Визитная карточка Ямала
Карта Ямала
Ямал в лицах
Боги Ямала
Высказывания о Ямале
Города Ямала
Животный мир Ямала
История народов Ямала
Литература Ямала
Мангазея "ЗЛАТОКИПЯЩАЯ"
Музыкальные инструменты
Народы Ямала
Народная медицина ненцев
Образование на Ямале
Обычаи, обряды, традиции
Освоение Ямала
Писатели Ямала
Праздники тайги и тундры
Происхождение ненцев
Птицы Ямала
Растительный мир Ямала
Реки Ямала
Скульптура народов Ямала
Стихи о Ямале
Традиционная одежда ненцев
Фольклор Ненцев
Цветы Ямала
Экология Ямала
Ягодные россыпи Ямала
ПИСАТЕЛИ ЯМАЛА

 

Писатели Ямала

Анна НЕРКАГИ

Неркаги Анна Павловна, ненецкий прозаик, член Союза писателей СССР, лауреат премии им. Н.М. Чукмалдина

ненецкий прозаик, член Союза писателей СССР, лауреат премии им. Н.М. Чукмалдина

Список книг и публикаций | Анализ творчества | Отрывки из произведений

Анна Павловна Неркаги (в переводе с ненецкого - род негнущихся) родилась 15 февраля 1951 года в чуме, в горах Полярного Урала, где у подножия хребта Сайрей в ягельных долинах каслал стада ее отец-ненец. Административно эти пастбища относятся к поселку Лаборовая Приуральского района Ямало-Ненецкого автономного округа Тюменской области.
В 1970 году окончила среднюю школу-интернат в пос. Аксарка Приуральского района, поступила в Тюменский индустриальный институт на геологоразведочный факультет.
По состоянию здоровья окончила лишь два курса. С 1975 по 1976 год работает методистом в Тюменском областном управлении культуры, пишет повести о людях тундры, о делах и людях Заполярья.

В 1977 году «Молодая гвардия» издает ее первую повесть «Анико из рода Ного» (отд.главы печатались в 1975 г. в альманахе «Самотлор»), затем журнал «Урал» печатает ее повесть «Илир». Обе повести выходят позже в издательстве «Современник». Следующее произведени писательницы – повесть «Белый ягель» – появилось после значительного перерыва (1995), первоначально в сокращенном варианте (альманах «Под сенью Нохар-Юха»), а затем в полном (1996). Последнее на сегодня произведение Неркаги – повесть «Молчащий» (1996).

«Сегодняшний Север, который описывает Анна Неркаги, - это не далекий заброшенный край, а часть нашей огромной страны, в которой кипит созидательная работа и где живут люди, преданные этой земле и нелегкому труду на ней. Творчество Анны Неркаги глубоко современно и проникнуто духом новаторства» – так рекомендует Ю.Рытхэу молодую писательницу.
Став профессиональным литератором, Анна Неркаги вернулась в тундру к своему народу.

А.Неркаги член Союза писателей СССР с 1978г. Лауреат премии им.Н.М.Чукмалдина. Живет и работает в Приуральском районе Ямало-Ненецкого автономного округа.

Анна Павловна Неркаги. Это мой путь

Литература: //Писатели Тюменской области: Библиографический указатель.-Свердловск:Сред.-Урал.кн.изд-во,1988.-112с.; //Лукоморье. Литературная хрестоматия: Книга для учащихся 5-7 кл.- Тюмень: “СофтДизайн”, 1997.- С. 312; //Литература Тюменского края. Хрестоматия в трех книгах: Кн.3. 10-11кл . /Сост. Г.И.Данилина, Е.А.Рогачева, Е.Н. Эртнер. - Тюмень: «СофтДизайн», 1996. – С.344-345; //Ю.Афанасьев. Две Ели / С.Шумский.-Екатеринбург,2001. – обл.; http://www.yamal.org


Наверх


СПИСОК КНИГ И ПУБЛИКАЦИЙ

Отдельные издания | Публикации в периодических изданиях и сборниках

ОТДЕЛЬНЫЕ ИЗДАНИЯ

В 1977 году «Молодая гвардия» издает ее первую повесть «Анико из рода Ного» (отд.главы печатались в 1975 г. в альманахе «Самотлор»), затем журнал «Урал» печатает ее повесть «Илир». Обе повести выходят позже в издательстве «Современник». Следующее произведени писательницы – повесть «Белый ягель» – появилось после значительного перерыва (1995), первоначально в сокращенном варианте (альманах «Под сенью Нохар-Юха»), а затем в полном (1996). Последнее на сегодня произведение Неркаги – повесть «Молчащий» (1996).

Наверх


 

ПУБЛИКАЦИИ В ПЕРИОДИЧЕСКИХ ИЗДАНИЯХ И СБОРНИКАХ

  • Анико из рода Ного: (Главы из романа) //Самотлор.— [Тюмень], 1975.—С. 7—29.
  • Анико из рода Ного: Повесть / С примеч. К. Лагунова // Урал.-1976.—№ 4.—С. 23—78.
  • Анико из рода Ного: Повесть //Близок Крайний Север.— М.,' 1982.— С. 11 —106.
  • Анико из рода Ного: Повесть // Современная уральская повесть. Т. 5.— Свердловск: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1987.— С. 391 — 489.
  • Илир: Повесть // Урал.— 1979.—№ П.—С. 5—62; № 12.—С. 29— 50.
  • Мы — дети твои, Север! // Урал. следопыт.— 1986.— № 12.— С. 6—7.
  • Илир: Повесть // Под радугой Севера.— М., 1986.— С. 129—205.

Наверх


АНАЛИЗ ТВОРЧЕСТВА АННЫ НЕРКАГИ

Список изданий о жизни и творчестве / Об отдельных изданиях / Библиографические пособия / О жизни и творчестве

 

СПИСОК ИЗДАНИЙ О ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ

  • Григорьева Г. Вернется ли Анико?: Обзор книг молодых прозаиков Севера и Дальнего Востока. (Новописьмен, литературы) // В мире книг.- 1984.—№ 4,—С. 72—74.
  • Заворотчева Л. Встреча на реке: Из блокнота писателя // Тюмен. комсомолец.— 1983.— 30 сент.
  • Комиссарова Т. Самобытность литератур народов Севера // Сиб. огни.— 1983. № 2.—С. 163—168.
  • Лагунов К. В гостях у Ямала.//Тюмен. правда.— 1981.— 6 июня.
  • Лагунов К. На Ямале//Лит. Россия.— .1981.— 3 июля.— С. 21.
  • Лагунова О. К. Литературное краеведение: Анна Неркаги. Творческая индивидуальность писателя // Областная межвузовская конференция молодых ученых и специалистов: Тез докл. Конф. — Тюмень, 1985,— С. 145.Мищенко А. Неркаги: [По материалам беседы с ненец, писательницей А. Неркаги] //Лит. Россия.— 1985.— 19 июля.—С. 14.
  • Омельчук А. Маленького добра она не признает // Сев. просторы.— 1986.—№ 1.—С. 18—19: портр.
  • Писатели земли Тюменской: (Метод, разработка в помощь лекторам).— Тюмень, 1980. —67 с.— Из содерж.: Анна Неркаги.— С. 45—46.
  • Полонский Л. В семье единой: [О тв-ве писателей Обского Севера. Метод, разработка в помощь лекторам].— Тюмень, 1982.— 34 с. Из содерж.: Анна Неркаги.— С. 16—17.


Список изданий о жизни и творчестве / Об отдельных изданиях / Библиографические пособия / О жизни и творчестве

ОБ ОТДЕЛЬНЫХ ИЗДАНИЯХ

АНИКО ИЗ РОДА НОГО (1977)

  • Киле П. Свет северных зим // Лит. обозрение.— 1984 — № 4 — С.53—56.
  • Комиссарова Т. «Как они могут жить тут?»//Дружба народов — 1979.- № 8.—С. 269-271.
  • Комиссарова Т.//Мол. гвардия.— 1980.—№ 4.—С. 319—320.
  • Надточий Ю. Уехать и вернуться//Тюмен. комсомолец.— 1978.— 12 марта.
  • Омельчук А. Трудный выбор Анико // Поляр, звезда — 1979 — № 3 —С. 112—113.
  • Сазонов Г. Уехать, вернуться, уехать // Тюмен. комсомолец.— 1978 — 20 янв.
  • Шкловский Е. Костры маленького народа // Дружба народов —1979.— № 8.— С. 269-271.

ИЛИР (1979)

  • Лагунова О. Непобедимость добра // Тюмен. правда.— 1980.— 9 февр.
  • Омельчук А. Следующий шаг//Нева.— 1981.—№ 9.—С. 166 — 168.
СЕВЕРНЫЕ ПОВЕСТИ (1983)
  • Полонский Л. Пусть ярче разгорается костер // Тюмен. правда —1983.— 3 дек.
  • Полонский Л.//Сиб. огни.— 1985.—№ 2.—С. 174-175.

Список изданий о жизни и творчестве / Об отдельных изданиях / Библиографические пособия / О жизни и творчестве

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЕ ПОСОБИЯ

 

//Писатели Тюменской области: Библиографический указатель. – Свердловск: Сред.-Урал.кн.изд-во, 1988. – С.53-60


Список изданий о жизни и творчестве / Об отдельных изданиях / Библиографические пособия / О жизни и творчестве

О ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ АННЫ НЕРКАГИ

Открытое письмо ненецкой писательнице
Анне Павловне Неркаги

 

Константин Лагунов

Милая Аня!

