цель, раздался свист и она вонзилась в шест. Затем пустил вторую и третью в оставшиеся два шеста. Две стрелы попали, застряв в дереве, третья же лишь цапнула дерево, отщипнула немного и упала бессильно в десяти шагах за мишенью. Затем стреляли все желающие. Нгарвумы из трех раз попал дважды. Никто не выстрелил лучше Хаулы. Тар Ямал взял из его рук оружие и подал его Афанасию:
- Кто из твоих воинов будет стрелять?
Тучков повернулся, вновь обратился к татарину:
- Игнашка, пустишь стрелы в цель? Давай, не посрами честь стрелецкую!
Тот молча взял протянутый ему клееный лук, перевитый для удобства захвата пучками жил, покачал его в руках, попробовал тетиву на натяг, прищурился, усмехнулся в тонкую ниточку усов и после этого сказал кратко:
- Можно попробовать, но только я из своего… Ивашка, дай оружие.
Казачок протянул ему сверток. Татарин развернул мешковину и нарочито бережно вытащил на свет Божий боевого товарища. Восхищенный ропот прошел по толпе: охотники и воины понимали толк в оружии.
Игнашка отдал тряпицу обратно казачку, закинул за спину колчан и, застегнув перевязь на поясе, вышел к черте. Там он надел тетиву на один конец, присел, упирая вооруженный край о колено, согнул лук и ловко нацепил второй конец тетивы. Попробовал её, словно настраивал гусли. Встал чуть боком к мишени, достал из-за спины первую стрелу и, почти не целясь, натягивая тетиву "до глаза" , выпустил все три одну за другой в первый шест, затем три во второй и три в третий.
Все это произошло так быстро, что люди опомнились только тогда, когда девятая стрела вонзилась в цель, дрожа серым оперением. Пока первая стрела искала цель, в воздухе уже были еще две! На что Афанасий и стрельцы знали об удивительной способности Игнашки метко стрелять из лука, но и они не смогли сдержать восторженного восклицания. А Хаулы так и замер. Он стоял, открыв рот и глядя на мишень: все девять стрел торчали в древесине. Первыми к тюрам бросились мальчишки, за ними пошли, убыстряя шаг, и взрослые. Даже женщины, забыв о приличиях, быстро двинулись вслед за мужчинами. Только Тар Ямал и Афанасий остались стоять на месте.
- Хорошие у тебя воины! – сказал старик.
- Самого царя охранял, - похвастал Афанасий, умолчав, что этим царем был никто ной, как Симеон Бекбулатович, коронованный на царство московское Иваном Грозным в то время, когда после очередного приступа меланхолии, Иван кланялся ему перед троном и называл государем и любезным братом. Этот несчастный царь, родом из татарской знати, сначала был аманатом после захвата москвитянами Казани, а после смерти Ивана стал хотя и скоморошечным, но претендентом на власть, в несчастном же, государстве.
После гибели принцессы Евдокии и случая в Угличе, Симеон, никогда не думавший о царском венце, самым таинственным образом вдруг ослеп сразу на два глаза. Таинственным, конечно же, для большинства подданных. Игнашка был тогда рядом с ханом и видел самолично гнусную расправу холопов Бориски, выжигающих глаза пьяному и связанному старику. Он бежал тогда из Кучалино по требованию самого Симеона, боявшегося, что его верного слугу, как нежелательного свидетеля, будет ожидать более страшная расправа. Игнашка долго скитался по Руси, обходя стороной Москву и в конце концов оказался в Новоархангельске, где его голодного и полураздетого подобрал на зимней ярмарке Афанасий и устроил в свой стрелецкий полк… Точно также Игнашка расстреливал мишени и на скаку, посылая стрелы точно в цель с горячего жеребца. Ловкие были воины в чамбуле при дворе русского царя Симеона Бекбулатовича…
А между тем Игнашка отошел от шестов на двадцать шагов и крикнул зрителям, чтобы те разошлись в стороны. Толпа расступилась, а стрелец встал спиной к шестам, резко выхватил из ножен кинжал, круто повернулся и метнул его в среднюю жердину. Ликованию зрителей не было предела, когда кинжал, сверкнув отточенным лезвием на солнце, вонзился на полвершка в дерево!
Умеет татарин удивлять честной народ! - захохотал подошедший к Афанасию и Тар Ямалу Василий. Рядом с ним, с фитильным ружьем на плече, гордо вышагивал Ивашка и что-то объяснял Тэмзу Наречи. За ними, стараясь получше рассмотреть пищаль, бежали ненецкие мальчишки в малицах, отталкивая друг друга.
- Кто стрелять будет? – спросил Василий.
- Игнашка пусть и палит, у него ловко получается! – вновь предложил, долго не раздумывая Афанасий
Зрители торопливо разошлись от мишени, встали позади стрелка, а Игнашка поменял лук на ружье, зарядил его со стороны дула и, запалив порох от фитиля, бабахнул в цель, переломив пулей шест пополам. Грохот выстрела испугал зрителей и оленей, а с ближнего озера поднял в воздух птиц. И опять все побежали к испорченной мишени, смотреть побитую цель, а мальчишки же во главе с Ивашкой пытались найти тяжелую свинцовую пулю, что им так и не удалось.
Праздник силы и удачи закончился тем, что Тар Ямал коротко отдал приказ своим работникам, и четверо парней с тынзянами в руках направились к стаду, а все зрители начали подниматься на холм. Там уже в котлах кипела вода, и варилось мясо для стариков и русских. Возле костров сновали женщины, ими же ставились еще два чума, привезенные прибывшими на встречу с луця самоедами. Молодые девки и женщины, искоса посматривали из-под низко опущенных на лица платков на русских мужчин, перешептывались, хихикая: обсуждали внешний вид и стать луця.
Хаулы все время был рядом с Афанасием, старался перевести, точнее передать значение того или иного слова, помогал себе жестами и знаками, иногда показывал на окружающие предметы. Как мог, так и объяснял, что надо делать в том или ином случае. Ивашка с Тэмзу Наречи сидели среди молодых парней, что-то говорили друг другу, размазивая руками.
- Как они понимают друг друга? Ни тот по-самоедски, ни другой по-русски… - удивлялся Корней, глядя на молодежь.
- Поймут, - махнул рукой Севрюк, - Я по молодости попал к свеям, так без всякого языка с девками договаривался. И ничего, они меня понимали…
- Так то с девками…
Тар Ямалу и русским постелили на земле оленьи шкуры, на которых те и расселись возле чума с наветренной стороны, невдалеке от входа. Перед ними поставили два столика на низеньких ножках. Парни привели поочередно девятку упирающихся быков, привели и пяток молодых оленят. Первым делом Тар Ямала дарил оленей победителям, каждое награждение сопровождалось криками и веселым смехом. Слова зрителей, обращенные к победителям, Хаулы не мог дословно перевести, но русские понимали, что звучат незлобивые шутки, на которые самоеды были большие любители. Всеобщий хохот и веселье вызвало вручение быка Игнашке.
- Тебе, ловкому русскому воину, я дарю лучшего оленя-менаруя, чтобы был он самым красивым в твоем стаде, чтобы все оленята были от него! - торжественно произнес старик.
- Что я с ним делать буду? – недоумевал татарин, когда Тар Ямал подвёл к нему довольно крупного, красивого белого оленя. Он взялся за тынзян и наверняка выпустил бы живой подарок из рук, но Хаулы ловко перехватил упущенный ремень и подтащил упирающегося хора к новому хозяину. Бык хоркал, косил испуганными глазами, налившимися от злобы бешеной кровью.
- Игнашка, ты лошадей объезжать умеешь? – спросил Корней.
- Умею. Какой татарин не умеет? А у меня отец табунщиком был.
- Вот объездишь своего быка и будешь по Ямалу на нем скакать, как дикий кыргыз на верблюде!
Стрельцы захохотали, вслед за ними начали веселиться и самоеды, когда Игнашка с грехом пополам перевел эту фразу.
- Этот олень не ездовой, его учить надо, - сказал Тар Ямал, присаживаясь на шкуру рядом с Афанасием. – Ненцы не ездят верхом на оленях. Верхом ездят манту , тунгусы, эвены и остяки. Те, кто в лесу живет. У них олень большой.
- Я слыхал о манту, когда был в Мангазее, - сказал Афанасий и спросил. – Тар Ямал, а ты видел манту? Знаком ли с этим народом?
- Видел. – кратко сказал старик и надолго замолчал, задумавшись. Афанасий уже забыл о своем вопросе, когда Ямал продолжил по-ненецки, а Хаулы перевел:
- Давно было, много лет и зим назад, я уже забыл сколько. Такой был тогда, как Хаулы. К моему отцу в стойбище по льду Обской губы перешли енисейские ненцы. Пришли с жалобой и просьбой о помощи: манту грабили и убивали ненцев из рода Яптуная, уводили женок и девок в полон. Потом брали женщин себе или продавали пленных через томских селькупов Кучуму и его людям. Не знаю кому… Мой отец кровно был связан с енисейцами, енисейские ненцы, юраки, всегда воевали с манту. Сестру моего отца взял в женки один родовитый гыданский оленевод. Манту убили его, а сестру увели неизвестно куда. На совет собрались шаманы и старики, на нем решили помочь юракам. Мой отец был избран саю ерв - вождем войска. Я в то время не камлал, потому что был совсем молод и имел бубен без подвесок. Камлал Яптик и он пророчил нам победу.
Взяли из оружия боевые хореи, луки и топоры.. За десять дней и ночей тундра собрала войско в сто быстрых боевых упряжек по четыре и пять оленей. У меня была пятерка быстрых ладсэр (бело-черных) оленей. Мы пересекли губу и Гыдан. Гнали быстро, с оленей упряжь спадала, так высохли они от усталости. Мы тоже устали держать в руках хореи с боевыми наконечниками.
Возле Енисея нас ждали местные воины-юраки. Четыре сражения было между ненцами и манту. Манту помогали воины племени тунго. Мы победили, но потеряли много людей в этих битвах. Только весной, вода уже была на льду губы, мы вернулись в свои стойбища, вырвав сердце из груди их вождя. Шаман Яптик съел его сердце. В тундре побеждает тот, кто захватит чужих оленей, угодья завоевать нельзя, старый хозяин всегда может вернуться… А как вернется, если нет у него оленей? Мы много оленей пригнали, сейчас не помню сколько. Так закончилась мандалада. Сестра отца вдовой вернулась в чум, но вскоре умерла при родах…
- Как и у нас, - сказал, понурив голову Корней. Он потерял всю семью при набеге крымчаков, пробовал собрать денег и выкупить их из полона, но жену и дочь не вернул, крымчаки успели продать рабынь богатому турецкому купцу, и след их окончательно потерялся на стамбульском невольничьем рынке. После этого ушел из Белгорода в Великий Устюг, начал ходить с купеческими караванами, отчаянного характера стал мужик, словно смерть не за ним гналась, а сама от него бежала. Такая слава ходила за Корнеем.
- Всюду народ честный страдает. Словно скот продают враги наших женок, сестёр и братьев. – добавил Василий, скрипнул зубами и зло сплюнул в сторону. – А сейчас Русь терзают не только враги, но и свои же, русские люди!
- Ладно об этом! – пресек крамольные речи Афанасий, уж он-то знал на опыте своей жизни многое, тем более, что и сам приложил к этому руку. Но виноват ли он был в этом?
Рядом с ними расстилали шкуры прибывшие ненцы, рассаживались большим кругом, чум, конечно же, всех бы не вместил. Но, когда все разместились, старик встал и поднял, призывая к вниманию, руку. Все поднялись со своих мест, встали и русские.