Только что дочитал твою долгожданную повесть "Белый ягель". Трудно описать волнение, которое не покидало меня, пока я читал эту повесть. Все эти часы ты была рядом, я слышал твой голос, видел твои яркие глаза, то задумчиво-горестные, то искрящиеся лукавством, то цепкие и внимательные. Я и сейчас вижу твои глаза и, глядя в них, хочу высказать тебе все, что передумал, что перечувствовал, читая "Белый ягель".
Я уже не однажды писал и говорил, что любой современный писатель может позавидовать афористичности, образности, емкости языка твоих произведений. Новая твоя повесть еще раз убеждает в этом. Перелистывая сейчас прочитанные страницы, я вижу на них много подчеркнутых фраз, поразивших меня единением краткости, мудрости и яркости. "У каждого времени... своя правда". "Многие люди говорят лишь для того, чтобы не молчать". "Чем старше человек, тем родней ему прошлое". "Крохотная чистая капелька надежды в душе человека может родить океан". "Жизнь - длинное кочевье, и дорогу в ней всегда выбирает мужчина". "Для любви самая длинная ночь коротка...". "Ребенок рождается в страданиях матери, а истина - в страданиях души". "Весна - начало доброй и светлой молитвы...". "Уходя из человека, слова уносят с собой яд тревог, обид и сомнений".
Можно бы еще выписывать и выписывать зацепившие меня изречения, но ведь я пишу не рецензию, не литературоведческую статью - письмо дорогому мне человеку, добровольно и осознанно зарывшему свой недюжинный жаркий и яркий талант в студеных снегах тундры.
Ты - истинная дочь Тундры. Ее голос. Ее сердце. Ее больная совесть. Тундра с ее буранами и морозами, с ее оленями и собаками, с ее курящимися дымками чумами и будто летящими в белом мареве оленьими упряжками, эта Тундра - живая, голосистая, многокрасочная, своенравная и капризная, добрая и ласковая, эта Тундра не просто присутствует в твоей повести, а заполняет ее до краев. В этом твой "Белый ягель" - прямое продолжение предыдущих повестей "Анико из рода Ного" и "Илир".
Ты - ненка из рода негнущихся. Единственная на Земле ненка - профессиональная писательница. И лучше тебя никто не поведал миру о твоем народе. И здесь, в "Белом ягеле", ты вновь воссоздаешь небольшую по числу, но великолепно-яркую, запоминающуюся галерею отменных образов хозяев тундры - твоих соплеменников. Вану, Пэтко, Хасава да Алешка - вот и все мужское население повести. Но сколько величавого достоинства, сколько нутряной непоказной гордости, сколько душевной щедрости и сердечной теплоты в этой "великолепной четверке", олицетворяющей лучшие черты ненецкого национального характера. Как любовно, как бережно и в то же время как широко и ярко выписала ты героев своей повести. Нет, ты не лакируешь их, не наводишь глянец. Достаточно прочесть исповедь Хасавы, пронзительно потрясающую исповедь этого старого ненца, чтобы убедиться в правоте сказанного мной. Молодец, Анна! Ты - настоящий мастер пера!..
Нет, не случайно, не для красного словца нарек я тебя больной совестью Тундры. Ты сердцем чуешь боли и беды своего народа, чутко улавливаешь малейшие перекосы, нежелательные подвижки в его очень трудной, соленой и горькой судьбе. И таким нежелательным порочным перекосом видится тебе проблема стыковки и преемственности поколений. Ты тронула эту струну в своей первой повести "Анико из рода Ного". Наверное, чтоб подчеркнуть проблемную связь этой повести с "Белым ягелем", оба молодых героя в обеих повестях носят одно имя - Алешка, и великолепный пес Буро из первой повести перекочевывает в другую. Но сами отношения между отцами и детьми в "Белом ягеле" уже не те, что в "Анико из рода Ного". В новой повести эти отношения куда жестче, пакостней и страшней. И упорхнувшая из родного гнезда, так и не показавшаяся в повести, Илне, и дочка с сыном несчастного Хасавы несут в себе такой заряд недоброжелательства к тем, кто их породил и вскормил, такое острое, злобное неприятие законов и обычаев предков, что становится страшно за будущее этого трудолюбивого, мудрого и гордого народа... Вот так должен знать писатель болевые точки жизни своего народа, так настойчиво и активно стремиться к их заживлению...
Меня очень и очень порадовало, Анна, как ты оригинально и ново показываешь в "Белом ягеле" отношения мужчины и женщины, как необычно, в неожиданном ракурсе высвечиваешь самое сложное и самое важное человеческое чувство - любовь. Сейчас литература и искусство упорно и неотступно убеждают нас в том, что суть любви - постель. В обиход прочно внедрено понятие "заниматься любовью". Не любить, не томиться "то робостью, то ревностью", а "заниматься любовью". Ты в этот грязный, пакостный омут оскотинивания человека швырнула толовую шашку огромной взрывной силы. Спасибо тебе за это, Анна Павловна!..
Видишь, сколько мыслей, сколько чувств пробудил во мне твой "Белый ягель". Вместе с тем твоя повесть беспощадно хлестнула по той болезненной струне, что не дает мне покоя вот уже почти полтора десятка лет. Прошу тебя, Аня, выслушай меня еще раз. Выслушай и пойми. Время бежит. Оно работает не на тебя. Оно вертит не твою мельницу. Послушай мое слово. Пойми мою боль.
Твой "Белый ягель" был написан почти пятнадцать лет назад. Полтора десятилетия возила ты рукопись по тундре, каждый год обещая доделать, дошлифовать, напечатать. Живя в нормальных, цивилизованных, условиях, за эти годы ты написала бы минимум пять таких повестей, а может, и романов. Подумай, какой невосполнимый урон нанесла ты духовности своего народа, всероссийской культуре за эти пятнадцать лет кочевой жизни.
Полагаю, за эти годы касланий ты под завязку набила свою память, до отказа нагрузила свой разум так нужными писателю наблюдениями, фактами, мыслями, проблемами и т.д. Пора поселиться в настоящей квартире, с теплом, светом, прочими приметами цивилизации. Ты ведь одна-единственная на всей Планете, кого Бог наделил великолепным талантом, кто смог бы, кто смел бы поведать миру о жизни ненецкого народа, о его насущных нуждах, о его болях и бедах. Да, тебе, дочери тундры, наверное, вольготно и хорошо в кочевой жизни. Но судьба предначертала тебе не путь оленевода-кочевника, а многотрудную, очень ответственную и почетную стезю писателя - выразителя дум и чаяний своего прекрасного народа.
Мировая история не знает писателя-кочевника. Эти два понятия несовместимы. Они взаимоисключают друг друга. У тебя впереди еще достаточно лет, чтоб реализовать данный тебе Богом дар, создав такие литературные произведения, которые войдут в сокровищницу российской и мировой культуры. Кончай кочевать. Садись за письменный стол. Пиши. Пиши. Пиши...
Верю, найдется в Салехарде добрый человек, который доставит тебе газету с этим моим письмом.
Верю, губернатор вашего округа, государственная голова Ямала Ю.В.Неелов, прочтя это письмо, сделает все возможное, чтобы писательница Анна Павловна Неркаги не собирала в тундре хворост, не шила ягушки и кисы, не выделывала оленьи и песцовые шкуры, а писала романы, повести очерки, статьи. Ведь власть предержащие Ямала отвечают перед будущим, перед; историей, перед народом Не только за экономику, экологию, но и за нравственность своих подопечных, за их духовность. Как же тут не позаботиться о камертоне нравственности и духовности ненецкого народа - о певце, поводыре и радетеле Ямала - великолепной, неповторимой писательнице Анне Павловне Неркаги.
Верю в это.
Надеюсь на это.
Всей душой желаю этого.
До свидания, милая Аня.
Спасибо за посвящение "Белого ягеля".
Дай Бог тебе здоровья. Все остальное у тебя есть.


Константин Лагунов.


г.Тюмень

//Неркаги А. Молчащий:Повести –Тюмень:<<СофтДизайн>>,1996.-416c.


 

Духовное и земное в православном лагере Анны Неркаги

Длинная и извилистая дорога, пролегающая в бескрайней тундре, среди маленьких озёр, рек с каменистыми руслами и обрывистыми берегами, массивные горы на горизонте
- таков путь в Лаборовую.
Вот и сама фактория. Небольшая тихая улица, проходящая между двух озёр, несколько маленьких деревянных жилых домов, некоторые обшиты сайдингом, жилые балки, часовенка на невысоком и пологом берегу озера.
Лаборовая находится в предгорьях Полярного Урала: здесь кочующие ненцы получают медицинскую помощь, продукты и другие необходимые товары. Прописано более пятисот человек, а живёт в десять раз меньше.
В двух часах езды от Лаборовой ненецкая писательница Анны Неркаги создала крестьянско-фермерское хозяйство «Земля надежды».
По пути пейзажи меняются, горы становятся массивнее. «Земля надежды» - небольшой посёлок на возвышенном месте, у самого подножия горного хребта. Большой деревянный храм Архистратига Божия Михаила виден издалека.
Воодушевляющее название отдалённого от урбанизированного мира посёлка отражает его историю, которую нам рассказала писательница.
-   Здесь мы всегда отдыхали нашей семьёй. Там стояли чумы. Каждое лето приезжали отмечать день рождения моего сына Сергея. В эти дни у нас было много еды, мы накрывали огромный стол и приглашали к нему всех желающих. Кормили голодных и бездомных. Всегда есть те, кто живёт хуже, чем мы, и им надо помогать. А до этого, в 1993 году, на той земле умерла моя дочь.

СВЕТ «ЗЕМЛИ НАДЕЖДЫ»
- Прежде чем «Земля» стала такой, какой вы её видите сегодня, прошло много лет.
В 2001 году умер от рака мой брат. После этого мы решили построить на нашей земле собор Святой Троицы.
Обычно бывает так, что когда у человека умирает кто-то близкий и любимый, в его душе укореняется глубокая обида, и он задаётся вопросом: «За что мне это? За что бог наказывает?» Нередко на этой почве человек начинает спиваться.Если в душе человека поселилась обида, от него, как правило, не следует ждать ничего хорошего. Я пошла по другому пути. Как только брата не стало, мы всей семьёй начали строительство храма, чтобы у нас было место для молитвы за его душу.
По православным традициям, архиерей благословляет место будущего храма, там закладывают камень, и только после этого начинается строительство. А мы всё сделали сами. Были неграмотными в вопросах такого поряд­ка. Хотели только построить маленькую церковку и в ней молиться за души умерших и за здравие живых. Другими словами, в основание храма положили горячее желание молиться. И это, на мой взгляд, очень хороший камень. Мы поняли, что сам Господь благословил наш храм.
Вокруг маленькой церкви начал собираться народ, уже не только наши дети. Если среди тёмной ночи разжечь костёр на возвышенном месте, то обязательно найдутся путники, которые, увидев этот свет издали, придут, потому что устали, замёрзли, голодны. Так и наш храм стал собирать людей, которых мы кормили и обучали разным работам. Многие оставались трудиться. Мы добились, чтобы на «Земле надежды» официально открылись рабочие ставки.
Однажды к нам приехал архиепископ Тобольский и Тюменский Димитрий. Возможно, он хотел спросить, кто нам разрешил строить храм. Ведь в православии без архиерейского благословения ничего такого нельзя делать. Однако увидев результат нашего труда, владыка посчитал, что это дело благое и церквушку надо освятить. Предложил сотрудничать - отправлять воспитанников Тобольской духовной семинарии сюда на лето. Заключили договор о создании на земле детского православного лагеря.
Первое, что построили, - столовую. Всё- таки к нам приходят люди, которых мы кормим. Но их ведь надо ещё обучать чему-то. Постепенно развилась идея кочевого образования. К нам приезжают кочевые учителя, которые получили диплом в Ямальском многопрофильном колледже. Мы построили дома, чтобы им было где жить, и школу, чтобы было где работать.
Анна Неркаги:
«Ямал - не просто кусок Земли, полный нефти и газа. Ямал - богатейшая личность. Огромный, вековой опыт мудрости лежит в этой земле. И эта личность ещё сыграет свою роль в сохранении планеты. Ямал сохранит Землю! И очень многое зависит от того, как мы, ямальцы, будем относиться к личности своей земли.
И наш будущий менеджер экотуризма, показывая на какую-нибудь гору, скажет больше, чем «Смотри, вот гора». Он сможет рассказать её историю».

«ВЕЛИЧИЕ И СИЛА ДУХА»
Год назад случилось знаменательное событие, благодаря которому о полярно­уральской глубинке услышали на Большой земле: визит Патриарха Московского и всея Руси Кирилла.
- Это большая честь не только для «Земли надежды», но и для всего Ямала. Патриарх приехал на землю, где много веры. Он сам называл день посещения нашей земли счастливейшим днём своей жизни, потому что ощутил здесь Божью благодать. Более того, он сказал, что общался с разными малочисленными народами на их землях и всегда встречал в их среде обиду: люди жаловались на то, что они в чём-то ущемлены, они были обижены. А здесь Патриарх не встретил никакой обиды, а только «величие и силу духа».

МОЛИТВА - ГЛАВНОЕ ОРУЖИЕ
В любой жизненной ситуации, в любой беде главное оружие Анны Павловны - это молитва, которая не только даёт надежду на лучшее, но и помогает со спокойной душой принимать случающиеся трудности. И даже когда совсем недавно на севере Ямало-Ненецкого округа вспыхнула эпидемия сибирской язвы, богобоязненная писательница не испытывала никакого страха.
- Я знаю, что если Богу будет угодно весь Ямал подвергнуть вот такому испытанию, то это неизбежно, бойся не бойся. Единственное, что мы делали в первый же день, как узнали об этом, - молились.

ВПУСТИТЬ БОГА В ДУШУ
Анна Павловна говорит, что веру нужно прививать человеку с малых лет.
- Если сами родители не могут впустить Бога в душу собственного ребёнка, то это надо делать в садиках и в школах, - комментирует писательница.
Она воспитывает приёмных детей. У неё свой, проверенный опытом, взгляд на это нелёгкое и ответственное дело.
-   У ненцев родитель наставляет своего ребёнка, когда просит его что-то сделать. Послушание родителям - закон номер один в ненецких семьях. Маленькие дети воспринимают такие методы воспитания по-разному. Некоторые в строгом воспитании видят проявление родительской любви. Другие, особенно приёмные, которые выросли в неблагополучных семьях, сложнее перестраиваются на то, что надо слушаться и трудиться. Они уже набрали негатива, и в отношениях возникают сложности. Дети помнят своих родителей и согласны, что те были плохими, но зато они ничего не заставляли делать по дому. И теперь, когда мы им говорим, что надо кровать заправлять, за собой убирать, помои выносить, воду из бочек с улицы таскать, что родителям, которые сами загружены делами, надо помогать по дому, с их стороны идёт внутреннее сопротивление. Это видно по выражению лица, по одному слову, которое он тебе скажет.

НЕ ГОВОРЯ НИ СЛОВА
Писательница неожиданно утверждает: с детьми она почти не разговаривает.
- Я могу подойти к ребёнку, дать ему конфетку, погладить его по голове, похвалить за что-то, но дальше этого мой разговор с ним не пойдёт. Пока мы были маленькие, наши родители с нами не разговаривали никогда. Вот русские мамы и папы слишком много внимания уделяют детям, до такой степени, что достают их. Любое обращение к ребёнку - это давление на него. Ненцы воспитывают так: как я делаю,
так и ты делай. Если отец с маленьким сыном идёт на охоту, то за весь день может ни слова ему не сказать. Или мать молча шьёт - и ничего не будет говорить сидящему рядом с ней ребёнку, который в это время может заниматься тем же, чем она. Другими словами, родители не довле­ют над детьми. У взрослого и ребёнка слишком разное восприятие мира. Малыш воспринимает мир, как ангел, а тут вдруг кто-то приходит к нему со своей тяжёлой житейской философией и начинает, как кувалдой, тюкать по голове.

 

КРАЙ НАУКИ И ДУШИ
На образование у Анны Неркаги, основательницы собственной школы, свой взгляд.
- Слишком много времени ребёнок изучает сухие предметы - русский язык, математику, физику и прочие. Нет, конечно, их нужно изучать, но они не должны занимать столько времени. Даже литература, вернее, её преподавание детям, - яд.
В нашей школе мы не отринули базовые уроки. Но образование - река о двух берегах. Чтобы основные предметы были полезны и интересны детям, нужно, чтобы был другой берег. В первой половине дня дети изучают основные предметы, во второй половине я им преподаю совсем другие вещи. На одном берегу дети устают, приходя на другой берег, то есть ко мне, первое, что они встречают, - радость. Все мои уроки наполнены радостью, о чём бы я ни говорила. Мои предметы - авторские программы, школа - единственная на Ямале, а может, и в России. На моём берегу дети могут стать поэтами, художниками, теми, кто они на самом деле есть. Школьники играют, рисуют, сочиняют.
Когда мы учились, любили наших учителей за то, что они простые и родные. Они сумели сделать то, чего не могут многие современные учителя. Наши были когортой подвижников. Они сумели убедить нас в том, что мы станем богаче душой, даже если останемся на Ямале. Они сделали нас лучше. Сейчас столько специалистов с дипломом не могут найти себя. Почему? Потому что в системе образования произошёл сбой.

«ЗЕМЛЯ НАДЕЖДЫ» ЖДЁТ МОНАХА
Помимо храма Архангела Михаила здесь есть монастырский скит, на территории которого действует храм Иоанна Крестителя. Замысел Анны Павловны - найти человека, который будет служить.
- Пророк Иоанн был не только первым, кто крестил людей, но и первым монахом на земле, - прокомментировала Анна Павловна.
-  Поэтому в храме должен служить монашествующий священник. Найти его пообещал Святейший Патриарх. Мы, в свою очередь, пообещали, что именно здесь начнётся подготовка северных миссионеров из числа коренных малочисленных народов Севера.

 

Г. Малания

//Ямальский меридиан.-2016.- № 10.-С.58-62.

 


 

Гений чистой красоты

Критико-биографический очерк творчества Анны Неркаги

В.Рогачев

Снимите шляпы, господа, мы будем говорить о гении. Гении ненецкого литератора, выразившем сокровенный смысл северной цивилизации своего небольшого народа, живущего на земле, гигантской лукой охватившей Обскую губу. Столь высокая посылка критика нисколько не умаляет таланта и достоинств творческих судеб ее коллег - ушедших из жизни и продолжающих писать. Просто Провидению было угодно именно Анну Павловну Неркаги (по хрестоматии Л.Федоровой "Северные родники", Сыктывкар, 1995 - Неркагы) избрать на роль писателя, создавшего духовную историю своего прекрасного Ямальского края.
В этом однотомнике представлены практически все произведения А.Неркаги. Она их называет повестями: "Анико из рода Ного" (1976), "Илир" (по Л.Федоровой "Илыр", 1979), "Белый ягель" (журнальный вариант в альманахе салехардских литераторов "Под сенью нохар-юха", 1995), "Молчащий" (1996). Кроме этих вещей, ее перу принадлежат социально-бытовые и этнокультурные очерки, печатавшиеся в "Уральском следопыте", газете "Красный Север" и в других изданиях.
Сразу же предупреждаю дотошного читателя и знатока наших северных литератур, что в этой статье буду (ради краткости) именовать главные произведения Анны Павловны так: "Анико", "Илир", "Белый ягель", "Молчащий". Этот ряд далеко не случаен, ибо каждый текст пронизан светом родного предания и приближает к нам, варварам XX столетия, в очередной раз строящим призрачные «капища» для золотого тельца с компьютерной маской на лице, судный день. День, когда именно малым народам планеты, возможно, будет суждено попытаться продолжить род человеческий, восстановить гармонию духа и тела, природы и человека, космоса и бытийного строя сокровенного человека, о котором говорил А.Платонов.
По философии великого русского мыслителя, последнего из могикан отечественного космизма А.Лосева, ясновидящая символика названий и назначений хранит наш род, дает ему надежду на спасение в вихре страшных катастроф, разразившихся на Земле по вине одномерного человека, у которого секс вытеснил любовь, синтетические вещи и продукты — естественные дары природы, телеящик — радость непосредственного общения, деловая задерганность — нормальный труд ради себя, семьи, своей страны, коррупция, мафиозо, растление души и тела — идеалы Нагорной проповеди.
Путь А.Неркаги — преодоление нового рабства на планете с его техногенной машинерией, возвращение в отчий дом, очищение души и сопричастность к крестным мукам Голгофы — мучительным и долгим, — без которых мы прощены не будем. Четыре книги — четыре ступени очищения, когда на последнем этапе все, в принципе, необходимые человеку блага и вещи цивилизации служат ему, помогают ему в добром круге существования, а не закабаляют его.
Четыре книги — четыре шага прочь от страшных кошмаров-катастроф XX века: ядерной, экологической (трагедия нашего внеприродного, внеестественного существования), народно-исторической (забвение, по Пушкину, любви к отеческим гробам, когда тени забытых предков в клипово-триллерном дурмане кощунственно преобразуются в упырей и вурдалаков, в монстров и взбесившихся роботов-убийц) и, наконец, этической, когда зло заполонило мир и для хохмы рядится в добрые одежды, когда отринут (по Новому Завету) священный дар человеческой жизни. Метатекст А.Неркаги (вне ее повести) выносит приговор дурной бесконечности нашей перегруженной урбанистической цивилизации, в которой уже давно нет места элементарному гуманистическому началу, крепкой семье, приносящему радость и благополучие труду, свободному и гармоничному развитию личности.
Современные исследования показывают, что свыше половины городских школьников больны: они невропаты. Учебные программы перегружены. Свыше двух третей сведений, которые вдалбливают ребятам в школе, никогда не пригодятся им в жизни. Уже дело дошло до того, что для многих детей, попавших в обстановку естественной и не загаженной цивилизацией природы, такие встречи оборачиваются драмой. Марево июньских трав поражает их аллергией, печеная картошка на костре вызывает расстройство желудка. Я уж промолчу про озоновые дыры, хлорированную воду, чадящие бензиновым перегаром улицы, балдение около телеэкранов... Счастливых детей я видел лишь... в изоляции от нашего суматошного мира — в областном детском реабилитационном центре «Крепыш», заменившем им родителей и тепло отчего дома...
«Анико» — повесть о возвращении на малую родину. Ее героиня не отвергает урбанистику. Ей повезло — ее гены не пережили страшной мутации, ее разум различает плюсы и минусы городского технологического образа жизни. Ее родовая память оказалась сильнее разрушительных процессов, и тщательно просеянные новые знания она с пользой применит в тундре. Ведь красота современности не в безликих стандартах и социальных масках, которые мы вынуждены таскать на себе и днем и ночью. Красота мира в радуге народов и культур, а не в подавлении малого, особенно новыми империями зла, в какие бы демократические одежды они ни рядились: Анико «взяла Идола и несколько минут стояла неподвижно, понимая, что приняла сейчас душу отца, матери, деда и всех, кто жил на земле до нее. Не Идола отец передал ей, а право, святой долг жить на родной земле и быть человеком».
«Илир» — звездный мальчик в северных просторах, как наше одинокое солнце, затерявшееся на периферии нашей галактики. Повесть — предупреждение о социальной несправедливости, о том, что и в среде северных народов не все ладно устроено. Но это и повесть о возможной народно-исторической катастрофе, способной куда быстрее разрушить общее жизнеустройство ненцев, их социальные отношения по сравнению с «Большой землей».
«Белый ягель» — долгое прощание с народным эпосом, поиск спасения от этической катастрофы, когда отчуждение новых поколений от веками испытанного и давно установленного канона ненецкой жизни, ее нравственного распорядка, с жутким ускорением убивает людей.
«Молчащий»... Это для меня не повесть. Это, по признанию А.Неркаги, 15-летний путь к Господу, о, она смогла сдержать удар, хотя все злые силы мира — природные и техногенные — трепали ее тело, душу, совесть. 15 лет неимоверных нравственных страданий, бессилие от невозможности вмешаться в большой российский и свой народный мир, стоическое терпение на фоне надругательств над хрупкой и близкой небесам северной ойкуменой наших всесильных и безжалостных нефтегазовых королей, люмпенов, архаровцев в лжеадидасах и в кабинах «магирусов». Пьянь, наркотики, плач детей, отрываемых органами народного образования от родной семьи, поверхностное усвоение опасных даров чужой цивилизации, личные драмы не сломили А.Неркаги: «Я не прошу у читателя прощения за эту повесть. Многие меня осудят. И суда не боюсь. Знаю только одно. Если бы не написала, то предстала бы перед Судом Отца. За трусость, за низость Духа, за Безверие». Не творить — нет худшего наказания. Не любить — нет горестней участи. Эти слова А.Неркаги возвращают и ей, и читателям, и всем людям земли священный дар человеческой жизни. Сотворение себя под низким небом Ямала, до сих пор непонятного пришельцам без совести и веры, высоколобым интеллектуалам и так называемым ученым спецам по народам Крайнего Севера.
Великое открытие А.Неркаги — глубинное словесное преображение игры—жизни—творчества своего народа. Внешне все кажется хождением по давно заведенному кругу дней и забот. Давно описаны северные праздники и будни, занятия, устройство чума, иерархия внутри рода, межродовые отношения, характер общения, быт. Здесь впервые стереоскопично показана северная жизнь, как преодоление творчеством каждодневной обыденности. Это сутки, длиннее наших, это снежные дороги, путешествие по которым никогда не повторяется. Это охота и рыбалка и система духовных жестов, молитвенных священнодейств, непонятных чужому. В «Белом ягеле» мать Алешки молится Душе чума, впадая своей микротропой в космическое колесо высшего гармонического вращения Вселенной.
Северные герои А.Неркаги — родовые ненцы, увы, люди старшего поколения (родители Анико, старик Пэтко, Вану и другие) — живут сопричастно первым дням творения. Их дела и мысли синкретичны, то есть в них слиты все времена и искусство, все песни и ремесла, все стороны человеческого бытия. От постройки чума до разведения своего огня и собственного ведического знания. Может, в этом и разгадка тайны талантов нашего Михайлы Ломоносова, чей поморский стиль жизни тоже был связан с Севером?
Эх, Россия, забыто и забито то, что лечит Душу, освежает телесные силы. Одно дело — пьяный дьяк во время пасхальной недели на картине В.Перова, другое — жаркие слова в красном углу избы, обращенные к народной заступнице Богоматери (пора их вспомнить...). А разговор с внутренним взором автора в «Молчащем» с тундровым семицветием, живым вестником главного Огня жизни!
Нет кощунства в мысли моей: «Молчащий» стал северным Апокалипсисом, откровением А.Неркаги об уже грянувшем на планете конце этого мира. Жуткое, страшное горечь-открытие автора — «У нас сейчас гниет душа». Да, такой Сын Неба (как у автора) сошел сейчас к нам на землю, не всем дано узнать его, не всем с ним разговаривать. Но апостольское служение Анны Неркаги своему народу продолжает футурологический провидческий шок ее апокалипсиса, опережая нашу действительность — «имеющий душу да слышит». И если такие найдутся на Севере, увидят они новую землю, свет преображения.