Тар Ямал подошел к нарте, что стояла возле чума. Он быстро и ловко распустил узлы на кожаных веревках, стягивающих поклажу, отбросил в сторону край хорошо выделанной шкуры, накрывающей груз, порылся и вытащил какой-то сверток.
- Что это он делает у нарты? – заинтересовался Тучков.
- Шаманская нарта, по-нашему - - пояснил Хаулы, - Тар Ямал на ней перевозит с одной стоянки на другую своих священных сядаев .
Молодой парень подвёл оленя к шаману. Тар Ямал наклонился и прошел под поводьями, затем сделал несколько круговых движений рукой у головы животного. Парень между тем наклонил голову хрипящего оленя в сторону и набросил петлю на шею. Через некоторое время разделанный жертвенный бык лежал на земле. Парень набрал в миску крови и поставил ее на столик перед гостями. Между тем движения старика изменились, стали осторожными и, как внезапно заметил Афанасий, плавными. Он вернулся к столу с небольшим, всего в десять вершков, деревянным идолом в руках, намазал пальцем кровь и жир оленя на губы истуканчика, выставил его перед собой на вытянутых руках и, поклонившись ему, унес свою драгоценную ношу в шаманский чум.
- Теперь чум на новом месте стал священным, в нем поселился дух Сэру Ирику, - продолжил истолковывать действия старика Хаулы.
- Сядай один у Ямала?
- Еще есть. У русских много икон, у ненцев много сядаев. – засмеялся Хаулы. – Старик посадит сейчас сядая на священное место в чуме лицом к огню. Теперь женщина не может обойти очаг в чуме с той стороны, где находится сядай. Может ходить по чуму, работать, отдыхать, готовить еду, но обойти кругом огонь - нельзя. Сядай может обидеться.
Тар Ямал вышел из чума, и церемония эта повторилась несколько раз, пока все сядаи, забранные с шаманских нарт не перекочевали на новое место. Ненцы с благоговением и большим вниманием наблюдали за всеми действиями шамана. Разговоры и даже перешептывания возле костров стихли.
Только после обряда подношения жертвы духам тундры Тар Ямал вернулся на свое место и, сев за столик, дал знак приступать к забою оленей.
В отличие от русских или, к примеру, татар, самоеды не режут своих домашних животных, а удушают. Могут и резать, но тогда теряется самое главное – кровь. Если пустил кровь, значит зверь действительно мертв, он выходит из кругов жизни и есть мясо такое - нельзя, как нельзя есть выловленную щуку. Поэтому на шею оленя набрасывают кожаную петлю, валят резко на землю. Потом снимают шкуру, выбрасывают требуху из него, забирая самое ценное и съедобное: сердце, печень, почки. Затем разваливают тушу надвое, сливая кровь в грудную и паховую полость. Мужчины садятся вкруг туши и едят кусочками сырое мясо, которое тут же отсекается остро отточенными ножами. Кусочки мяса макают в кровь, которая заменяет соль и приправу одновременно.
Ненцы едят все вместе, мужчины и женщины, взрослые и дети. Объедки выбрасывают собакам. На этот раз все было по иному: оленину, нарезанную большими кусками и моржовый жир, женщины разносили на больших деревянных подносах и блюдах гостям, кровь разносили в глубоких, деревянных же чашах. Русским и беззубым старикам подали вареное мясо и бульон. Корней достал из кармана мешочек с солью, посолил каждому и убрал соль обратно, стараясь не рассыпать драгоценные белые крупинки.
Праздничный стол сопровождался разговором о погоде, состоянии оленного стада, о количестве добытых песцов и горностаев, о качестве добытых шкур.
- Когда я хожу на Белый, чтобы принести жертву Сэру Ирику, то охочусь на илебць. Илебць - это то, что дает жизнь. Так говорили и завещали нам наши предки. Так будем и мы говорить своим детям.
- Тяжело на него охотиться? – поинтересовался Василий.
- Нет. Надо подползать к стаду с наветренной стороны, укрывшись шкурой или доской, на которой держится мох. У нас такая доска называется илебць-лата. Ползти надо на полет стрелы. На Белом нельзя бить важенок и детей, Сэру Ирику не даст дорогу назад. Охотиться легко, тяжело нести добычу к морю. Олень четыре пуда весит, по тундре летом идти плохо. Пастбища на острове далеко от моря.
- Так не ходи, свои ведь олени есть, – посоветовал Корней. – Зачем ноги бить?
- Надо. Из шкуры илебць, называется гамдыр, получается два тынзяна, мездра у гамдыра толстая, шкура крепкая, слепнем не пробитая, тынзян хороший получается. Дорогой очень.
- Тогда здесь, на Ямале, охотиться можно или мало дикаря?
- Можно. Пока есть дикари. Здесь закон позволяет бить всех дикарей. Вместе с вангоды и важенками. Тоже тяжело охотиться, он бегает в два раза быстрее, чем домашний. За ним разве угонишься? Осень ждем, когда гон начинается. Важенку привяжем, дикарь подходит и когда начинает ее покрывать, бьешь стрелой из скрадка. Тогда хорошо, далеко ходить не надо. Чум рядом.
- Хитро! И сколько оленей берешь за лето?
- Пять-шесть-десять, как получится. На Белом есть два оленя, у них большие рога, как кусты. Этих оленей нельзя убивать. Если они встретились у тебя на пути, надо быстро уходить с острова. Это сам Сэру Ирику вышел…
- И что будет, если не уйдешь?
- Старик загадочно улыбнулся и тихо сказал:
- Надо уходить…
Василий же перевел разговор на другое:
- Много ненцев охотится на Белом?
- Нет. Шесть семей. Остальные здесь, на Ямале. – Хаулы добавил от себя. – Много дикаря живет возле Нейтинских озер. Можете стрелять. Тучков вздохнул:
- До этого ли нам будет? Нет, стреляй ты, продавай нам. Вот откроем купеческий торг, будете торговать на Се-Яхе, товар пойдет. В России есть нужда в шкурках песцовых, да горностаевых. Моему отряду мяса много надо, мужики здоровые, крепкие. Как без мяса работать? А сколько песца может добыть один охотник?
- Удачный год – двадцать хвостов. Плохой, так пять или десять. Надо, чтобы мышек в тундре хватало, а то мышь уходит на юг и песец уходит за ней. А я куда пойду? Мне надо идти за оленем…
К ним подошел Игнашка. Он, наконец-то, справился с оленем, привязал его к колу за чумом. Стрелец морщился и потирал ушибленное рогами хора плечо:
- Перестарался малость, пересыпал на полок заряду, думал порох староват, а не тут-то было! Ан мало того, бык вдобавок боднул…
- Ничего, до свадьбы заживет, - шуткой успокоил его Афанасий.
- Что такое «свадьба»? – не понял русского слова Тар Ямал.
- Когда жёнку себе найдет.
- Трэм саво, - сказал старик и показал рукой в сторону женщин. – В тундре девок много, пусть выбирает в жены любую. Можно две. Калым готовь и бери.
- Для меня жена – сабля остра! – сказал Игнашка, скаля зубы.
- Присаживайся. Угощайся, – сказал Хаулы.
- Я себе мясо пожарю, - Игнашка достал из ножен кинжал и зацепил им кусок оленины с деревянного блюда. - Можно по нашему, татарскому обычаю, старик?
- Можно. – Тар Ямал залюбовался крепким, поджарым стрельцом. – Хороший воин, с такими можно не только манту воевать. Правда, как Кучума побили, манту больше не озоруют, некому рабов продавать. Игнашка, Кучум, как и ты, татарин?
- Какой он татарин! Он из кыргызских степей, сам сибирских татар воевал, да и сибирские татары большей частью рыжие и белые, что твоя полова , глаза голубые, говорят совсем не так, как в Казани. Слышал я, что манту совсем мало осталось, побили вы их здорово!
- Я не звал их на нашу землю, сами выбрали дорогу в тундре. Ненцы всех людей встречают с добром. Манту нехорошие люди, их наказал Бог Сэру Ирику.
- А сколько стоит невеста? – поинтересовался Афанасий.
- Надо думать, сколько у тебя оленей, из какого рода баба. Девки дорогие, сто оленей, двести могут быть. Вдова – дешевле. Вполовину меньше можно сторговать. Тебе баба тоже нужна? Найдем…
- Нет пока. Мне не надо.
- А как мужчина может в тундре без бабы? Кто чум твой ставить будет?
- Сам поставлю…
- Ненец не должен сам ставить чум. Для этого нужно иметь женщину. Если мужчина не имеет женщины, он должен не кочевать, а стоять на месте.
- А если ты не женат, а чум есть, и стадо оленей имеется?
- Баба брата будет ставить чум или мать, но тогда не ты хозяин кочевки!
Так, за разговорами, незаметно прошло время ужина.
- Воевода, будет ли сегодня шаман камлать? – горел нетерпением Севрюк. Уж очень его занимало предстоящее действо. Воевода окликнул старика:
- Тар Ямал, когда ты будешь разговаривать с богами?
Старик посмотрел на небо, в котором ярко сияло вечернее солнце, послюнявил палец, пощупал воздух.
-Сегодня никак нельзя…
- Почему нельзя?
- Сэру Ирику сегодня не хочет разговаривать со мной. Пусть он ест кровь оленя, пусть сегодня отдохнет в своем чуме…
- Но ведь ты обещал!
- Ты большой начальник, ты – воевода! Над тобой есть начальник – русский царь! Сэру Ирику для ненцв больше, чем ты, больше, чем царь! Он наш Бог! Я скажу тебе, когда он позовет меня. Ты услышишь наш разговор. Но не торопи Бога! Он может сердится очень, когда сердит, то зол…
- У нас, Тар Ямал, мало времени. Нам надо идти к Мутной реке. Я не могу ждать!
- Хорошо. Я буду разговаривать с Сэру Ирику завтра… Если он позовёт меня.
- Как ты узнаешь об этом?
- Узнаю, – загадочно улыбнулся старик. – Я уже чувствую, что он будет говорить со мной… Приходи завтра ко мне вечером, как сегодня. Я приготовлю шаманский чум, сядаи будут говорить: «Какой хороший чум у Тар Ямала! Хорошая жертва, хороший хозяин!» Сэру Ирику услышит, придёт…
- Ладно. Приду завтра, – Афанасий поднялся, поклонился всем: – Спасибо за хлеб-соль, за мясо и кровь, но пора гостям и честь знать!
Русские попрощались и ушли. Хаулы Окатэтто и Тэмзу Наречи провожали их до самого подножия холма.
Спускались по склону молча, осторожно ступая по ускользающей вниз тропинке. Внизу, протянув руку на прощание, Хаулы спросил:
- Фоня, ты обиделся на Ямала?
- Я не получил того, что хотел.
- Тар Ямал переживает. Но он не может тебя обмануть. Сэру Ирику не зовет его…
- Прощай Хаулы, до завтра! – Тучков круто повернулся и широким шагом направился к стану. За ним еле поспевали, придерживая ножны сабель, Севрюк и Заварзин.
- Воевода! – окликнул его Василий.
- Ну! – убавил шаг Афанасий.
- А не дурит ли нас шаман?
- Нет.
- А вдруг?
- Завтра вечером идём к нему. Если не будет камлать, что ж, я ждать более не могу, пойдем на юг, как и намечали. Тогда с другими самоедами разговор буду иметь…
- С Нгарвумы Окатэтто?
- А это кто?
- Самоед, которого ты с Ямалом мирил.
- Ну, можно и с ним…
- Он несколько раз подходил ко мне, - вмешался Корней в разговор. – Что-то хотел сказать, но толмача нет, а при Хаулы он не очень хочет говорить. Но мы ему нужны. Чую, что въедливый он мужик. Как купец новгородский!
- Или устюжанин на торгу! - пошутил Севрюк.
- Или устюжанин, - согласился Заварзин.
Василий, ты в любом случае готовь завтра корабли к выходу в море. Это и тебя, Корней, касается. Как вернусь с холма, чтобы все шатры и стан уже были собраны в кочах!
- Слушаюсь, господин воевода!
Афанасий думал, что не сможет долго заснуть, раздосадованный неудавшимся посещением шамана, но, напротив, уснул быстро, несмотря на звон в ушах от настырного гнуса.