Судьба А.Неркаги — залог судного пути и для своих, и для пришельцев. И я взялся писать о ее творчестве, потому что ее проза — открытая книга, художественная биография народа, заселившего эти края в конце первого тысячелетия (если вести отсчет от упоминания об угорских и самодийских племенах в древнерусской «Повести временных лет» — 1096 г.). Этот метатекст создается на русском языке в том особом его духовно-символическом звучании и оформлении, когда ненецкий язык равноправно вписывается в инородный строй, прямо выражает душу и национальный образ своего мира, свою психологию в именах и названиях, в поэтическом синтаксисе художественной речи: «Есть укорот на всякую гордыню и силу. На этой дороге спесивый помнит и знает, что земля под всеми одна и небо над головами общее, и не потерпит дорога на своем теле, чтобы один обидел другого. Ибо может случиться, что ты сейчас гордо пронесешься мимо, а через время будешь погонять через силу кривым хореем своего худого передового, и ветер, зайдя в одну дырку на твоей малице, тут же выйдет в другую». Гениально! Русско-ненецкое, нёнецко-русское спасение усиливают друг друга по принципу дополнительности, который лишь недавно озвучил для литературных критиков ведов академик Лихачев.
Некто N недавно подверг критике биографическую справку об А.Неркаги, помещенную в хрестоматии «Литература Тюменского края». Надо бы было сему веду не полениться заглянуть в библиографический указатель «Писатели Тюменской области» (1988). Тогда бы язык прикусить пришлось, ибо автор сей справки — покойный известный писатель Г. Сазонов, который наши севера знал как геолог, а не понаслышке. И ничего плохого нет в том, что в справке сказано: «Анна Павловна Неркаги (Неркаги в переводе с ненецкого Род негнущихся) родилась 15 декабря 1952 года в чуме, в горах Полярного Урала, где у подножия хребта Сайрей в ягельных долинах каслал стада ее отец-ненец».
Можно, конечно бы, и получше написать, поточнее, но авторы-составители доверились этому тексту. Да и сам вед в своём критическом опусе обратил внимание на стилистику, но не на неточность (наверное, от незнания). Ибо в справке надо было ставить 1951-й год рождения, горы заменить на предгорья...
Места эти просто уникальны и мистичны, словно прикрытые особым духовным облаком. Каменный пояс здесь начинает уходить под землю, под океан, тут особый микроклимат и животно-водная среда. Места относятся к поселку Лаборовая Приуральского района Ямало-Ненецкого автономного округа. В отрывке Г. Сазонова написано, что она в 1970 г. закончила среднюю школу-интернат в поселке Аксарка (ниже Салехарда на правом берегу). Сама же Анна Павловна пишет, что «с детства меня тянул большой мир, я стремилась за пределы того, чем чаще всего обходятся мои земляки. Как и Анико из моей первой повести, закончив учебу в школе-интернате в поселке Белоярск, я уехала в большой город, стала учиться в Тюменском индустриальном институте. Потребовались годы, чтобы осознать довольно простую мысль, что нет ничего больше, просторнее и милее, чем родная земля, дорогая моя (Байдарацкая) тундра... Если Анико, героиня повести, металась между городом и тундрой, то я выбор сделала... На вершинах Полярного Урала растет вековой белый ягель. Кроме ветра и солнца, никто не трогает его. Для меня этот красивый мох — сплав свободы, гордости, недоступной красоты и независимости». Геологоразведчика из Анны не получилось. Подкачало здоровье после второго курса. Нелегко было разделить благие и черные начала городской жизни, ее искусы. Студенческая богема лишь внешне похожа на праздник: тут и бурно-буйные застолья, многолетние увлечения, но одновременно крепкое ядро ее души подтолкнуло к литературным опытам. Сначала были неудачи, однако перспективу разглядел маститый писатель, тогда руководивший областной творческой организацией, К.Лагунов. Анне повезло: мэтр отнесся к ней неформально, его уроки пошли впрок. Главы из «Анико» появляются в местном альманахе «Самотлор» (1975). Потом повесть с комментарием К.Лагунова печатает «Урал» (1976), и наконец, «Анико» с послесловием наставника автора издается отдельной книгой в «Молодой гвардии» (1977). В 1978 году А.Неркаги принимают в Союз писателей.
Не теряя темпа, Анна садится за новую вещь — «Илир». Она работает методистом областного управления культуры, сохраняя связь с Заполярьем. Тут-то и развернулась драма. Анна Неркаги вплотную познакомилась с фальшью и лицемерием советской системы. Ей важно было рассказать всю правду о своем народе, написать реквием трагического столкновения проверенного веками лада ненецкой жизни с природой и небом, познакомить всех с космическим образом северного мира, с необычными коллизиями северного социума.
Надо было сохранить предание, законы отчего дома, уникальную экологию человека, животного и растительного мира, подвергнувшихся бурной и смертельно опасной экспансии нефтегазовых ведомств. Она понимала, что предание обречено, что ее небольшой народ теряет лицо, замыкается в нравственных и бытовых бедствиях, что гибнет тундра. Она искала пути договора с пришельцами, насильно отбиравшими у ненцев детей, искусственно подгонявшими их под нормы чуждой им цивилизации, обрекая уникальный Ямал на вымирание.
Ее «Илир» одновременно был и честным, строгим взглядом на родную историю и социальные отношения в народной среде. Тот первобыт позволял богатею уже при советской власти закабалить сироту, низведя его жизнь до животного состояния. И новая власть оказалась еще более фальшивым другом, чем царская. Можно предполагать, что после долгих бесед с К.Лагуновым действие повести было сдвинуто в самое начало советской власти, локализовано как частный случай. В финале «Илира» появляется большевик Егоров с красными нартами, показано ожидание светлого поворота в жизни ненцев. Но все равно и в таком виде повесть стала суровым символом-обличением двойной морали в Стране Советов и консервативно-рабских отношений в среде соотечественников.
А.Неркаги поняла — если она так написала про Илира, ей надо возвращаться домой, ибо мало что изменилось в ненецких поселениях, вымирает народ. Она нашла свой ход, свое место, определила новую роль: надо спасать, духовно ободрять и помогать ненцам выжить, усвоить позитивные уроки чуждой цивилизации, решиться модернизировать предание.
Склоки среди местных «душеведов и словолюбов», интриги, разлагающие выбросы бездуховности, косые взгляды коллег и зов родной земли стали причиной возвращения на родину. Пятнадцать лет молчания, но одновременно и творчества, служения людям. Она становится культпросветработником, по-своему каслает по тундре, время от времени возвращаясь к своим рукописям.
Подвиг духовный, нравственный. Может, есть своя правда в том, что Ю. Шесталов не расстается с северной столицей, навещая Югру, может, прав по-своему Е. Айпин, по слухам, прочно осевший в Москве. Извините, но «Молчащего» им не написать, ведь Иисус появился в Святой земле, которая так была далека, по меркам античного мира, от Рима. Где теперь эстеты заката той империи на фоне духовного величия христианского искусства? Как прославлен У.Фолкнер? Да, философско-мифологическим пересозданием жизни глубинки американского Юга, его атома — графства Йокнапатофы. Где творил великий гений европейского модернизма эпохи кризисных сумерек Австро-Венгрии? Франц Кафка жил в периферийной для той империи Праге...
Сейчас А.Неркаги взвалила себе на плечи неимоверно тяжелый груз забот: моральных, материальных, духовных. Там, в родном поселке Лаборовая, она ведет северно-фермерское хозяйство и интенсивно пишет после 15-летнего молчания. Это ее Оптина пустынь, конечно же, иного рода, но корень один — спасение своего народа. Прежде всего духовное.
Метатекст А.Неркаги — лирико-психологические и эпические картины народной трагедии. Век информационных технологий нужен ей для того, чтобы художественно свернуть в микрокосмос свой народ, спеленать зерно рода, его семя. Лишь небо знает, когда и кто его посеет после катастрофы. В вещах советского времени вы не найдете партийно-советских начальников, почти размыты приметы социальных отношений. Прошли века «приручения» северных народов, но они остались, в принципе, самими собой. И лишь стоическая философия жизни да особая инфраструктура геопространства не дали сопротивлению выразиться в чеченском варианте.
Натурфилософское северное видение мира в «Анико» лучше многих показывает суть полезного для ненцев анимизма — всеобщего одушевления жизни верхнего, среднего и нижнего миров, сообщества людей и зверей, рыб и тундровой флоры. Душа отца Анико Себеруя открыто общается с душой старого верного вожака гончих помощников Буро. И трагический поединок его с хозяином-волком этих мест (Хромым Дьяволом) становится поединком человека и собаки с хищническим образом бытия.
Такая же суровая гармония содружества всего живого на Севере ради добра и в «Илире». Подросток спасается дружбой с такой же несчастной, доживающей свое собакой. Более того, в сюжетном повороте Илир принимает собачье обличье, заменяя собой сторожевого пса. Майма, слепок с васкуев-богатеев, тэта и предававших народ шаманов, вроде бы имеет все. Но богатство, основанное на обмане и безудержной эксплуатации родичей, не принесло ему счастья. Род его затухает, наследник болен, а Илир все равно наливается красотой и здоровьем.
В «Белом ягеле» уже современная фаза драматического диалога северной культуры с техногенной цивилизацией. Не вернется в родное стойбище красавица-дочь старого Пэтко. Вольная птица, попавшая в полон манящих городских огней. Не дождется влюбленный в нее еще с интернатской поры Алешка. Равнодушно участвует он, в силу традиции, в древнем обряде ненецкой свадьбы, ибо мать нашла ему женщину не по сердцу, повинуясь жесткой необходимости не только продолжения рода (сыну уже под тридцать), но и обязательному на Севере семейному укладу жизни. Одиночкам здесь делать нечего. Из последних сил старые люди поддерживают Огонь родного очага, Дух своего чума. Но они лишь обозначают вековечный канон, уходящий в сень небытия.
И все же не все так просто в прозе А.Неркаги. Несколько людей из поселка в этой повести пытались добраться за спасительным хлебом и погибли в снегах. В путь пускается Вану и около каждого усопшего он видит кусок хлеба — дань преданию, подарок отправившихся в запредельную дорогу. Вану колеблется и все же нарушает предание, но во имя живых. Он питается этим хлебом, он возвращается обратно со спасительными припасами, останавливаясь возле каждого умершего и с извинениями отдает им взятое в долг.
«Молчащего» нельзя читать как обычную прозу. Если отвлечься от духовного поединка Анны со страшным Скопищем, черным символом все проникающей радиации бесовства, плотско-скотскими радениями, умело направляемыми хозяином Великой Тьмы Улыбом (жрецом лжи) и Саллой (скопийцем злого ума и жрецом злой правды), то текст сам по себе суперсовременен. Все игровые постмодернистские приемы и новейшие упражнения в искусстве слова налицо. Только по смыслу греховный постмодерн загоняет человека в черную бездну ада, а наш автор, наоборот, судит его, предостерегает, убедительно показывая картины страшных катастроф, от которых одно спасение — рваться не в низы тела, а вверх, к очистительному голосу неба.
Такие вещи должны читаться как молитва. Фантазии и видения не укладываются в русло даже очень своевольной художественной логики. А вот, по-моему, «Белый ягель» в последнем варианте несколько «нагулял жирок», в более стройном журнальном виде для меня он предпочтительнее.
Конечно, спасибо окружным властям за материальную помощь в издании однотомника А.Неркаги. Но можно сделать еще один официальный шаг. В Россию вернулись государственные премии. Хватит столичным гуру нищеты человеческого духа и генитальных трясучек держать «схваченным» литературный олимп. Пора таким нашим художникам веры и совести, как А.Неркаги, быть представленными на почетных конкурсах. Но, Боже, как она одинока в токе текущей злобы и распада. Ведь она пишет, как живет, и живет, как пишет.
И грянул гром...
Спаси и Сохрани!

//Молчащий А.Неркаги: Повести – Тюмень: “СофтДизайн”,1996.-С.405-414.

 


Умолчания эпохи

Н.Цымбалистенко,
Ю.Попов

На Западе из наших северян сегодня самый популярный писатель - ненка Анна Неркаги. Только во Франции по её творчеству защищено уже три диссертации. В Венгрии повести Неркаги сейчас переводит Каталин Надь. А вот американцы своего переводчика не нашли и поэтому обратились за помощью к профессору Московского университета Александру Ващенко (он недавно закончил американизированный вариант перевода повести "Илир").
Как считает большинство критиков, самая большая удача Неркаги -повесть "Анико из рода Ного", которая была написала ещё в начале 1970-х годов. Правда, почти все исследователи почему-то сосредоточились лишь на одной теме - проблеме выбора героини. Главные споры критиков развернулись вокруг будущего молодой ненки - что она сделает: останется в городе, предпочтёт технократическую цивилизацию или вернётся к своим истокам - в тундру.
А ведь повесть Неркаги не исчерпывается только одной проблемой. Она включает в себя как минимум три сюжетные линии. Первая линия связана с учёбой и городской жизнью Анико. Вторая касается драматической истории жизни Анико в стойбище её отца. И третий сюжет посвящён волку - Хромому Дьяволу. Впрочем, повесть - отнюдь не "коллаж", судьбы персонажей роковым образом связывает история волка - таким образом писательница подчёркивает единство, неразрывную связь человека и природы в мироощущении северных народов.
Образ волка - уважаемого ненцами Хромого Дьявола - наделяется писательницей человеческими чувствами и памятью. Подобная антропоморфизация животного становится понятной в свете тотемических представлений ненцев, отразившихся в мифах, легендах, преданиях. Неркаги не впервые обращается к мифу для постановки актуальных проблем современности.
Сложная архитектоника повести позволяет писательнице объединить людей и животных в "одной лодке жизни", подчеркнуть необходимость равновесия в природе, без которого невозможно сохранить человеческую и национально-родовую идентичность.
Показывая жизнь в разных плоскостях, в пересечении судеб героев, прибегая к оригинальным параллелям и ассоциациям, автор вместе с читателем ищет выход из тупика, в котором оказался род Ного.
Повесть открывается описанием Хромого Дьявола. "Волк положил морду на лапы и прислушался к вою пурги. Здесь, в укрытой снегом норе, было тепло и спокойно, но тело зверя иногда вздрагивало, и он крепко жмурился. Ему хотелось уснуть, чтобы набраться сил, - вот уже несколько дней живот волка пуст. Ненцы прозвали его Хромым Дьяволом за хитрый ум и чёрные дела. Поспит он, потом поднимется и на зимнике задерёт оленя". В описании волка сочетаются взгляд на него и оценка его действий со стороны человека с собственными ощущениями и желаниями животного. В традициях анималистической прозы в европейской и русской литературах животное либо описывается автором со стороны, либо же даются ощущения животного как бы изнутри, автор буквально "влезает в его шкуру" и даёт остранённый взгляд на окружающий мир. Неркаги сочетает оба приёма, тем самым подчёркивая неразрывную слиянность человека и животного, схожесть, аналогичность их ощущений и желаний. Эффекта остранения в данном случае не возникает. Виктор Шкловский определял остранение как "показ предмета вне ряда привычного, рассказ о явлении новыми словами, привлечёнными из другого круга к нему - отношений". Но видение волка не обнаруживает ничего странного - люди в стойбище живут нормальной, естественной жизнью, он так же естественно пытается нарушить их покой. Даже жестокость его нападения на людей укладывается в некий всеобщий закон природы - тем более, что человек в определённый момент нарушил неписаный кодекс отношения к волку - поставил на него капкан: "Хромой Дьявол потерял из-за людей заднюю лапу... Прежде у него не было к людям зла и ненависти. Он был счастлив. Имел своё логово под землёй, четырёх широколобых волчат и волчицу. Но однажды, возвращаясь с работы, попал в капкан. Капкан был большой, не такой, что люди ставят на глупых песцов, насторожен, видно, на крупного зверя. Волк провозился с ним всю ночь. А под утро, когда рядом остро запахло человеком, перегрыз себе лапу. После этого Хромой Дьявол ушёл из стаи. С годами одиночества пришли и ум, и ловкость".
Писательница объясняет жестокость волка, загрызшего мать и сестру Анико, природной необходимостью. Животный мир не знает намеренной жестокости - искалеченное животное, будучи не в состоянии тягаться с быстрыми оленями, вынуждено было напасть на людей. Нарушение человеком "правил игры" с природой приводит к трагическим последствиям для самого человека - такой смысл вытекает из истории Хромого Дьявола.
Определённая заданность, литературность описанной ситуации несомненны, Неркаги вносит свой вклад в создание архетипического образа волка как сильного, жестокого и гордого зверя, не раз фигурировавшего в произведениях мировой литературы (Дж. Лондон, Г. Гессе, М. Джалиль, Ч. Айтматов и др.). Сложные и противоречивые отношения человека с волком породили в литературе традиционный мотив оборотничества - не его ли имела в виду писательница в финале повести: "Алёшка опешил. Он не мог видеть волчьего взгляда, но чувствовал... он мог поспорить, что видел этот взгляд. В нём было что-то человеческое, и уже не жалкое, а решённое..."
Думается, не случайно повесть открывается историей волка. Драма животного становится своеобразной увертюрой к человеческой трагедии. Сообщение о смерти жены и дочери предваряется удивительным по глубине и ёмкости метафорическим высказыванием, характерным для мышления ненцев: "Отец, пусть у тебя сердце будет больше неба".
Три сюжетные линии, связанные с архетипическими образами Старика, Девушки и Зверя, позволяют писательнице создать эпическую картину жизни ненецкого народа, затронуть важнейшие проблемы его бытия в XX веке. Это и конфликт "отцов и детей" (Себеруй и Анико), и социальный антагонизм "богатый - бедный" (история старика Яка), и отношения "ненцы - русские" (образ Павла Леднева), и тема выбора пути ненецкой молодёжью, и проблема деградации ненцев вследствие неумеренного пьянства, и осознание необходимости сохранения национальной культуры, и драма безответной любви.
На более высоком, экзистенциальном уровне Неркаги затрагивает уни-версальные вопросы человеческого бытия: жизни и смерти, веры и отношения к предкам, взаимоотношений человека и природы.
Тема смерти является одной из важнейших в повести. Неркаги смело нарушает каноны соцреализма (не забудем, что произведение было написано в 1974 году), в котором на эту тему было наложено негласное табу.
Внимательное прочтение повести подводит к выводу, что мотив смерти, местами лежащий на поверхности повествования, а моментами упрятанный в подтекст, буквально пронизывает повесть. Уже говорилось о том, что повесть открывается смертью жены и дочери Себеруя. Фигура волка также прямо ассоциируется со смертью. Экскурс в историю рода Ного писательница начинает с кладбища. Сразу же упоминается Нга - "Идол смерти, свирепый, мудрый и ненасытный". В рассказе об истории рода рефреном проходит мотив смерти: "умирали сотнями"; "люди умирали целыми стойбищами"; "смерть не щадила ни молдых, ни старых"; "болезнь поглотила род" и т.п.
Тему смерти в экспозиции повести венчает описание ненецкого гроба: "Гроб имеет форму обыкновенного ящика, и его не зарывают в землю, а, наоборот, поднимают. Он стоит на четырёх метровых ножках, отдалённо напоминая египетский саркофаг". Отметим, кстати, стремление писательницы ввести культуру ненцев в мировой контекст.
Далее тема смерти развивается в детализированном описании погребального ритуала у ненцев. Подчёркивается философское приятие ненцами факта смерти, их отношение к покойнику как к обитателю "подземного стойбища", которому можно передать пищу, одежду, подарки. В сущности, смерти для ненцев нет, есть переход в иной мир: "Умерший продолжает жить в кругу родных в образе Идола. Считается, что он бережёт покой в чуме. Идолов почитают, меняют на них одежду. Они участвуют в праздниках, жертвоприношениях".
Наконец, с обитателями подземного мира можно поговорить и даже встретиться с ними в виртуальной реальности сна. Себеруй рассказывает своей горячо любимой жене Некочи о себе, о поведении оленя Тэмуйко и собаки Буро, которые являются для него членами семьи, поверяет ей свои беды и мечты, даже обнадёживает её, выдавая желаемое за действительное - возвращение дочери в родной чум. В свою очередь Некочи безмолвно является Себерую во сне, заставляя разрываться от боли сердце мужа: "Некочи уходила всё дальше, помахивала зачем-то своей ношей, и улыбка её таяла, и чем дальше она уходила, тем сильнее становилась боль в груди..."
От непосредственного описания смерти Неркаги переходит к опосредованным, косвенным, аллегорически-символическим моментам, которые опять-таки связаны с мотивом смерти. Это прежде всего тема физического старения, приближения к смерти, умирания, которая воплощается в фигурах старого Себеруя, бывшего богача Яка, волка Хромого Дьявола, собаки Буро, - писательница на всех уровнях показывает неизбежность природного закона - умирают богатые и бедные, добрые и злые, люди и звери.
Явственно прослеживается в повести глобальная тема умирания народа, брошенного бездушной социальной системой и спаиваемого чужими и своими дельцами-ловкачами. Как уже отмечалось, повесть была написана в 70-е годы, когда отношение государства к коренным северным народам изменилось в худшую сторону. Задача повышения материального и культурного уровня этих народов, которая с определённым идеологическим креном всё же выполнялась в 30 - 50-е годы, уступила место хищническому освоению богатств северных недр нередко в ущерб жизненным интересам жителей тундры. Добыча нефти и газа, появление "пришельцев" - геологов, бурильщиков, чиновников, в большинстве своём равнодушных к судьбе коренных народов, отодвинули на третий план задачу культурного просвещения северных народов. Соответственно изменилось отношение к "русским" со стороны северных народов и выразителей их чаяний - национальной интеллигенции. В их произведениях 1970 - 1990 годов появилась концепция "катастрофы", получившая наиболее яркое воплощение в повести той же Анны Неркаги "Молчащий" (1996). Однако в повести "Анико из рода Ного" писательница не столь пессимистична, она пытается указать пути спасения народа и сохранения национальной культуры - как с помощью энтузиастов-пришельцев (образ Павла Леднева), но главным образом - опираясь на самих себя, на молодое поколение ненцев, получивших образование и вернувшихся сознаниями к родному народу (образ фельдшерицы Иры Лаптандер). Определённая утопичность, несбыточность надежд Неркаги несомненны, образы Иры и Павла - скорее идеальные выразители положительной программы писательницы, чем живые люди из плоти и крови.
Гораздо более жизненно, правдоподобно, рельефно вылеплен образ Анико. Здесь мы снова сталкиваемся с темой смерти, но не в буквальном, а фигуральном смысле - это "смерть в душе" героини. С образом Анико в повесть входит проблема противостояния нового и старого, отцов и детей, народной традиции и технизированного мира. Характерно, что появление Анико в повести влечёт за собой даже изменение лексического пласта повествования - вместе с ней в текст входят такие современные понятия и термины, как "аэропорт", "рейс", "вертолёт", "радист", "иллюминатор" и прочие.
Душевная драма девушки сопряжена с мотивами разрыва, распада, в сущности, смерти: рушатся связи с родным стойбищем и родителями, с национальными традициями, обычаями, нравами, языком. Неркаги изобретает характерный и многозначительный образ-символ: письмо с сообщением о смерти матери долгое время лежит невостребованным и затерянным в студенческом общежитии - письменное общение не органично для ненцев.
Описание приезда Анико в родное стойбище представляется наиболее сильным и впечатляющим эпизодом повести. Неркаги смело говорит о том, что обычно стыдливо замалчивается, - о негативных чертах жизни собственного народа. При этом она использует достаточно хорошо известный в мировой литературе приём остранения. В сравнении с известной повестью Вольтера "Простодушный", в которой благородный гурон критически оценивает цивилизацию, в повести Неркаги ситуация переворачивается на 180 градусов - Анико оценивает "естественную" жизнь своих сородичей с точки зрения культуры. Писательница подчёркивает состояние неловкости, мучительной раздвоенности девушки, привыкшей говорить по-русски и не решающейся ответить сородичам на родном языке, что вызывает ответную реакцию и взаимное отчуждение: "Она языка нашего не помнит". Вековые традиции Анико воспринимает уже с плохо скрываемым отвращением, когда, например, ей приходится съесть кусочек сырой печени. Ещё более мучительным становится для неё общение с самым близким человеком - отцом: "Когда отец подошёл вплотную, она невольно сделала шаг назад: от старика тяжело пахнуло дымом, табаком, грязным телом..." Неркаги подчёркивает умирание любви к отцу в душе Анико: "Рядом с отцом было неловко, потому что надо было любить, а любви нет, есть только жалость". Забывание, подобное смерти, происходит и на могиле матери. Анико "попыталась представить лицо матери... и не смогла". Сама того не желая, девушка становится причиной смерти любви к ней Алёшки - парня из стойбища, трепетно сохранявшего первое чувство к ней со школьных лет.
Чувство отчуждения по отношению к близким переносится Анико на весь род, девушка с юношеским максимализмом осмысляет бытие сородичей и судит безапелляционно: "Чем они живут? Задумывался ли кто-нибудь из них, ради чего он появился на свет?" Ассоциативно Анико приходит к мысли о неживом, наблюдая свой народ: "Маленькие, некрасивые, круглые капюшоны малиц делали лица мужчин похожими на физиономии каменных идолов..."
Таким образом, мотив смерти прямо или подспудно пронизывает историю "блудной дочери" ненецкого народа - Анико из рода Ного. Зримой, овеществлённой метафорой этой темы в повести становится финальная смертельная схватка волка и собаки -Хромого Дьявола и Буро. Не жалкое старческое прозябание, а смерть в бою - таков должен быть удел настоящего Зверя, подчёркивает писательница.
Смерть людей в начале повести и гибель животных в её конце связывают мир людей и природы в закономерном диалектическом единстве жизни и смерти. Неркаги не замыкается в мрачном мире Танатоса, она находит скупые, но весьма впечатляющие краски для изображения торжества сил жизни. Такова история оленя Тэмуйко, вскормленного грудью Некочи, - писательница предлагает нам ненецкий вариант Маугли наоборот и одновременно яркую аллегорию единения человека и природы.
Так же не случайна финальная встреча Алёшки и волка - приёмного "сына" Хромого Дьявола. Молодой мужчина и молодой волк как бы перенимают эстафету у воспитавших их стариков и смело смотрят в будущее. Мужчина и волк оказываются связанными некоей особой, природномистической силой. Алёшка увидел во взгляде волка "что-то человеческое" и проникся уважением к молодому волку, который "ушёл с таким достоинством".
Встреча двух молодых, сильных, независимых натур становится кульминацией и одновременно завершающим аккордом повести - она символизирует трудное, но свободное бытие Человека в постоянной борьбе и единении с природой, олицетворённой в молодом волке. Лучше, чем Р.Киплинг, об этой коллизии не скажет НИКТО:
Что племя, родина,род,
Если сильный с сильным
Лицом к лицу у края земли встает!

//Мир Севера. – 2000. - №6. – С.84-86.


Манифест этнического художника

(«Белый ягель» Анны Неркаги)

Ващенко А.В.


Александр Владимирович Ващенко родился в 1947 году в Москве. Окончил в 1971 году филфак МГУ. Доктор филологических наук. Автор монографий "Историко-эпический фольклор североамериканских индейцев», "Типология и поэтика" и "Америка в споре с Америкой: Этнические литературы США".