Когда русские покинули чумовище и направились к своему стану, Тар Ямал тоже покинул чумовище и ушёл в сторону берега моря. Он поднялся на ту кручу, где русские три года назад установили свой крест в благодарность богам. Тар Ямал встречал уже такие кресты. Один такой стоял на холме при входе в устье Морда-Яхи и Зелёной, два креста стояли на островах у Шарапова шара. Ходят русские по ямальской тундре, метят особые места, словно росомаха свои владения… Старик в задумчивости смотрел на море, ветер трепал его поредевшие, седые волосы. Как быть? Что спросить у Бога?
- О русских думаешь, выдутана ? – спросил, подкравшись, Нгарвумы.
Тар Ямал промолчал.
- Думаешь, я знаю…
- Что ты хочешь от меня, парень?
- Я? Я ничего не хочу… У меня есть всё, кроме одного – твоей силы выдутана!
Старик засмеялся:
- Не всё могут шаманы!
- Почему?
- Если шаман-выдутана может всё, тогда зачем нужны будут людям Боги?
- Но ты в силах остановить русских, помешать им жить на нашей земле!
Тар Ямал молчал, смотрел на крутые, с белыми, пенистыми гребешками волны, одна за одной набегающие из необъятных просторов океана.
- Что ты молчишь, старик?! – воскликнул Нгарвумы.
- Почему ты не любишь русских?
- А за что мне их любить? Ты старше меня, ты должен помнить, что с тех пор, как они появились в наших краях, всем ненцам приходится всё дальше и дальше уходить на север… Понравится ли это Нгэрму? Зачем нам каслать неподалёку от его ледяного чума?
- Трэм. Ты – молод. Поэтому не знаешь того, что наш род Ямалов давно каслает в своей вотчине, что наши предки, и твои тоже решили доверить охрану Белого острова Ямалам, живущим на краю земли. Да, ненцы не каслали раньше так далеко на север, тут ты прав… Но это не из-за того, что пришли русские…
- Я не верю тебе! Слушай, что говорят в тундре: с тех пор, как русские стали воевать с Кучумом и ставить свои дома по Оби, Иртышу и Тазу, остяки и вогулы ушли со своих родовых угодий на чужие земли к северу и на восток, потеснив тасу’хаби и пян хасава. Селькупы потеснили манту и тавыс с тунго! На наши угодья пришли Пяки! Там, где мой дед пас оленей, теперь стоят берестяные чумы санэр, хаби, сия’ хаби, тав и зырян с долганами !
Шаман сел на корточки, поднял с земли сухую палку, вытащил нож и начал осторожно и медленно резать им плотную древесину.
- Это не так, Нгарвумы… Послушай меня, я знаю больше. Садись, поговорим спокойно. Видишь, на море гуляет неспокойная волна, и халеи носятся над водой? Не будем уподобляться глупой птицеи не будем носиться в небе, когда мы можем спокойно посидеть, поговорить, подумать…
Нгарвумы сел на землю, вытянул ноги и опёрся спиной о потемневший крест:
- Говори, старик.
- На север наш народ уходил и раньше. И не только от врагов. Если становилось тепло возле Обдорска, то надо было гнать стада всё ближе к Белому. Когда я был таким, как ты, то всего пять-шесть семей всего лишь каслали на этих, северных угодьях. Дальше Нейтинских озёр ямальские ненцы обычно не гоняли оленей. Было мало гнуса, было много грибов и пастбищ. Но тогда было холодно. Теперь стало тепло. Теперь дожди и грозы с молнией в тундре не редкость. Сменился цвет времени, так мне говорят Боги. Так говорили тогда старики, что приходит тепло и уходит, вслед за теплом идут люди.
- Я не верю тебе, Тар Ямал!
- Ты второй рах говоришь мне обидные слова… Что я должен делать?! Ты хочешь, чтобы я попросил Сэру Ирику наказать тебя? Или ты хочешь, чтобы Илибембертя забыл, как пасутся твои олени? – рассердился старик, терпение которого истощилось. Нгарвумы почувствовал это, явно испугался гнева шамана и пострался смягчить гнев старика:
- Извини меня, выдутана. Я сказал, не подумав… Но я переживаю за всю тундру.
Старик надолго замолчал. Молчал, преисполненный ожиданием Окатэтто. Наконец Тар Ямал заговорил вновь:
- Я понимаю, почему ты ненавидишь русских. Ты боишься, что они заполонят нашу землю, отберут лучшие угодья и наших жирных оленей, дарующих нам жизнь. Ты боишься, что они заберут наших женщин и детей, а потом продадут их в рабство… Я правильно говорю, Нгарвумы?
- Трэм. А разве ты не боишься, старик, что придут их шаманы, сожгут и опоганят наши святилища и наших мёртвых? Что они разорят и опозорят всё, чем мы живы? Они это уже сделали у себя, они сожгли своих богов, а сами стали поклоняться другим, чужим богам. Кодские вогулы успели забрать у русских шаманов Золотую Бабу и увезли её в земли каменных ненцев, теперь прячут её от русских шаманов и царя. Ты забыл об этом?
- Трэм. Я не забыл. Да, ко мне приезжали, просили, чтобы я спрятал её на Белом. Твой отец был на том камлании, когда я спрашивал у Сэру Ирику, как мне поступить. Бог не разрешил мне принять её, не место быть ей рядом со святилищем…
- Так почему ты хочешь помогать русским?
- Ты сможешь остановить в полёте стрелу?
- Да! Другой стрелой!
- Хорошо. А сможешь остановить таяние снега или ледоход на реке?
- Нет.
- Вот видишь! Русских много, убьёшь одного, придут десять! Кучум имел много воинов, в тысячу раз больше, чем у нас всех людей в тундре. Но русские победили Кучума. Где он и его войско? Где войско храброго Вони-селькупа? Прячутся, как песцы по земляным норам на Худосее, со страхом ловят рыбу в Тазе…
- У нас есть родственники на Гыде и в горле Енисея, наши родственники живут на Печоре, Тазу, Пякупуре и Оби. Нас много! Можно объявить мандаладу! Нас поддержат вогулы, остяки и татары.
- А русских ещё больше! Ты видел их нгано, ты видел их пищали. Ты сегодня видел, как умеют владеть оружием их храбрые воины, которые много раз бывали в сражениях. Эти воины не умеют пасти оленей, но зато они умеют убивать людей в беспощадном бою. Ты не родился, когда пришёл Ермак. Но слух о его воинах и битвах прошёл за один месяц по всей тундре от Вайгача до Енисея. И это ещё не всё! Никто не будет до конца показывать свои возможности, поэтому Игнашка не стал показывать, как он владеет длинным ножом-саблей… Ты меня понимаешь?
- Да, я понимаю. Но мне говорили другие, умные и богатые люди, что они помогут нам, если мы поднимемся против русских, – исподлобья глянул на старика Нгарвумы.
- Кто же это? – удивился старик.
- Те, что проходили прошлый год через Мордыяху и потом ушли на Мангазею… Они обещали дать ружья, свинец для пуль и пороховое зелье. Много ружей, много пороха и свинца. Когда мы будем готовы, они пришлют на помощь свои корабли, и своих людей с большими пищалями. Они говорили мне, что мы вместе сможем победить русских.
- Ты говоришь про англичан или о шведах… А ты подумал о том, что русские пропустили через свои земли и моря чужие корабли торговать с нами и лесными людьми, а они в благодарность за это кусают русских за ноги и сзади, как плохие и трусливые собаки? Таким подлым и злым людям нельзя доверять.
- Я боюсь доверять русским! – воскликнул Нгарвумы Окатэтто.
- А я боюсь доверять твоим новым друзьям!
- Старик! Может быть, что я не прав, может быть, что эти русские не сделают плохо нашему народу, но идёт время и что будет с нашими детьми, с нашими внуками? Они станут беззащитными без наших зубов и нашей силы…
- Ты не переживай за наших детей! Они будут не слабже нас с тобою, а может быть, что и сильнее…
- Сильнее? С каждым годом у ненцев остаётся всё меньше и меньше богатырей. Вспомни, какими были наши предки, вспомни, как они жили. А что теперь? Куда делась наша сила? Почему ненцев с каждым годом становится всё меньше и меньше? Только не говори мне о том, что это Боги наказали нас за прежнюю гордыню и неуважение к законам предков! Я это уже слышал.
- Через это прошли, проходят и будут проходить все народы во всех землях, так говорит Нум. Сначала детство и молодость, зрелость, сила и мужество, потом мудрость, старость и гибель, чтобы вновь возродиться в других народах и языках. Так было. И так будет всегда, пока Солнце и Луна меняют друг друга на небе!
- Я не понимаю тебя!
- Я так скажу, что завтра Сэру Ирику изъявит свою волю…
Нгарвумы вскочил на ноги: Глаза его метали молнии.
- Я всё равно буду против русских!
Тар Ямал равнодушно посмотрел на него и спокойно сказал:
- Ты знаешь ва’ал-притчу о куропатке, которая всё время торопилась, а потому осталась без хвоста? Не будь, как та куропатка…
- Я не знаю этой ва’ал…
- Тогда слушай. Жила одна торопливая куропатка. Однажды она сказала при всех, что завтра встанет рано. Раньше всех. Залезла на ночь в свой чум из снега и уснула. Ночью был мороз, и её хвост примёрз к снегу. На рассвете её пришёл проведать песец. Она испуганная взлетела, оборвав свой хвост. Так она стала бесхвостой, а песец – голодным. Потому не стоит говорить, что встанешь рано, этим можно рассмешить умных людей…
- Я понял. Ты хочешь сказать, что я смешон и глуп?
- Понимай, как знаешь.
- Нгарвумы хмыкнул, отводя глаза в сторону:
- До свиданья, старик. Я пошёл спать…
- До свиданья, Нгарвумы. Подумай о моих словах, прежде чем уснёшь…
Старик остался один. Тяжёлые думы одолевали его, ведь, если рассудить, то в чём-то и Нгарвумы прав. Надо что-то делать. Пока луця не проявляли враждебности к ненцам, по крайней мере, к каменным и ямальским. Долго ли это будет продолжаться? А если наберут сил? Какие они? Воевода не глуп, умеет разговаривать с людьми, Хаулы хвалит его. Но помимо его есть другие воеводы…
Разумно рассудив, что утро вечера мудренее, старик вернулся на стойбище, чтобы хорошо выспаться перед грядущими событиями завтрашнего дня.

Встреча с сииртя

Утром воевода встал по привычке рано, но казачка рядом не обнаружил. Пока приводил себя в порядок, потом ел горячую уху, всё осматривался по сторонам, но Ивашки не было видно.
- Корней!
- Слушаю, господин воевода!
- Где казачок наш шляется? Что-то я его не вижу с утра…
- Забыл совсем сказать, – Корней виновато склонил голову, – Утром приходил парень, если я правильно запомнил, то его зовут Тэмзу Наречи. Он взял нашего Ивашку с собою в тундру, хотели щенков на холмах покопать.
- Каких ещё щенков?
- Песцовых. Копанцами их нынче зовут.
- Куда они пошли?
- В ту сторону, – десяцкий указал рукой на север. – Переплыли через речку на рыбацкой лодке. Тимошка их отвозил. Потом шли через долину, болото, потом я их на холмах видел, недалеко от берега моря. Пусть полазают по кручам. Ивашка с собою рыло взял.
- Чует сердце недоброе…
- Не должно. Места здесь тихие, за десять лет ничего с казаками и поморами не случалось. Да и пора парню самому по земле ступать, без поводыря обойдётся
- Так оно. Прикажи караульщикам в ту сторону тоже поглядывать.
- Слушаюсь!
До обеда Тучков проверил воинское снаряжение стрельцов, приказал и проследил установку на кочи затинных пищалей, осмотрел с Севрюковым изнутри состояние кораблей на течь. Они лазали в носовые части судов, щупали упруги, матёрые и коряники, вырубленные из тяжёлых сосновых кокор . Но с кораблями всё было в порядке.
Перед самым обедом, когда к кострам начал подходить народ, с караульной вышки донёсся крик стрельца:
- Господин воевода!
- Что случилось? – первым к подножию вышки подбежал Корней.
- Кто-то бежит в нашу сторону по склону холма, машет рукой и вроде как кричит…
- Сколько до него?
- Версты полторы… Опять кричит!
- Тихо! – гаркнул Корней. Все замерли. И в этот же миг из кустов выскочил, отряхиваясь после плавания через речку, мокрый Полкан, на ошейнике которого Афанасий тут же увидел привязанную окровавленную тряпицу. А спустя мгновение весь стан услышал далекий, призывный крик.
- К оружию! Бей в набат, труби в трубы тревогу! – крикнул подскочившему трубачу Афанасий и повернулся к Корнею. – Бери отряд охотников, человек десять, и вперёд к холмам!
Запела труба, медный грохот набата предупреждал людей, что отошли по делам в сторону от стана. Стрельцы уже выстроились возле шатров, в руках у каждого имелась грозная пищаль.
- Охотники, в сторону! – скомандовал казакам Заварзин.
Пока он отбирал людей, Афанасий зашёл в свой шатёр, вытащил из сундучка пистолет, быстро зарядил его и вышел вон. На стане догорали костры, возле них никого не было, но котлы предусмотрительно стояли в стороне от огня. Поморы уже всей ватагой находились на кочах. Часть стрельцов и казаков начали прочёсывать близлежащий кустарник и ерник, другие заняли круговую оборону, остальные же быстро, потому и не споро, снимали шатры. Отряд охотников, переплыв на лодке, находился к тому времени на противоположной стороне Чумовки и выходил к кочкастому болоту. Вперёд них, мигом перемахнув речку, унёсся возбуждённый Полкан. С лодкой осталось двое казаков: один наготове за вёслами, второй же спрятался, залёг в низкорослых, но густых кустах шерстистого ивняка.
- Севрюк!
- Слушаю, господин воевода!
- Дай знать Тар Ямалу о нашей тревоге. Пальни из пушки.
- Так слышит же он набат!
- Всё равно, пальни! Быстрей поймёт, что у нас – тревога…
Чуть погодя, рявкнула с борта коча холостым выстрелом затинная пищаль. От ствола орудия разошёлся смрадный и едкий дым сгоревшего пороха. На угли костра стрельцы бросили несколько охапок зелёной травы и надёрганного с болота мха. Затем, сообразив, плеснули нерпичьего, свеже натопленного жира. К небу над станом поднялись чёрные столбы тревожных дымов.
- Самоеды спешат, выводят от стойбища упряжки! – крикнул с высоты караульный.
- Куда направляются? – спросил Тучков.
- Похоже, что к нам.
- А что охотники?
- Сейчас встретятся, кажись, с Ивашкой…
- Точно? Это, случаем, не его друг, самоедин Тэмзу Наречи?
- Похож больше на Ивашку одеждой, да и Полкан возле него вертится, за своего признаёт…
- Так… Говори всё, что увидишь.
- Наши повернули на север, уходят прочь от стана…
- Ясно, продолжай следить…. Севрюк!
- Слушаю, господин воевода.
- Выводи малый коч в ту же сторону, близко к берегу не подходи, но постарайся охотников из вида не терять. Порох держать сухим!
- Понятно.
- С Богом! Да, а где наши монаси?
- На большом коче ядра из пороховой избы подают пушкарям.
- Монашеское дело… Возьми с собою Козьму, он лекарь хороший. Уж больно расхваливал его настоятель Клыков. Давай, давай, отчаливай!
Корабль быстро отошел от берега. Тучков не удержался, поднял вверх голову и крикнул караульному:
- Что там, служивый, на холмах?
- Отсюда уже ничего не видно, скрылись за сопками.
- Ладно. А наши соседи?
- Скоро здесь будут. Я уже слышу колокольный перезвон…
На площадку полу разобранного стана выехали четыре упряжки. Приехал Тар Ямал с работником Хаулы, приехал и Нгарвумы Окатэтто с братом.
- Ань торова!
- Здоров будь!
- Что случилось, воевода? – встревожено спросил старик.
- Пока не знаю толком. Но что-то нехорошее произошло с вашим Тэмзу Наречи и нашим Ивашкой. Собака прибежала с тряпкой на шее, – Афанасий показал Ямалу окровавленную мокрую тряпицу.
Старик внимательно осмотрел её, спокойно взяв из рук Тучкова, тихо спросил, подняв к Афанасию голубой, пронзительный взгляд:
- Они там? – он махнул рукой в сторону синеющих вдали сопок.
- Да. Я отправил туда отряд казаков. – кивнул воевода.
- Трэм. Я тоже отправлю туда Нгарвумы. Пусть посмотрит…
- Хорошо, – легко согласился Афанасий, – лодка у меня на той стороне имеется. Сейчас свистнем казакам, подгонят.
- Зачем лодка? Не надо, – Тар Ямал что-то крикнул своему бывшему недругу. Тот молча, согласно кивнул и, взяв вожака под уздцы, повёл упряжку к воде. Выученные олени без сопротивления вошли в воду и поплыли, таща нарты, словно лодку, за собой. За нарту левой рукой уцепился Нгарвумы, держа вожжу и тюр высоко над водой в правой руке. Малица на спине у него надулась, словно пузырь, от выдавленного водою воздуха. Русские с нескрываемым интересом и переживанием смотрели, как течение уносит в сторону моря оленью упряжку.
- Успеет до косы добраться или нет? – не выдержал Афанасий.
- Успеет. Олень быстро плывёт, – ответил Тар Ямал и посмотрел в сторону костра.
- Есть хочешь?
- Нет. Пить надо.
- Это мы сейчас… Тихон!
- Слушаю, господин воевода!
- Сообрази нам отвара. Есть ли зверобой?
- Есть. Должен был к обеду настояться.
- Подай мне и шаману…
Несколько человек уже суетилось у костров, подкладывали дрова, несли от реки воду. В бою, да и после него, всегда может потребоваться много кипятка. Стан, внезапно поднятый по тревоге, постепенно успокаивался. С севера не доносился треск выстрелов, наблюдатели на вышке не замечали в просторах тундры движения противника. Афанасий дал приказ обедать свободным от несения караула, затем подменить занятых службой людей. Отдав распоряжение, он присел на бревно рядом с шаманом, взял кружку с горячим настоем, отхлебнул душистое варево:
- Как думаешь, что могло случиться?
- Не знаю…
- Но ведь ты шаман. Ты всё должен знать.
- Тар Ямал молча и с укоризной посмотрел на Афанасия. Тучкову стало неудобно за свою бестактность: Он крякнул, затем тихо, спокойно заговорил:
- Извини, старик. Я давно уже не воевал, хотя военный человек. Водил суда торговые, английские и немецкие, шведские и голландские Мангазейским путем, охранял богатых купцов от лихих людей. Здесь, в Сибири, немного воевал с воинами хана Вони. Знаешь такого?
- Знаю. Я давал своих людей для луця, когда он начал мандаладу. Мои парни тоже ходили в Обдорск, к воеводе. Хана селькупов Воню давно знаю. Крепкий, смелый человек.
- Да, я встречался с его Пегой Ордою в бою. Делал он набег на Мангазею, хотел сжечь город, но мы вышли в поле, и Воня не выдержал встречи, ушел в леса, попрятался со своими отрядами по таёжным землянкам и далёким стойбищам. На другой год, когда он узнал, что у нас в остроге цинга, то прислал рыбы и немного оленей. Я знаю, что его племени тоже было тяжело в ту зиму, мог и не давать еды… После этого русские не воевали больше с ним.
- Так может поступать только смелый и честный воин.
- Что же произошло? Не даёт мне покоя этот случай. С самого утра, как узнал, что Тэмзу Наречи и Ивашка ушли в тундру, не было мне покоя. Чувствовал сердцем, что-то должно случиться.
- Это тебя предупреждали духи ненцев…
- А тебя?
Тар Ямал опять ничего не ответил непонятливому луця. Чтобы понимать шамана, надо много учиться, надо жить в тундре и жить тундрой.