Всё, связанное с творчеством художника, взращённого в лоне традиционной культуры, рождает вопросы, для ответа на которые нет готового критического аппарата. Этот аппарат должен быть выработан на основе компаративного изучения множества конкретных этнокультурых феноменов, принадлежащих разным этническим культурам во множестве точек Земли. Благодаря творчеству Анны Неркаги ненецкая литература второй половины XX века обладает мощным эстетическим потенциалом, позволяющим ставить и решать самые насущные вопросы.
Феномен Анны Неркаги не случайно в последние годы оказался в центре литературоведческого внимания. В её личности и творческой карьере воплотилось индивидуально-уникальное и всеобщее - и то, и другое преломилось в гранях яркого художественного дарования. О каждой из четырёх повестей Неркаги можно написать книгу - и, быть может, не одну. Каждое из её произведений - "Анико из рода Ного", "Илир", "Белый ягель" и «Молчащий» - по-своему переломно и имеет характер художественной вехи, поскольку решает художественные задачи эпохального значения. В "Анико" писательница впервые в русскоязычной литературе с удивительной силой смогла поставить проблему "маргинального героя", оказавшегося между собственной (уходящей?) культурой и окружающей цивилизацией. В "Илире", где действие отодвинуто к началу XX века, была исследована проблема встречи культуры с цивилизацией - на нескольких уровнях проявился вопрос традиционных устоев в переломные времена (становление Советской власти). Потом, после значительного перерыва, появилась повесть "Белый ягель", ставшая в какой-то степени развитием темы «Анико» и в то же время - духовной хроникой 1980-х годов XX века. Долгие годы, прошедшие между "Илиром" и «Белым ягелем»", имели, несомненно, кризисный характер - повесть оказалась очень "выношенной" в философском и культурологическом отношении. В 1990-е годы последовал "Апокалипсис" последней повести Неркаги, работы, рождённой личным кризисом и катастрофичностью отношений "цивилизации и культуры", в которых доминирует, по мысли автора, формула взаимного и всеобщего конца. Не следует обольщаться мыслью о том, что коллективный портрет "Скопища" - это отражение только ненецкого или какого-то иного народа. Символизм Неркаги - более всеобщего характера: речь идёт о судьбе человечества ("В нас начала гнить душа").
Таким образом, логика идейно-художественного развития Неркаги примечательна - и, можно сказать, неповторима: от индивидуального (и во многом автобиографического), личного опыта (как известно, Анико = Анна) к попыткам общественно-исторической картины кризисных перемен, правда, увенчанных надеждой на будущее. Об "Илире", между прочим, написано гораздо меньше, чем о других повестях Неркаги, и это несправедливо. Очевидно, причина такого восприятия - в трудности сопряжения писательского оптимизма и борцовского качества, которыми проникнута повесть; критики почему-то склонны отождествлять его то с соцреализмом, то с романтизмом. Между тем, мифологическое прочтение повести дало бы возможность увидеть хитроумную природу такого, в сущности, фольклорного персонажа, как Кривой Глаз, или, например, выявить фольклорный мотив "сиротства" в линии Илира. Думается, здесь ещё многое предоставляет богатый материал для осмысления.
Отсюда путь Неркаги вёл к "Белому ягелю", в котором эволюция словно восходит на новый уровень идейного перелома. Если в "Анико" писательница апеллировала к личностному опыту героини, а в "Илире" - к опыту подростка-сироты, то в новой повести речь идёт об опыте общины, традиционной культуры - в данном случае, ненецкой.
В "Белом ягеле", навеянном, несомненно, эпохой 1980-х, противостояние традиционной культуры и цивилизации (в её позднесоветском и постсоветском варианте) выявилось трагичнее и безысходнее, чем прежде. Видение разверзающейся бездны заставило писательницу поляризовать силы, с одной стороны, собрав вместе народные ценности, с другой - резче очертить разрушительные тенденции, нарастающие извне.
Следует начать с того, что в этой повести Неркаги, в сравнении с предыдущими и "Молчащим", присутствует множество равноправных линий, связанных с героями, то есть произведение полифонично. Все они, однако, вливаются в основную сюжетную коллизию, связанную с Алёшкой. Алёшка, "человек Божий", словно перед нами повзрослевший герой "Анико", предстаёт персонажем, глубоко близким автору. Нужно быть готовым к тому, что в произведениях Неркаги всегда немало символики, и потому, хотя сюжет повести начинается со свадьбы как реального события, постепенно становится ясно, что речь идёт о проблеме выбора, по-разному реализуемой в сюжете. Свадьба сама по себе - важный обряд перехода, переломное событие в человеческой судьбе; но нужно помнить, что с точки зрения народной традиции - это и важное событие в жизни общины. У Неркаги свадьба призвана выявить всеобщую масштабность происходящего союза, который должен обеспечить, как то было в мифах и эпосе, грядущее благополучие общины посредством единения наилучших её представителей.
Драматизм изображаемого, однако, у Неркаги заключается в том, что на свадьбе всё происходит "неправильно", что связано в конечном счёте с "неправильностью" - и неправедностью - времени, в котором выпало жить героям. О глубинных болезненных переменах в мире говорится в повести недвусмысленно, и напоминается неоднократно: "Обманчивая тишина замерла... за пологом (чума, семейного микромира. -А.В.). Тишина обнимала мир. Мир, не знающий, что он безнадёжно болен".
Свадьба представляет собой обряд празднования гармонии с окружающим миром, обряд связи между временами и поколениями, между традициями и обновлением. Традиционного торжества у Неркаги не получается: участники утрачивают гармонию с окружающим и с самими собой - прежде всего оттого, что нет согласия с происходящим у жениха, и нет согласия между ним и невестой. Таким образом, резко обнажается особенность всякого родового социума: когда страдает один его представитель, страдает весь род.
В повести причина поначалу кажется частной, личностной: Алёшка продолжает любить другую девушку - Илне, дочь ненца Пэтко. Между тем, Илне так и не появится на страницах повести - только в воспоминаниях Алёшки; это происходит потому, что она безвозвратно сделала свой выбор, - Илне покидает стойбище в пользу благ цивилизации. Так тема брачного союза принимает символический вид - знакомого нам по "Анико" выбора между цивилизацией и культурой. Однако в "Белом ягеле" конфликт между личным чувством Алёшки и требованиями традиции, основанной на опыте жизни, занимает в повести центральное место. Нравственные муки героя, в отличие от Анико, происходят не от раздвоенности, а от цельности - он хочет остаться верным былой любви, которую считает единственно возможной для себя, так же и верным себе. Так же как и верным народным ценностям - этике, идеалам, традициям! Все эти факторы выступают как равноправные, но разнонаправленные силы и обусловливают обострённую "маргинальность" героя.
Психологизм - качество, глубоко присущее произведениям Неркаги, составляющее их художественную силу. В "Белом ягеле" он проявляется в разнообразных срезах. Прежде всего, это глубинный анализ мужского и женского начал. Однако и сам по себе мужской мир представлен несколькими персонажами. Во-первых, это Алёшка с его внутренними страданиями, обусловленными вопросами, на которые трудно найти ответы. В идейно-тематическом смысле линию Алёшки оттеняют образы Пэтко, Вану и Хасавы, перед которыми также встаёт нелёгкая проблема выбора. Женский мир воплощён главным образом в матери Алёшки, и значительно меньше - в образе его невесты и Илне. Образ матери, можно сказать, доминирует в повести: мы становимся поверенными её надежд и скорбей, тревог и радостей; на идейном и лирическом уровне он является своеобразным лейтмотивом произведения. Образ матери, исполненный большой обобщающей силы, в хаотическом мире, угрожающем народной культуре, призван играть стабилизирующую роль. Это глубоко символичный образ, который укладывается в типологически родственные, знакомые нам по мировой литературе XX века: такова Ма в "Гроздьях гнева" Стейнбека, образы самоотверженных матерей у Горького и Чапека. В отличие от матери в "Анико", обладающей именем и однако периферийной, Мать в "Белом ягеле" лишена имени, поскольку обобщающая сила образа увеличена многократно, воплощая материнство как таковое. Здесь Мать представляет извечные законы бытия, великое дело сотворения и сохранения жизни. Поэтому она способна по-родственному общаться с огнем, охранителем дома, или доверительно - с Мяд-Пухучей, Хранительницей Чума. Неоднократно в повесги она прямо отождествляется с Землёй, соотносясь с высшим божеством ненецкого пантеона - Яминей, выполняя роль Мировой Матери и тем самым принимая мифологические пропорции. Она выступает во множестве функций - матери, свекрови, жены-подруги (в воспоминаниях о былом замужестве), мудрой наставницы, хранительницы традиций. В этом последнем качестве Мать Алёшки ярче всего выражает силы, способствующие выживанию традиционной культуры, и воплощает самую основу её духа. Симптоматично, что в мучительных раздумьях о том, как помочь сыновней беде (для неё это одновременно его личная и общественная беда, ведь она касается невесты и общины), мать почерпывает мудрость из природы. Природа в произведениях этнического писателя - важнейшая и многогранная категория, выступающая эталоном множества жизненных законов. Общение с ней способно помочь в самых кризисных ситуациях. Природа - великий уравнитель и демократ, символ естества и цикличности сущего, глубинной правды, заключённой во всём окружающем. В "Белом ягеле" откровение является Матери вместе с пением птички: "Тоненько, удивительно чисто и радостно донеслась знакомая песенка - сюрли, сюрли, сюрли. Это недалеко, за цветным осенним бугорком, запела птичка тюльсий... Эта птичка поёт судьбу. Редкий человек не слушал и не любил их песни, особенно женщины. И поют они чаще всего женскую судьбу. Как затянет тюльсий своё унылое, безрадостное, длинное - тюсий, тюсий, тюсий, так жди, женщина, раннюю седину в голову и печаль неподъемную в сердце...
Но сейчас тюльсий упорно пел - сюрли, сюрли. Тюльсий пел свою самую замечательную песню и не мог остановиться, будто неустанно сыпал вокруг себя цветные шарики радости".
Девушка, которая становится невестой, а после свадьбы - женой Алёшки, также не имеет имени. Это очень абстрактный образ, но он таким и задуман писательницей - он символичен и выступает в паре с Матерью, поскольку мыслится как её продолжение в будущем. Мать Алёшки потому так внимательна к девушке, что та представляет собой надежду на обновление традиций, на воплощение идеалов Матери, на восстановление общинной гармонии, над которой нависла угроза хаоса.
Практически всё в судьбе Матери Алёшки связано с судьбой детей, а через них - с судьбой традиционных ценностей. Это доказывает сцена с огнём, в которой Мать обращает к нему молитву. Четырежды она заклинает огонь помочь сыну в жизненных испытаниях, как можно понять - вразумить его сейчас, в самый важный судьбоносный момент, чтобы он смог понять свой истинный путь - в гармонии с родными традициями, ибо только в них - залог его собственного и общинного выживания. Это не говорится напрямую, но из смысла молитв и размышлений Матери становится более чем очевидным. На случай самого худшего - измены родным традициям со стороны сына - Мать выносит приговор так же, как вынес бы его всякий истинный носитель традиционной культуры, для которой её судьба пребывает в руках каждого индивида: "Если сын мой пожелает смерти тебе... сожги его!" Другими словами, если в жизни сына не останется ничего святого - для него лучше умереть. Понимая жестокую альтернативность времени, Мать Алёшки напряжённо ищет решений, способных примирить старые, исполненные достоинства нормы, и современные, "сиюминутные" подходы, привнесённые из чуждых источников. Эти источники не способны напитать её народ.
Сцена припомненного Алёшкой свидания с Илне, несомненно, программна. Она необходима, чтобы столкнуть два сознания - традиционное (ответственное, сакральное) и цивилизованное (прагматичное, десакрализованное) - в самой интимной сфере. Алёшка любит "придуманную" Илне и мучительно расстаётся с собственной иллюзией на протяжении всей повести, вновь обретая цельность собственного характера в финале.
Ряд художественных средств объединяет все сюжетные линии вокруг конфликта культуры и цивилизации. Так, одним из сквозных мотивов становится образ дороги. Дороги реальной, соединяющей селения ненцев, и дороги жизненной; индивидуальная дорога соединяется с темой народной судьбы. Реальная дорога является великим уравнителем, она выстраивает вертикаль человеческих отношений, испытывает человека на человечность. Среди множества частных тропок и дорожек автор указует на важность главных дорог, сводящих людей вместе. "На такой дороге нельзя пронестись мимо плохонькой нарты, не остановиться, не отдав честь сидящему в ней... Есть укорот на всякую гордыню и силу. На этой дороге спесивый помнит и знает, что земля одна и небо над головами общее. И не потерпит дорога на своём теле, чтобы один обидел другого..." Дорога - свидетель и воздаяние, она обладает социальными и моральными характеристиками, над чем мало задумываются представители цивилизации. И, наконец, главный вывод, который делает автор, состоит в том, что "велико то время, если есть у него дороги совести, и народ, почитающий её закон, тоже велик".
Таким образом, "Белый ягель" предстаёт перед нами произведением манифестальным, обнажающим главную угрозу, которая видится носителю традиционной культуры. Эта угроза представляется автору неотделимой от угрозы всему человечеству. Она состоит в пагубном эгоизме, приводящем к распаду всех социально-нравственных, а на их основе - мировых связей. Именно в этом видится автору отчуждение человека от человека, человека от опыта прошлого, человека от природы, индивидуума от народа; народа от его будущего. Чтобы донести этот тезис до читателя во всём объёме, к линии Алёшки добавляются ещё три - Пэтко, Вану и Хасавы. С каждым их них связаны свои откровения.
Вану является воплощением идеального ненецкого оленевода, носителем нравственных основ культуры. Для него она - естественная и единственная точка отсчёта в оценке явлений жизни, в том числе неразрешимых вопросов, возникающих в конфликте между ней и цивилизацией. Помимо множества важных размышлений Вану в ходе сюжета, носящих, конечно же, программный характер, с этим персонажем связан важный эпизод, рассказывающий о поездке Вану в голодный год в местный Совет за хлебом для голодающих сородичей. По дороге тот встречает немало погибших в пути сородичей, так и не дошедших до цели. Спасают Вану две вещи: крохи пищи, позаимствованные у умерших, да таинственный дух оленя, даровавший ему хлеб. В этом мотиве возникает мифологическая коллизия: хлеб и олень, растительное и животное начала, объединяются в сознании ненца как части единого целого - жизнеподательной силы. На обратном пути Вану возвращает долг - оставляет каждому умершему по куску хлеба, и один оставляет для старичка - оленьего духа. Вывод автора прозрачно ясен: лишь родство поколений, мёртвых и живых, да олень как основа жизни ненца способны обеспечить выживание культуры. Вспомним о важности в замысле книги семейной темы. В указанном эпизоде семья Вану вбирает в себя всех умерших родичей и оленных духов-покровителей, не говоря уже о детях, ради которых совершается многотрудная поездка. Квинтэссенцией образа Вану становится фраза: "Старость - не возраст тела, а мудрость души".
Другой важный эпизод, связанный с Вану, касается семейной жизни, но выводит он на общечеловеческий уровень. Пьяная жена Вану подвергает поруганию старика Пэтко, которому хозяин предоставил место в своем чуме. Она тем самым не только обрекает Пэтко на одинокую гибель, но и наносит оскорбление мужу, попирая обычаи гостеприимства и взаимопомощи; наконец, она, сама того не подозревая, унижает сама себя. Анализируя случившееся, Вану приходит к мысли о собственной правоте, ибо исходит из неколебимых ценностей и законов, благодаря которым человек и остался человеком. Таков важный вывод, к которому стремится подвести читателя автор.