Надо слышать шелест трав, разговор снега с ветром, волны с берегом. Надо понимать песни сармика , различать, когда он поёт от томления любви, а когда чувствует приближение неминуемой смерти… Как все это объяснишь русскому воеводе? Нет, с ним не говорили ночами тадибце , не приходили они к нему во сне и наяву. Пустое дело объяснять…
Давно закончился быстрый обед, рыбаки, успокоившись при тревоге, проверили сети, чтобы иметь свежей рыбы на ужин, а вестей из сопок всё не поступало. Наконец раздался крик караульного:
- Упряжка к нам идёт от сопок!
- Никак Нгарвумы возвращается… – сказал Тучков, глядя на нарту, что спускалась с холмов в долину реки.
- Он, – утвердительно сказал старик, приложил руку козырьком к переносице, пряча глаза от слепящих лучей солнца, пригляделся и потом только добавил. – Один возвращается.
- Почему так думаешь?
- Нарта легко по мху скользит, он рядом с упряжкой бежит по тундре.
- И тут же вновь раздался крик с вышки:
- Коч в море! Севрюк идёт, его стяг на мачте.
- Ну, сейчас всё в подробности узнаем, – удовлетворенно произнес Афанасий. – Хуже нет, когда маешься в неизвестности. Изойти можно нетерпением.
- Я не знаю, что там было, но ямальские ненцы не нападут на Тэмзу Наречи и на русского парня Ивашку, – спокойно сказал старик.
- А если чужаки?
- О чужаках в тундре все знают. Летом тяжело пройти по тундре незамеченным. Зимой можно, зимой олень шибко бегает. Но хаби давно не воевали с ямальской тундрой, а после того, как пришли луця, у них совсем не стало сил, мало осталось хороших, смелых воинов. Им сейчас недосуг шляться по нашим местам.
- Не будем гадать, старик. Я тоже не грешу на ямальцев.
Корабль между тем медленно входил в устье реки. Ветер дул с моря попутный, но не крепкий, и вскоре с берега уже отчетливо можно было видеть, как поморы дружно налегают на весла, торопя судно в сторону стана. Последнее усилие, и с борта на берег летит пеньковый канат. Казаки мигом подтянули коч к берегу и приняли сходни. На борту Афанасий увидел Ивашку, Корнея Заварзина с казаками, значит, там, за поворотом береговой черты, поморы не удержались и всё ж таки причаливали к берегу, где приняли охотников на палубу корабля.
Люди возле борта расступились, и первыми на берег сошло четверо казаков, которые, чуть наклонясь, несли на руках безвольное тело Тэмзу, вслед за ними шел иеромонах Козьма. Он нёс малицу самоеда. Голова Тэмзу склонилась подбородком к груди, из полуоткрытого рта доносилось хрипение.
- Что с ним?
- Он тяжело ранен и без памяти, господин воевода.
- Несите его в мой шатёр! Да быстрее, чёрт бы вас подрал! Кто скажет, какое у него ранение?
- Ранен стрелой, – угрюмо ответил иеромонах. Неожиданно налетевший с сопок ветер трепал его длинные, с проседью, чёрные волосы.
Тело Тэмзу было обнажено по пояс, грудь перетянута лоскутами ткани, сквозь неё проступали пятна засохшей и свеже набежавшей крови. Тар Ямал шел вслед за Афанасием, не вмешиваясь в разговор. Воевода шепнул Заварзину:
- Расспроси казачка, что там с ними произошло. Тихо так, спокойно. Отведи для начала в сторонку, успокой и покорми.
- Говорил я уже с ним, пока плыли к стану.
- Ну и ладно.… Покорми тогда, я смотрю, парень не в себе…
Тучков догнал иеромонаха, тронул за рукав рясы:
- Стрелу достали?
- Нет. Обломок еще в теле, – ответил Козьма, расстилая на полу шатра малицу ненца. Казаки осторожно положили раненого на подстеленную одежду и, повинуясь повелительному жесту монаха, вышли вон.
Возле шатра гомонили казаки и стрельцы, шумно обсуждая происшедшее. Несколько человек суетились возле берега, помогая выйти на сухое место упряжке Нгарвумы.
Иеромонах и шаман, стоя на коленях, развязали повязки, прикрывающие рану на правой половине груди самоеда. Тэмзу Наречи хрипел в беспамятстве, в углах его полуоткрытого рта пузырилась, пенилась кровь. Козьма покосился на стоявшего рядом с воеводой Хаулы и громко, требовательно крикнул в открытый проём шатра:
- Горячей воды в тазу принеси кто-нибудь! И потише там, олухи! Ты резать будешь? – обратился монах к Тар Ямалу, показывая рукой на обломок деревянного древка стрелы, торчащей из раны. Старик молча кивнул головой и неторопливо вытащил из ножен на поясе свой нож с узким, блестящим в сумраке шатра лезвием.
- Смотри, господин воевода, - иеромонах приподнял левую руку парня, крепко сжимающую второй обломок стрелы с оперением, - Сколь не пытались разжать ему пальцы, пока шли морем, ничего из этого не получилось.
- Вижу. Ладно, врачуйте с шаманом на пару. Я выйду, утихомирю народ. Хаулы, идем со мной, нечего здесь торчать. Потребуется, крикнут тебя…
- Он вышел на воздух, за ним выскользнул Хаулы, прикрыл полог, чтобы меньше летело внутрь гнуса. Воевода разогнал казаков и стрельцов, стоявших галдящей гурьбой возле его шатра, приказал Корнею усилить караулы и наблюдение за окрестными холмами. Лишь после этого подошёл к Ивашке, который сидел с охотниками и поморами возле костра. Парень почти ничего не ел, видимо не успел ещё отойти от полученных в сопках впечатлений. Возле соседнего костра сушился Нгарвумы, что разделся по пояс и оставшийся в одних кожаных портках. Промокшая малица его висела на палках, он же выливал поочерёдно из пива грязную воду. Тучков остановился возле Ивашки:
- Что, казак? Кровь увидал и сопли распустил.… Эх, ты…
- Господин воевода… – подскочил казачок с бревна, расплескивая на песок горячую уху
- Сиди. Жри спокойно, потом поговорим. Корней!
Подошёл Корней, осторожно поставил в «козлы» свою пищаль.
- Рассказывай, как дело было…
- Встретили на болоте Ивашку, он сказал, что на них напали в сопках неизвестные, тёмные на лицо люди. Тэмзу ранен стрелой, лежит без сознания. Сначала Ивашка пытался его тащить по склону холма, но потом понял, что это ему не удастся и тогда побёг на стан за помощью… Мы пришли на место, а это ещё версты четыре от болота будет, никого, кроме Тэмзу Наречи не было, только следы чужих ног невдалеке. Там обрушился берег оврага, на глине хорошо след отпечатался. Мы по-новому перевязали рану, Ивашка чем попало это сделал.… Я пробовал зубами вырвать наконечник, не выходит, зараза, из раны! Затем прошли по чужому следу берегом моря, ничего подозрительного. Прочесали весь овраг, он длинный и глубокий, далеко в тундру уходит. Тоже ничего не обнаружили. Вокруг, по обрывам и пологим склонам много песцовых нор. Полкан след не берёт, на человека не натаскан. Вот, собственно, и всё. Да, чуть позже казаки, что смотрели береговую черту, увидали наш коч, сделали пару выстрелов, дали знать о себе. К тому времени самоедин подъехал, хотел парнишку взять на нарту, но я ему сказал, что большая нгано ходит в море, и мы его возьмём с собою на борт. Согласился. Чего парня по кочкам тащить, трясти на нартах? Самоед тоже смотрел следы, бормотал что-то про подземных людей, каких-то призраков. В общем, чертовщину нёс всякую.
Из шатра вышел Тар Ямал, подошёл к Афанасию и протянул ему обломок стрелы с наконечником, вытащенный из раны Хаулы. Наконечник был немного липким от только что оттёртой крови. Афанасий взял его, положил на ладонь и внимательно рассмотрел. Безусловно, он был отлит из бронзы. Воеводе приходилось и прежде встречать металлические наконечники из меди, серебра и бронзы, его смущала форма этого: наконечник имел зазубрины, вот почему Тэмзу не смог выдернуть его, а лишь обломил древко и потерял после этого сознание.
- Что скажешь, старик?
- Будет жить.
- А это что? – Тучков потрогал зазубрины.
- Это стрелы сделаны руками сииртя….
- Кто такие?
- Это подземные люди. Они живут по всему берегу моря, – Тар Ямал указал рукой в сторону холмов. – И нигде…
- Не понял, ты говори яснее. Что значит – нигде?
- Я не могу лучше сказать…
К ним подошли Севрюк и Заварзин, встали рядом.
- Тар Ямал, что это за люди такие, сииртя? Как они выглядят? Почему я раньше ничего не слыхал о них? Садись, рассказывай! – Афанасий сделал приглашающий жест рукой в сторону бревна.
- Руки и нож в крови, помыть надо… – старик направился в сторону реки.
Воевода, кормщик и десятник присели к костру на бревна, к ним начали подходить казаки и стрельцы. Даже монахи подошли к ним, с интересом прислушиваясь к разговору. Наконечник стрелы пошел по рукам.
От такого наконечника никто без крови не уйдет, с мясом можно только вырвать…
- На морского зверя ходят наши поморы, тюленя, нерпу бьют гарпуном. Таким образом, у гарпуна затачивают зазубрины, либо куют сразу с оттопыренными усами против хода назад… – заговорили между собою поморы и монахи.
Вернулся от реки старик, сунул клинок на место в ножны, стряхнул ладони от капель воды, сел рядом с Тучковым. Окружающие их люди замолчали, прислушиваясь к разговору начальников. Старик долго молчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, пошевеливая палкой угли костра:
- Я встречался с сииртя несколько раз… Еще маленьким был, когда ко мне стали приходить по ночами духи. Я много и подолгу спал. Три дня, пять дней. Отец решил вылечить меня от порчи и отвез к Тадибею. Старик сказал отцу: «Возвращайся в свой чум. Я останусь с мальчиком. Осенью приезжай за ним и приведи мне оленя за то, что он станет сильным шаманом».
Тадибей каслал со своим родом Яптунай возле реки Харасавэй, недалеко от того места, где на высокои берегу моря собирается много птицы… Эти птицы приходили ко мне во снах и долго, очень долго разговаривали со мной. Там, у берега моря, очень крутые и высокие обрывы, много холмов вдоль рек и по сторонам болот. В тех местах я видел собственными глазами сииртя. И в это время я не спал… Тадибей дружил с ними, он приносил им на обмен вещи, оставлял на одном из холмов на берегу моря. На другой день мы приходили туда же, сииртя оставляли свои, наши забирали. Если им не нравилась вещь, то оставляли лежать там же. Но так было редко. Тадибей знал, что им надо давать, сииртя хорошо знали, что из их вещей нужно тадибею…
Потом наступило другое время, в тундре стали кочевать другие ненцы, которые раньше жили возле Обдорска и у Камня, начали приходить коми и зыряне. Места стало мало, всё чаще и чаще люди стали встречаться с сииртя. Потом убивали друг друга… Сииртя совсем мало осталось, здесь живут, на Тиутей-сале живут. Мой брат поймал девку сииртя, жил с ней долго, но она не могла ставить чум, не рожала ему детей, поэтому он отпустил её назад к морю…
- А где же они живут, сииртя эти, если чума не знают? – спросил Афанасий.
- Ты был в Мангазее?
- Был.
- Селькупы как живут, видел?
- Понял. Значит, сииртя эти роют землянки и живут, как песцы, не видя света белого. Но селькупы живут в лесах, там теплее, там много дров. В их землянках стены из брёвен, только нетёсанные. Чем же тогда сииртя промышляют?
- Летом их кормит щедрое море. Они прячут в речках свои лодки. Топят, чтобы никто не нашел. Это они научили ходить в море ненцев, это они показали нашим предкам дорогу на Белый и путь к тому месту, где живет Сэру Ирику…
- А зимой?
- Они бьют летом тюленя и нерпу, ловят рыбу и прячут в земле, где есть лёд. Этим живут зимой. А больше спят… Я иногда зимой вижу огни на берегу моря, а знаю, что там нет ненцев. И луця нет…
- Значит, они знают огонь. Они сами делают стрелы из бронзы?
- Не знаю. Нет, наверное.
- Да, здесь нет меди и олова… Руду можно взять только на Камне, там чудь до сих пор копает норы в горах, плавит медь и бронзу в печах, – сказал неожиданно Корней Заварзин.
- Сможем ли мы найти их сейчас? – спросил у старика воевода.
- Нет. Они далеко ушли своими норами. Всю землю разве вскопаешь? А они живут много лет. И всё время роют, как роют волки и песцы… Сейчас сииртя почти нет. Оленеводы боятся встречи с ними, считают их за чертей, потому что они могут уходить за седьмую шкуру Земли и знаются с богом мрака Нга. Когда оленевод кочует в таких местах, где могут жить сииртя, то он оставляет на приметном месте подарки. Если их ночью забирают, то хорошо: не будут пропадать олени, никто не тронет оставленные в тундре нарты с поклажей.
- Ты тоже оставлял дань?
- Оставлял. – вздохнул старик.
- И сииртя взяли?
- Взяли.
- Почему же тогда они стреляли в Тэмзу Наречи?
- Он стал рыть их дома… Там были знаки, я знаю, Ивашка не знает, Тэмзу не знает. Откуда он может знать? Молодой совсем. Сииртя не встречал раньше.
- Надо наказать этих чертей! – возмущенно крикнул какой-то стрелец. – Отрубить башку и на кол! Чтобы другим не повадно было…
- Умник нашелся! Всех чертей не перевешаешь, а нам здесь ещё не один год этими берегами ходить. Зачем нам свара? – отвечал другой.
- Верно! Я десять лет ходил Мангазейским морем, волоком ходил, ни разу не встречал земляных людей. Они никогда не нападали на русских! Зачем теперь нам тревожить осиный рой? Пусть самоеды сами с ними разбираются!
- Ладно вам! – прекратил пустые разговоры Корней. – Это не мне и не вам решать, что дальше делать. Сибирь – наша! Дань Москве тундра исправно платит… Воевода решит, быть бою с поганцами или нет.
Афанасий же молчал, казалось, он не слышал разговоров людей. Потом повернулся к замолчавшему Тар Ямалу:
- Что скажешь, шаман? Это твоя земля, тебе здесь кочевать…
- Ничего не надо делать… Тэмзу Наречи будет жить. Сам виноват, теперь знать будет, где копанцев рыть. С сииртя я потом говорить буду, я знаю их обычаи, их речь даже немного знаю… – старик помолчал, решая, потом твердо сказал. – Тундра с сииртя воюет, а мне зачем? Другие каслают осенью на юг, я и мои люди останемся здесь, с ними. Я дальше Сё-Яхи на юг не хожу…
- Это что за место? – не понял Тучков. – Что ты называешь Сё-Яхой?
- Ты называешь эту реку Мутной.
- Сё-Яха, значит… Надо запомнить. А как перевести на русский?
- Сё – горло, Яха – река.
- Получается – устье реки, – сказал Севрюк. – А мы всё ее Мутной зовем, вода коричневая, весной мутная, потому, как багряной глины много стекает с ручьми от берегов. А Зелёную как называете?
- Сё-Яха называем, – невозмутимо ответил старик.
- Понятно… – протянул Корней. – У самоедов слов не хватило на две реки.
Тар Ямал ничего не ответил на язвительное замечание десятника.
- А твои люди что скажут, когда узнают, что сииртя ранили парня? – спросил Афанасий.
- Они меня поймут. Он тронул чужой дом, его наказал старик Один.
- Не понял… Какой Один?
- Так зовут главного бога сииртя.
- Один… Не может быть! – воскликнул воевода, потом резко повернулся к одному из монахов, – Брат Тихон, позови сюда быстрей иеромонаха Козьму. Если не шибко занят, пусть выйдет для разговора.
Спустя некоторое время иеромонах вышел из шатра на зов Афанасия.
- Звал, воевода?
- Звал, отче. Послушай, не ошибаюсь ли я… Тар Ямал, скажи ещё раз имя главного божества сииртя.
- Один.
- Один?! – иеромонах широко перекрестился, – Свят, свят! Господи Христе, неисповедимы пути твоя…
Вслед за ним начали креститься стрельцы и поморы.
- Ты понял меня, монах? – спросил Афанасий.
- Понял, что имя древнего языческого идола проникло даже на эти берега. Кто такие сииртя? Что самоедин про них глаголет?
- Это племя, люди которого ранили парнишку. Живут здесь, от всех и вся в глубине земли, по норам прячутся, как кроты, – пояснил воевода, почёсывая бороду. Изумлению его не было предела.
- Кто такой Один? – спрашивали друг у друга поморы и стрельцы. Это имя им ни о чем не говорило.
- Так звали верховное божество викингов, а викинги – норманны, те самые, от которых пошли варяги, Языческий Один был богом для предков Рюрика, что пришёл на Киев и был принят русскими князьями за старшего, ибо никто не мог объединить земли из-за местной гордыни… – пояснил Козьма и сплюнул в сторону, – Что Один, что Перкунас, Перун киевский… Язьви тебя, воевода! Прости меня, Господи…. Придется сто раз из-за тебя «Отче наш…» повторить…
Недовольный иеромонах под дружный смех и шутки стрельцов ушёл к шатру с раненым парнем и скрылся за его плотным пологом.
- Неужели они могли доплысть сквозь льды до этих краев? – спросил, словно про себя, Севрюк.
- Почему и нет? Мы же ходим сюда. А чем викинги хуже? – ответил ему Тучков.
- Но ведь их имя – сииртя!
- Так самоеды называют. Мы их тоже самоедами зовем, а они себя – ненцами. Как их имя, кто знает? Старик, как они себя зовут?
- Мы зовём их сииртя, сихиртя. А как себя зовут? Нет, не помню…
- Из шатра появился иеромонах, крикнул Ямалу:
- Старик! Отрок очнулся, что-то говорит, мне непонятное…
Тар Ямал удалился к больному, а через некоторое время вышел и сразу же поспешил к Афанасию:
- Воевода, спит Тэмзу. Крепко спит. Я его буду забирать.
- Стоит ли? – усомнился Тучков.
- Да, пока спит. Потом, ты же не будешь здесь долго стоять, тебе надо на озёра. Сегодня приезжали люди, говорят, что много луця на лошадях тебя ждут на волоке между Нёй-то и Ямбу-то.
- Добро! Спасибо за хорошую новость. Много людей?
- Два раза по девять.
- Значит, это Тимошка прибыл.
- Я маленько забыл тебе раньше сказать… Сейчас вспомнил.
- Ничего! Я тоже мог забыть, не до того… Это новые люди чумы ставят? – Тучков указал в сторону сопки, где было раскинуто чумовище Тар Ямала.
- Да, немного опоздали.
- Скажи, старик, ненцам в тундре делать нечего, что так много ездят в гости?
- Дело всегда есть. Когда бывает повод для встречи, стараемся бывать. Нельзя всё время быть одному в тундре, зря луця нас самоедами зовут … Осенью, когда начнётся каслание на юг, часто встречаемся. Зимой встречаемся. Как без этого жить?
- Трэм. Мы сегодня будем сниматься с этого места.
- Ты не придёшь ко мне вечером, воевода?
- Приду. Обязательно приду, старик.
- Когда твои люди увидят чёрный дым на моём чумовище, приходи.