Сюжетная линия, связанная с Пэтко, заостряет нравственный и ценностный конфликт, относящийся к Алёшке. Старик Пэтко оказывается брошенным единственной дочерью именно тогда, когда из последних сил надеялся на продолжение рода через внуков. Илне, таким образом, наносит сразу несколько ударов: Алёшке, отцу и роду. Дочь разрывает все родственные связи, но Пэтко не предаётся отчаянию, не замыкается в одиночестве. Кризисное время требует неординарных решений, не виданных традицией. И вот Пэтко собственное горе обращает в празднество для общины, в восстановление единения среди всех её членов. Он раздаёт невостребованное приданое дочери, наделяя им соплеменников. Примечательно, что оправдание правильности своего решения Пэтко находит в природе: "Птицы повсюду кричали, свистели, пели, и старику казалось - дети неба говорят меж собой о том, о чём давно перестали люди". Другими словами, они по-прежнему живут чувством естества, родства и умением радоваться бытию. Параллели между обществом, человеком и птицами - характерная черта "Белого ягеля". Так, например, Вану приходит к выводу: "Не будет на земле птичьих гнёзд, этих маленьких святынь, не станет и человеческих. И не кто-нибудь, а именно человек в ответе за судьбы больших и маленьких гнёзд, и своих, и птичьих".
Важно отметить, что все герои "Белого ягеля" - тундровые ненцы, наиболее стойкие хранители народной культуры. Можно сказать, что во всех жизненных коллизиях, переживаемых ими, духовное исцеление и физическое спасение приходит из глубин народной культуры, народной правды, тогда как всякого рода гибельные напасти практически всегда исходят от цивилизации - отчуждения, принесённого городом, смены ценностей, засилья коммерции и связанных с этим пороков, беспринципной индустриализации и так далее. Можно сказать, что образ Илне представляет собой трагическую проекцию Анико в будущее, и число таких "невозвращенцев" из цивилизации в культуру в "Белом ягеле", по сравнению с предыдущими книгами писательницы, катастрофически возрастает. И характерно, что все такие судьбы относятся именно к поколению детей.
Следует помнить, что дети занимают в традиционной культуре особое место, неся с собой символические и сакральные коннотации. Тем более тема детей становится трагичной, когда традиционные духовные комплексы подвергаются разрушению. Эта линия особой остроты достигает в образе ненца Хасавы (в переводе с ненецкого его имя означает "мужчина"). Отнюдь не голод, не мор и не лень приводят его на грань гибели. Двойной удар наносит Хасаве цивилизация. По словам Вану, Хасава "ухитрился поссориться со временем".
Благодаря Хасаве мы вновь возвращаемся к основополагающей для ненецкой культуры теме - теме оленя. "Оленный" фактор, как важнейший для экономики ненцев, становится центральным фактором в их повседневной и духовной жизни и, естественно, сакрализуется. В повести Неркаги он предстаёт важнейшим этнокультурным признаком, выражая глубинные горести и надежды ненца. Хасава своей судьбой дважды демонстрирует идейную пропасть, возникшую между традиционной культурой и цивилизацией. Сначала власти требуют по плану сдачи мяса последних оленей, оставляя Хасаву нищим. Однако спустя время, не без огромного напряжения сил, тому удаётся вновь стать на ноги и завести необходимое для проживания стадо оленей. И тут, после нового обретения экономической независимости, "цивилизация" наносит Хасаве второй удар - теперь уже руками собственных детей. Молодожёны приезжают в тундру к отцу - но не для того, чтобы помочь по хозяйству, проведать отца или побывать на могиле матери, а чтобы потребовать собственную долю имущества, причитающуюся им "по закону". Но закон - детище цивилизации, он уравнивает в своей букве всех без разбора и не рассчитан на ненецкую культурную специфику, на особенности жиз-недеятельности и проживания в тундре. И сами дети предстают как детища не столько своих родителей, сколько как "приёмные" - утратившие духовность порождения цивилизации. Живые олени как таковые им не нужны, поскольку требуют труда и постоянного ухода. Дети требуют немедленно превратить их в деньги - то есть забить животных... Потрясение, испытанное при этом Хасавой, безмерно. В одночасье он теряет не только вновь с трудом "поднятое" стадо. В сравнении с этой новой потерей, оставляющей его нищим, он испытывает куда большее горе: Хасава понимает, что навсегда утратил детей, духовно ставших ему чужими. Неркаги словно вопрошает: что лучше - раствориться в недрах цивилизации бесследно, как Илне, или возвратиться, как "вороны-падалыцики", чтобы отнять у отца оставшиеся средства "по закону"? И почему в современную эпоху с человеком начинает происходить то, чего никогда не случалось в рамках вековой традиционной жизни, со всеми её тяготами и испытаниями? Создаётся впечатление, что цивилизация изменяет все понятия до полной противоположности: не дети кормят отцов, а отцы - детей, вследствие того, что те впитали волчьи нормы современного общества. Если закон уравнивает всех, отчего же он служит не на пользу всем, а во вред тем, в чьих руках находится выживание культуры и социума?
Конечно, легко обвинить Неркаги в том, будто она идеализирует традиционную культуру, представляя цивилизацию только в негативном виде. Однако Неркаги не русофобствует и даже не винит советскую власть (кстати, очень примечательно, что та находится на периферии изображаемого, ведь для писательницы центр мира - это ненецкая культура, о которой она пишет). Поэтому справедливо сказать, что основная проблема "Белого ягеля " - это суть традиционных ценностей, их система, образующая то, что именуется народной культурой. И не важно, где происходит опыт общения с цивилизацией, - он един в тундре и на экваторе, когда речь идёт об общечеловеческом и народном будущем.
И, наоборот, совсем уж несправедливо обвинять писательницу в том, что та идеализирует ненецкий быт, - это значит не видеть страниц, где говорится о тяготах кочевой жизни, о голоде и холоде, о ежедневном нелёгком труде, о зависимости от сурового климата - да и то выживание индивида или семьи нередко зависело от помощи сородичей.
Важнейшим аргументом в пользу традиционной культуры в "Белом ягеле" является фольклор, который присутствует на множестве уровней формы и содержания.
Во-первых, фольклор предстаёт в виде ряда конкретных жанров устного народного творчества, обретающих здесь вторую, литературную жизнь и тем самым способствующих раскрытию авторского замысла.
В частности, в "Белом ягеле" важнейший образносодержательный ряд составляют пословицы. Можно сказать, что Неркаги просто мыслит народной мудростью, черпая формулы из народных источников либо органично дополняя их. Такое бывает возможно только у художников высочайшего класса. Народных афоризмов рассеяно по тексту повести свыше трёх десятков - значительно больше, чем в любой из других повестей Неркаги ("Жизнь не охота, повадки зверя в ней ни к чему"; «Душа не хвост, ею не помашешь»; "Старость не возраст тела, а мудрость души"; "У каждой птицы своя высота полёта" и т.д.). Это не случайно - народная культура выражается и консолидируется словом, и в задачу автора входит противопоставить её цивилизации как манифесг и форпост человечности. Но и сама авторская мысль движется в "Белом ягеле" в ритмике народных афоризмов, она сильнее подвержена стихии устности, которая, можно сказать, идейно формирует всё повествование; от этого общее впечатление получается глубоко народным. Ключевые традиционные устные формулы ("Как твой ум ходит?") оттеняют у Неркаги переломные моменты повествования.
По тексту повести рассыпано немало фольклорно-мифологических реалий и связанных с ними поверий (Хозяйка чума, дух огня, дух оленя); лейтмотивом становится дорожный этикет и всё, связанное с оленями. Можно сказать, что особый пласт повествования составляют народные песни, предания и легенды (о гагаре, об олене, о пралюдях-сихиртя). Они не пересказываются детально, не воспроизводятся в присущей им форме, поскольку обладают прежде всего функциональным качеством. Такие мотивы вплетаются во внутренние монологи героев, составляя непререкаемые аргументы, которые позволяют в нелёгкий момент сделать верный выбор. На концептуальном уровне ненецкий фольклор выполняет задачу огромной важности - он помогает выстраивать неповторимость народной Вселенной, обосновать её всемирную необходимость.
Как художник слова, Неркаги обладает и ещё одной особенностью: она в состоянии, опираясь на логику народного сознания, творить собственные легенды. Таковы центральные для повести легенды о Золотом Слове Правды и о Белом Ягеле.
У этнического писателя тема Слова практически всегда имеет программное значение. О чём бы ни шла речь в его повествовании, так или иначе в нём найдётся место для экскурсов на тему важности и специфики народного слова. Происходит это оттого, что в традиционной культуре слово выполняло роль жизненно важную и многоцелевую, и происходило это прежде всего потому, что Слово было напрямую связано с проблемой жизни и смерти. Оно обладало качественным отличием от письменного слова, принесённого цивилизацией. Там Слово оказалось потеснённым и видоизменённым, сдав позиции другим видам коммуникации и сменив свои функции, ибо перестало зависеть от памяти. Этот разрыв между памятью и смыслом слова оказал роковое влияние на положение слова в обществе и в жизни индивида. Слово утратило меру, сакральность, действенность - то есть своё сущностное содержание. Поэтому в повестях Неркаги немалый акцент сделан на восстановление контекста такого устного слова, которое выражает собой весь мир аборигенной культуры. Внимательно прочитывая тексты писательницы, можно убедиться, что Слово там выступает законодателем, оно прочно, ибо за ним стоит дело, поступок, - оба они нераздельны в своём действе. Слово выражает правду жизни и по всем названным причинам обладает магической силой. "Старые люди не шутят со словом... Если сосед подошёл к соседу и сказал: "Есть слово", - значит, оно действительно есть".
Кульминации эта тема достигает в беседе трёх стариков - Пэтко, Вану и Хасавы. Благодаря этому эпизоду проводится противопоставление былого Слова и современной жалкой роли, которая оставлена ему в условиях цивилизации: "Что-то случилось с человеческим словом. Не то игрушкой стало оно в устах людей, не то камнем, которым можно бросить в спину другому. Обессилело слово, как олень, загнанный жестоким хозяином. Люди перестали говорить сильно, с уважением, радостью. Человеческое слово потеряло суть свою, кровь свою - и это беда, невидимая, как болезнь". В высшей степени показательна эта аргументация этнических писателей в отношении к родному языку как средству выживания традиционной культуры; характерно уподобление Слова оленю - основе жизнедеятельности ненца. Посредством Слова, в данном случае "от противного", даётся характеристика ценностей традиционной культуры - и цивилизации.
Чтобы почувствовать роль лейтмотива о Золотом Слове Правды и уловить его глубинный смысл, нужно собрать все отсылки к роли Слова, разбросанные по тексту повести. Тогда окажется, что речь идёт о законах бытия, о нравственности, разлитой во всех проявлениях природы. "А ведь у солнца слово не изменилось..." - отмечает Неркаги, а позднее сознаётся, что любит старые деревья за то, что, "может, именно они помнят Золотое Слово Правды, забытое некогда людьми".
Три старика в повести Неркаги словно становятся хранителями такого Слова во всём многообразии его функций. "Подобно деревьям, три человека шелестели-говорили о прошлом, вспоминая такие древности, когда на Земле не было их дедов и прадедов, прапрадедов. Но, как дерево вечности, как высокое солнце, жило и сияло Золотое Слово Правды. Отзвук-отблеск его сохранился в полузабытых, полуутерянных песнях-ярабцах, в коротеньких словах-правдах, поистрёпанных, пообшарпанных косноязычием многих поколений.
Золотое Слово Правды... Что это? Песня? Молитва? Бог?!"
Как могут судить о прадедах люди современного поколения? Их они не застали - но, однако, способны припомнить и воскресить в народной памяти, хранимой в Слове. Неркаги даёт сущностные характеристики такому Слову: "древо вечности", "высокое солнце" - образы мифологического порядка. Это становится возможным вследствие родовой характеристики народного Слова - оно Правдиво, ибо оправдано опытом - жизнью и смертью, счастьем и горечью поколений. В самом деле, чем больше мы изучаем характер Слова на заре человеческой истории, тем больше склонны соглашаться с Неркаги - Слово было и Песней, и Молитвой, и Богом.
Сходным образом раскрывается и второе центральное понятие повести - Белый ягель, вынесенное в её название. Оно становится сущностной суммой народной культуры и связано с кульминационным эпизодом сюжета. Речь идёт об исповедальной беседе старика Пэтко и Алёшки. Смысловая природа её двойная, ибо наряду с исповедью она имеет и характер духовного завещания старого поколения молодому; можно представить её и в виде инициации. Пэтко говорит о человечности: "Сынок, пусть твоё сердце будет больше неба, чтобы в нём, кроме гордости, умещалась жалость". Очевидно, что Неркаги считает жалость ценнейшим достоянием и мощнейшим оружием человека в современном безжалостном, "безнадёжно больном" мире.
Идею Белого ягеля писательница поясняет в своих интервью:
"На Полярном Урале, мы живём как раз в предгорьях его, есть вершины, на которых растёт вековой белый ягель. Кроме ветра и солнца, никто не трогает его. Для меня этот красивый мох - сплав свободы, гордости, недоступной красоты и независимости. Вот мне и хочется, чтобы новая вещь была сродни этому белому ягелю на гордых вершинах суровых гор".
В связи с образом Белого ягеля существенно важно вспомнить об одной из главнейших сторон сакральной жизни ненцев - о почитании священных мест. Вера в то, что особые места в тундре обладают охраняющей и вообще мистической силой, глубоко присуща ненецкой культуре. Такие места и поныне отмечены целыми курганами из пант жертвенных оленей, следами жертоприношений, иногда - фигурой кумира (обычно камнем), обёрнутой в яркие одежды. Священные места различались по значению: одни были индивидуальными, другие семейными и родовыми, третьи имели общенародное значение. Откровениям, полученным на священном месте, верили как пророчествам.
В повести Неркаги старик Пэтко завещает Алёшке святая святых - охранительную силу своего идола и священное место, где тот находится. На символическом уровне такая святыня становится воплощением народной силы - главной охранительницы Алёшки, если тот сам не отвергнет её, погнавшись за ложными ценностями. Рассказывая о священном месте, Пэтко как раз и вводит в повествование образы Белого и Чёрного ягеля, напрямую связывая благополучие духа-покровителя с состоянием души его почитателя. Чёрный ягель становится у Неркаги символом оскудения добра, человечности и сил созидания, он означает победу сил зла и разрушения.
О Белом ягеле говорится подробнее. Он предстаёт местом, "где живут Души". Белый ягель "светится даже в самую тёмную ночь; это "ягель солнца", "чистый, как седины", он символизирует "божественные одежды скал, хозяев гор". В этом образе объединяются природные жизнеутверждающие силы, порождением которых является и Человек, призванный хранить их в себе. Образ Белого ягеля в повести осмыслен как мощный потенциал добра, накопленный всем опытом тяжкого и прекрасного исторического пути развития человечества. Он говорит об ответственности, потому что такой опыт невозможно ни опровергнуть, ни отвергнуть, не предав в себе личного и общественного начала.
***
Напряжение, составляющее основу повести "Белый ягель", происходит от осознания кризисного характера современной эпохи - последней трети XX века. Глобализация сил зла, разрушения, распада, произвола, нарастающая в обществе и угрожающая тотальным уничтожением культуры вообще, и прежде всего - традиционной культуры, заставляет фронтально консолидировать силы традиционной культуры в интересах её выживания. Два полюса сил, борющихся в современном мире за главенство в нём, резко поляризуются в повести Неркаги. Тревога за судьбы человечества становится здесь неотступной и щемяще-острой. Однако что касается разрешения обозначенных в повести конфликтов, трагическая (то есть непоправимая) коллизия, заложенная в основе произведения, всё же находит разрешение. Алёшка находит в себе силы исцелиться от безысходной любви к Илне, ставящей его в положение "маргинального героя". Но обряд духовного исцеления, совершаемый в повести, происходит с каждым из персонажей - Пэтко, Вану и Хасавой, пусть каждый раз по-разному. Таким образом, народный космос в эпической борьбе одерживает победу над вселенским хаосом. Белый ягель становится как бы физическим символом духовности народной культуры, связывая воедино оленя (природу) и человека (общество). И главное, обряд исцеления, совершаемый в повести, происходит с читателем. Неркаги, как и в предыдущих своих повестях, демонстрирует в "Белом ягеле" многолинейность, психологизм и философичность. "Белый ягель" представляет собой глубинное раздумье большого писателя о сути конфликтного времени, намертво сомкнувшего судьбы традиционной культуры и цивилизации.
//Мир Севера. – 2004. - №1. – С.75-80.