Камлание

К вечеру стан мореходов преобразился, все шатры и снятый ранее с кочей груз были убраны в трюмы кораблей. Пушку убрали на большой коч, установив её по ходу судна, рядом с коргой . На суда перекочевали бочки с жиром морских зверей. Лишь остались кострища с котлами, да ларь с хлебом: отряду предстоял предпоходный ужин.
Хотя округа дышала миром и спокойствием, караульщики не покидали сторожевую башню, зорко осматривая окрестности, никто не мог сказать, будет нападение от сииртя или нет. В этом вопросе Афанасий не доверял словам шамана. Кто знать может, что у этого подземного народца на уме? Может и такое быть, что кто-то обидел их, а теперь они мстят за это пусть другим, но похожим людям из тундры.
Вечером Афанасий, получив сообщение караула о том, что Ямал дал знак, взял с собою шесть человек стрельцов и казаков, и отправился на место встречи.
Точно также, как и вчера, русских встречали приветственными криками, но не много радости было заметно на лицах самоедов, сказывалось трагическое происшествие в сопках, нахождение в чуме раненного парня портило общее настроение. Старик поочерёдно пожал руки пришедшим луця, потом торжественно сказал:
- Я ухожу в свой чум, я буду готовиться к встрече с Сэру Ирику.
Также горели костры, гавкали попервоначалу на незнакомцев собаки, также, как и вчера, парни привели двух жирных и крупных оленей на заклание, только священные животные на этот раз были белого цвета и клеймённые большой шаманской тамгой по бокам.
Пока шло приготовление к камланию, Тучков разговаривал с Хаулы:
- Как чувствует себя Тэмзу Наречи?
- Спит.
- Весь день спит?
- Нет. Один раз проснулся, шаман ему питьё дал, теперь опять спит. Пусть спит. Ему хорошо сейчас. Он рядом с богами…
- Не умрёт парень?
- Нет. Хорошо дышит, кровь теперь не идёт. Видишь, два белых оленя привели парни из стада?
- Да.
- Сегодня его старик тоже хочет лечить, после того, как поговорит с Сэру Ирику о тебе.
В это время женщины чумовища расстилали возле шаманского чума оленьи шкуры для гостей. Хаулы кивнул в их сторону головой:
Тут приехала молодая шаманка, сама поставила себе чум, она хочет парня лечить.
- Вот не знал, что бабы шаманами бывают! – воскликнул удивлённый воевода.
- Бывают шибко сильные шаманки. Хорошо камлают.
- Такие же сильные, как Тар Ямал?
- Нет. Он её учит. Ей пока совсем трудно бывает говорить с духами, она не может далеко ходить в их царство… Уйти может. Уйти – легко. Вернуться не каждый может.
- А старик может? – Тучков недоверчиво посмотрел на самоеда.
- Трэм. Он может. – Хаулы понизил голос и наклонился к уху Афанасия. – Тар Ямал в тундре считается выдутана. Так зовут могучих, сильных шаманов, он всё может делать, может убить себя, потом воскреснуть, как это делал русский бог Христос. Он может летать на встречу с Сэру Ирику….
- Как летать?
- Сам здесь, душа летит там, где встречаются Луна и Солнце, Лето и Зима. Смотри, воевода, теперь шаман берёт с нарты хэхэ хан свою священную одежду, понесёт в чум, где переоденется для камлания…
- Это что?
- Малица, зимой – совик, пива, пояс и, главное – шапка шамана. Ещё у него есть рукавицы, бубен и колотушка для бубна. Бубен новую шкуру одел, из вчерашнего оленя выделали бабы кожу для него. Весь день готовили, чистили от шерсти и мездры.
- Совсем как у наших попов, всё облачение имеется при себе, – сказал Корней, внимательно слушавший их разговор, – Скажи, Хаулы, а посохи есть у шамана? Наши епископы с посохами в храмах служат.
- Есть. На рукоятке его священного посоха голова птицы нюня-гагары вырезана..
- И все шаманы так облачаются? – спросил Тучков.
- Нет. По разному. Я не всех шаманов в ямальской тундре видел, – уклончиво ответил Хаулы.
- А что сейчас будет шаман делать?
- Тадибей принесёт в жертву своего оленя.
- Бык или важенка?
- Ни то, ни это. Этого оленя долго и хорошо кормят, потом – чик! – Хаулы сделал скользящее и резкое движение рукой. – Его скопят. На нём не ездят. Нельзя этого оленя в нарту запрягать. Священный олень. У Тар Ямала есть такие для заклания при разговоре со Стариком при решении важных дел.
- Вот оно что… – протянул Корней. – Откармливают, словно борова на сало, так и этого мало, холостят для заклания. Чтобы, значит, ихнему языческому богу мясо понравилось…
- Трэм. Если олень плохой, зачем с хозяином таким дело иметь? У нас старики на нерадивого, ленивого оленевода так обычно говорят, что у плохого хозяина каждый попрыск на шкуре оленя кажется шире Обской губы…
- Хорошо сказано! – засмеялся Корней.
- После принесения жертвы, что будет шаман делать, поясни нам, Хаулы, – попросил воевода. Не спокойно почему то было на сердце у Тучкова. - Потом позовёт нас в священный чум, где будет камлать. Он уже к нам оттуда совсем скоро выйдет…
- Откуда знаешь?
Его помощник вышел, – Хаулы кивнул в сторону шаманского чума, из-за дверей которого появилась молодая девушка в не совсем обычной женской одежде.
- Эта девка и есть его помощник? – засмеялся Корней.
- Трэм. Она его тэлтанода сегодня, – Хаулы не понравилось, как Заварзин отнёсся к тому, что женщина помогает шаману.
Афанасий толкнул Корнея в бок и шепнул:
- Ты язык придержи! Тебе какое дело до их обычая?
- Понял, воевода. Прости меня, глупого. Не сдержался.
- Господь простит… А ты будь впредь осторожен
Перед началом камлания Тар Ямал вышел из чума и направился к лёгким нартам, стоящим отдельно от грузовых. Теперь старик был одет в необычную шапку с опущенной чёрной маской, прикрывающей полностью лицо шамана.
Нижние края тадибейской шапки были прошиты жилами и длинными белыми волосами с подшейной части шкуры оленя. Края её были украшены бахромой и кистями из окрашенной в красное ровдуги. По колпаку шапки сверху вниз змеились пришитые серебряные монеты и маленькие колокольчики, размером не более напёрстка. Точно таким же образом были сделаны кромки прорезей под глаза и рот шамана на маске. Маска же эта держалась, как заметил Афанасий, на голове шамана при помощи трёх суконных лямок, завязанных на затылке.
Летняя, короткая малица шамана тоже оказалась украшена ровдужными кистями и бахромой, подшита оленьей опушкой и прошита цветными лоскутками тканей. Возле шеи малица заканчивалась стоячим, жёстким воротником. Бахрома спускалась вдоль шва на рукавах от запястий до локтей. Кисы тадибея были обычными, если не считать искусного орнамента и пришитых к голенищам кожаных сядаев, медвежьих зубов-оберегов и серебряных колокольцев. На руках шамана были надеты семипалые священные рукавицы из тщательно выделанной, словно бархат, выбеленной ровдуги..
Парни придерживали первого оленя, приготовленного к закланию, стараясь не прикасаться к нему руками. Они держали его мордой на восток. Вот Тар Ямал подошёл к оленю, молодая шаманка подала ему петлю. Старик что-то пошептал на ухо испуганному зверю, тот хоркнул и успокоенно опустил голову. Тогда шаман ловко накинул удавку на его шею и задавил в одно мгновение свою жертву. Шкуру он снимал сам, отрезав предварительно голову. Всё происходило точно также, как и вчера, только мясом жертвенного, оскоплённого много ранее быка, никто из присутствовавших не собирался полакомиться.
Шаман зашёл в чум, вслед за ним, с головой оленя в руках, скользнула его помощница, но тут же выглянула обратно и что-то крикнула по-ненецки.
- Нас в чум зовёт, – сказал Хаулы и быстро вскочил на ноги с подстилки.
Начали вставать все гости, желающие посмотреть камлание знаменитого шамана. Воевода зашёл первым, за ним, низко склонив голову, в чуме появился Корней. Хаулы задержался в дверях. Тар Ямал указал гостям на шкуры оленей, что серебрились в стороне от очага.
- Садись, воевода. Внимательно слушай мои слова, запоминай всё. Только ты не спи, воевода. Ты должен слышать голос Сэру Ирику сам. Как он скажет, так и будет…
В чуме уже горел костёр. Голубые струи дыма поднимались вверх, уходя через проём дымохода, сквозь который было видно небо.
Тар Ямал велел шаманке принести бубен, отдав ей свои семипалые рукавицы. Она тут же исполнила его волю. Бубен повесили над костром. Затем девушка поставила на огонь небольшой котелок с водой, которая вскоре забулькотела, а вслед за бульканьем воды тихо запел бубен, стал издавать звуки. Ямал бросил в воду какие-то травы и корешки. Сказал задумчиво:
- Бубну нравятся гости шамана, бубен звучит сам.
Он ушел в тёмный угол, где неспешно делал что-то у истуканского алтаря, бормотал что-то невнятное и переставлял при этом сядаев. Пришитые серебряные колокольчики нежно звенели при малейших движениях старика. Шаман вышел из темноты к костру, заняв место возле истукана Сэру Ирику. Перед идолом стоял широкий плоский камень с глубокой, естественной выемкой.
- Этот камень с острова Белый, жертвенный камень, – благоговейно прошептал Хаулы, обращаясь к Афанасию и его спутникам.
По знаку шамана тэлтанода подала чашу с жиром и кровью. Тар Ямал осторожно и медленно налил из чаши в углубление жертвенного камня подношение, смазал указательным пальцем губы божества, вернул поднесённую чашу и снял с крюка над костром подсохший с натянувшейся кожей бубен, затем сел на шкуру оленя.. Видно было, что он всё делал правильно, потому что с трёх сторон окружающие очаг ненцы одобрительно, но молча, покачивали головами
Старик начал слегка постукивать по бубну костяшками пальцев, всё убыстряя темп, всё громче и быстрее зазвучали в тишине чума серебряные голоса колокольцев. Ямал начал наклоняться взад-вперёд в такт бубну, одновременно начал медленно вставать на ноги, не переставая ломаться и изгибаться всем телом. Ненцы вокруг русских закрыли глаза и тоже слегка покачивались туловищами. Из котелка поднимался пар, распространяя в воздухе запахи незнакомой травы. Шаманка меж тем взяла в руки небольшой мешочек и, сунув в него руку, достала что-то и высыпал в огонь. Над очагом поднялся пахучий желтоватый дымок.
- Шаманский порошок, помогает говорить с богами. – объяснил Хаулы.
Старик запел что-то невнятное на одной ноте. Хаулы шёпотом стал переводить Афанасию:
- Шаман спрашивает бога, доволен ли он твоей жертвой…
- Почему моей? У меня же нет оленей.
- Шаман от твоего имени резал. Потом заплати за него.
- И сколько?
- Не знаю… – Хаулы пожал плечами, потом тихо добавил. – Дай белую деньгу. Есть у тебя?
- Есть. А хватит?
- Трэм, хватит.
- Доволен ваш бог жертвой?
- Пока не знаю.… Потом Ямал скажет.
В чуме стало необычайно жарко, по спине Афанасия тонкими ручейками стекал липкий пот. Голова его кружилась и глаза закрывались, словно на него нашла Дрёма . Он старательно не давал себе уснуть и прикрыть глаза. Рядом также отчаянно боролся с этим Василий, сжимая в кулаки и разжимая пальцы.
Тар Ямал меж тем прекратил стучать и поднял обеими руками бубен над головой. Неожиданно в правой руке его сверкнуло лезвие ножа. В чуме стояла напряженная тишина, даже русские затаили дыхание. Старик с коротким выкриком вонзил нож себе в живот. Афанасий отчётливо видел, как брызнула в стороны кровь. Шаман резко вздрогнул и дёрнулся всем телом, колокольчики жалобно звякнули, старик опять запел, встряхивая бубен левой рукой. Ямал отпустил моржовую рукоять ножа, по которой стекала кровь. Тэлтанода его в это время подошла к нему и, схватившись за рукоять рукою в семипалой перчатке, выдернула нож из раны. Тучков видел, как по священной малице шамана расплылось пятно крови.
Старик вновь начал петь, словно не он только что вонзил в собственное тело сверкающий клинок по самую ручку ножа, вырезанную из жёлтой кости янгхора-мамонта.
- Что, что он поёт? – спросил Афанасий, схватив толмача за плечо.
- Он говорит, что нож легко вышел из его тела, значит, Сэру Ирику беспрепятственно пустит его в свой священный чум на Белом острове. Он говорит, что девка правильно всё сделала, он остался жить. Поэтому она с сегодняшнего дня сможет сама камлать, сама сможет вылечить Тэмзу Наречи, сама может высчитывать тринадцатый лунный месяц года…
- Ничего не пойму… – пробормотал Корней и взглянул на воеводу.
Тот напряжённо всматривался в происходящее действо. Шаман продолжал петь, а Хаулы переводил, насколько ему хватало запаса слов и сравнений. Шаманка подала Ямалу нож и взяла из его рук бубен. Теперь в её руках появилась колотушка, которой она стала быстро и равномерно постукивать по тугой, поющей коже. Старик поднёс нож к маске, наклонился так, чтобы видеть отблеск света на окровавленном лезвии и ещё громче запел песню разговора с Великими богами Севера.
- Сэру Ирику говорит, что луця по большому делу пришел на землю ненцев. Тар Ямал должен тебе дать шайтана с жертвенника Тиутей-Сале, шайтан будет помогать луця. Ненцы будут помогать луця… Тяжело будет луця, смерть ходит рядом с ними… – Хаулы непроизвольно вцепился в рукав кафтана Афанасия, забормотал быстрее. – Они не скоро сделают дело, им кто-то мешает, не здесь, далеко отсюда… Но скоро, три… нет, две зимы пройдут, уйдёт воевода отсюда… Но не будут ходить большие лодки с парусами через Ямал в Мангазею. Малые лодки будут ходить… Бог... Сэру Ирику видит большую рыбу-шайтан, она однажды пойдёт той же дорогой, что идут купцы. И дальше пойдёт… Страшная рыба, большая рыба, её все люди зовут Нёй… Пусть Сергей Тучков боится её… Глупые люди придут на седую землю Ямала, с мх помощью чёрные, подземные духи бога Нга и Большой огонь вызовут Нёя к жизни… Большой огонь сначала будет под семью слоями земли. Потом люди выпустят его на свободу, возомнив себя выше Нума, который когда-то подарил людям Солнце и Луну. Сэру Ирику видит огонь над Нярзамским морем, будет горячий ветер, будет красное небо над морем и тундрой! Сейчас всё хорошо, потом будет худо… Рыба Нёй потом будет, сейчас её нет…
- Какая рыба? Причём здесь рыба Нёй, спроси старика…
- Не могу спросить, сейчас нет его здесь, тело здесь, а дух старика говорит с Сэру Ирику. Сэру Ирику говорит тебе в уши через язык старика. Слушай! Он говорит, что шайтану Афанасий должен принести в жертву дикого оленя. Тогда он спасёт Сергея и его жену… Потом пусть едет домой, увидит свою семью, пусть женится на… на… Я не понял. Старик не так говорит!
Неожиданно шаман перестал петь и застыл изваянием, а потом заговорил по-русски, не своим голосом, а звонким и молодым, чисто, внятно и без всякого акцента:
- Афанасий, Шуйский убил меня не в бою. Афанасий, они предали меня. Душа моя не может найти места ни там, ни здесь… Афонька! Бойся Джеймса…
- Боже… Какой Сергей Тучков? – прошептал рядом Василий и быстро, несколько раз перекрестился. – Показалось мне, что ли?
Тар Ямал вскинул голову вверх, протяжно застонал и внезапно рухнул на шкуры, выпустив из рук нож, упавший на шкуры. В тишине раздался протяжный и последний звук натянутой кожи. Шаман забился на полу в судорогах, маска сдвинулась с его лица и зрителям стало видно, как изо рта старика пошла густая пена.
- Чёрт, что с ним? – не выдержал Севрюк.
- Так всегда бывает с Великим шаманом после его встречи с Сэру Ирику… – прошептал Хаулы. В красном свете раскалённых угольев очага было видно, как по его бледному челу гуляли отблески пламени.
Афанасий сидел рядом и не мог вымолвить ни слова. Ненцы разом загомонили, обмениваясь впечатлениями от слов шамана, но Афанасий не обращал на это никакого внимания. Его поразил Голос! Он знал этот голос, он очень хорошо его знал…
Шаманка помогла встать очнувшемуся старику, усадила его на шкуру и, набрав из котелка деревянной чашей травяного отвара, дала выпить его Тар Ямалу. Шаман пил мелкими глоточками, чтобы не обжечься, кривил губы, видимо, от горечи напитка.
Ненцы покидали чум, разговор шамана с богом закончился, теперь шаман должен отдыхать, должен много думать и говорить с русскими.
Афанасий с товарищами своими продолжал сидеть, он тупо смотрел в догорающее пламя очага, на красные, раскалённые угли. В ушах его звучали слова, произнесённые голосом молодого Григория! Всё что угодно ожидал услышать и увидеть сегодня воевода, когда входил в шаманский чум Тадибея, но только не это…

Наверх


СЛОВАРЬ ИСТОРИЧЕСКИХ ТЕРМИНОВ

Воевода – военачальник, правитель у славянских народов. На Руси известен с 10 века. В Российском государстве воевода стоял во главе полка, отряда, а с середины 16 – начала 17 веков возглавлял город.

Коч – морское, деревянное одномачтовое парусно – гребное судно с малой осадкой (парус ставили при попутном ветре). Длина около 20 метров, грузоподъемность до 30 тонн. Применялось на Севере Руси в 16 – 17 вв.

Острог – деревянное укрепление в пограничной полосе древне – русских княжеств; известен с 12 века. В 14 – 17 веках распространен на южных рубежах российского государства, а с конца 16 – начала 17 веков – в Сибири. Некоторые впоследствии становились городами.

Пищаль - фитильное дульнозарядное ружье. Заряжалось каменными, а затем свинцовыми пулями. Пороховой заряд поджигался отруки через затравочное отверстие в стволе.

Поморы – этническая группа русских на побережье Белого и Баренцева морей. Предки поморов, в основном, выходцы из древнего Новгорода.

Поморье – историческое название в 15- 17 веках побережья Белого моря от г. Кеми до г. Онега (Поморский берег) или более обширную территорию от Обонежья до Северного Урала.

Студеное море – древне–русское название Северного Ледовитого океана

Тигли - сосуды ( горшки ) из тугоплавких или огнеупорных материалов для плпвки, варки или нагрева различных материалов.
Челобитная – прошение, заявление, жалоба в Русском государстве 15 – начала 18 веков.

Челядь - широкий круг феодально- зависимых людей России

Ясак - натуральный налог, собираемый с народов Сибири и Севера в 15 – 20 веках, главным образом, пушниной.

Наверх

 

 
Все тексты в нашей библиотеке предназначены только для личного использования.
Любое коммерческое использование текстов категорически запрещается.
Все права защищены. 2005-2009
Контактная информация