Повесть А. Неркаги «Белый ягель» Данилина Г.
В центр повести поставлен двадцатишестилетний Алешка, а все происходящее связано с его свадьбой. Алешка уже давно достиг возраста взрослого мужчины, и сородичи привозят ему юную жену. Но любит Алешка не ее, а Илне, семь лет назад уехавшую из стойбища дочь Пэтко. О свадьбе сказано в самом начале всей истории, а затем, хотя протекает несколько месяцев, ничего не случается. Илне не присылает письма, никто не приносит вести о ее замужестве или гибели, жена Алешки не совершает ничего такого, что вызвало бы интерес мужа, даже ее имени ни разу не упомянуто. И все же из заключительной главы читатель узнает: Алешка примирился со своим положением и готов принять жену.
Автор подчеркнуто отвлекает внимание читателя от банального любопытства к событию как таковому. Главное — внутренняя жизнь души.
Вначале Алешка — убежденный в своей правоте влюбленный, который никогда не согласится предать свое чувство. «Это похороны, а не свадьба... Он хоронит любовь... Люди не замечают, что сами убивают любовь. Один миг трусости, немного хитрости с самим собой — любовь мертва». Алешка не сомневается, что не имеет права забыть Илне, ведь верность любви — главное в человеческой жизни: «У него своя мудрость и свой бог — любовь».
Но постепенно он понимает, что Илне давно превратилась в воспоминание, она живет лишь в снах. Можно прожить жизнь, отдаваясь воспоминаниям и грезам, но будет ли это называться жизнью? Каждый из героев повести смотрит на себя как бы со стороны, с беспощадной прямотой отчитывается перед самим собой. «Жить можно без ноги, без глаз, без руки, но не без души», и человек обязан смотреть себе в душу. «Надо успокоиться и подумать обо всем», — решает Алешка, так как «не знает, как жить сегодня», и в течение многих месяцев размышляет о себе, о своих сородичах и своем долге перед ними.
Илне уехала и не вспоминает об отце, ей незнакомо чувство, охватывающее Алешку: «вина перед кусочком земли, где ты родился и которую хотел бросить». Нужно жить в сегодняшнем дне, заботиться о настоящем: о матери, о людях стойбища, о ни в чем не виноватой юной жене. Не в удовольствии смысл жизни, а в том, чтобы следовать долгу. Прежнее себялюбие («его жизнь, и он волен в ней делать все, что ему нравится») уходит, уступает место чувству ответственности, желанию понять других и помочь им. Алешке открывается, что его дом, его очаг берегут мать и жена, а не он: «В том, что этот добротный чум стоит на земле, как крепкое речное дерево, нет его душевных трудов... он солнцелиз... Ни светить, ни греть не научил он себя». В повести пояснено: «Людей, живущих припеваючи, ненцы презрительно называли «солнцелизами». Алешка принимает бремя долга перед землей и людьми, становится взрослым — так осуществляется его «сюжет» в повести «Белый ягель».
Мать Алешки тоже ищет «свою правду», переживет смену убеждений. Она мечтает о «тихой норке старости», о внуках и устала ждать женитьбы сына. Мать устраивает свадьбу против его воли, ведь «для жизни любить не надо, только собакой быть не нужно». Матерью движет здравый смысл, вековой опыт житейской мудрости, когда она веско и уверенно поучает Алешку: «Человек никогда не жил один. И тебе нужно женщину, чтобы... умела огонь разжечь, кисы подсушить, дыру в рукавице зашить. Может все это — с ней жить можно».
Мать знает, что любые чувства меркнут под властью обыденности, и самое трудное, но и самое важное дело — поддерживать эту обыденность, хранить очаг. Такую работу не замечаешь, а без нее нет ничего: «Муж умер... но осталась та работа, которую не сделаешь ни топором, ни ножом и ружьем не подстрелишь — давать жизни течение, чтобы... она текла бы рекой, сохраняя при этом свои берега и бег».
Но непонятное поведение сына тревожит, вызывает вопросы: «Может, правда их старой жизни умерла, как умирает все? У каждого времени свое лицо, а значит, и своя правда».
Ее тайные мысли вызвали в ней недоверие к Большой жизни, но жить нужно...
Мать, как и Алешка, поначалу не хочет вырваться из собственной обиды, упорствует в «своей правде»: «Мать не замечала вокруг другого мира, кроме того, что жил в ее душе». И все же себялюбие отступает, мать приняла решение «не торопить сына... Жизнь сама сделает это умней, добрей». Безысходное отчаяние сменяется мудрым приятием жизни: «Радость и солнце нашим дням, хоть и закатным».
Конфликт между «отцами» и «детьми» становится одной из причин горя Пэтко. Его душевные терзания открывают повесть: «Жгучей щепотью соли на зажившую рану стала для Пэтко свадьба молодого соседа». После смерти жены («год назад ушла в вечную ночь его жена, не совсем старая женщина Ламдо») он остался совсем один и перешел жить в чум Вану. Отчаяние заполняет его. «Старость — только тогда жизнь, когда тебя любят дети. А если нет, старость — гроб, которому второпях забыли крышку прибить». Пэтко ощущает себя совершенно одиноким: «Становилось все тревожней, казалось, не только люди, а и все живое отрекается от него». Хотя «горе не давало старику оглядеться вокруг, подумать о себе как бы со стороны», Пэтко начинает трудную работу души и жестко спрашивает себя, как он прожил жизнь. «Быть самому себе судьей трудно, тяжело, и все равно он должен стать судьей над собой».
Это главный, кульминационный момент в жизни человека: осознание необходимости отчитаться перед собой, оценить прожитые годы и то, чем руководствуешься, к чему стремишься в суете каждого дня. Постепенно становится все более понятным, что в повести «Белый ягель» каждый персонаж показан в ситуации наивысшего напряжения всех душевных сил, когда ставятся под вопрос привычные, казавшиеся несомненными, жизненные правила. Пэтко обнаруживает, что он, делая лишь добрые дела, все же жил в чем-то неверно, не сумел достойно воспитать дочерей. Он отказывается от имени и совершает старинный обряд снятия пояса: мужчина, снявший пояс, отрекается от себя. «Отныне имя ему — Старик и другого не полагается. Имя, данное ему для жизни, умерло». Пэтко решил жить на «нарте Времени», как делали все, кто не смог к старости сберечь свой чум и семью. Он проклинает дочь и отказывается от прошлого.
В душе Пэтко постепенно совершается переворот. Он сумел, как Алешка и его мать, вырваться из замкнутости на самом себе. «Впервые за год горя он принял свое пробуждение, как возвращение с того света... Он хочет по-новому соединиться вновь с теми, с кем он прожил жизнь». Подлинный опыт обретает человеческая душа, когда она открывается для мира. Пэтко «понял: смерть дорогих людей — не смерть солнца... Жизнь не кончается никогда, и солнце поднимается для всех — сирот, калек, одиноких, для счастливых и несчастных».
Кульминацией «сюжета» Пэтко можно назвать сцену, в которой он раздает людям стойбища приданое Илне, много лет собиравшееся им и Ламдо. Изменение души Пэтко сопровождается в повести мотивом вещи. Когда Пэтко чувствует себя ненужным, а свою жизнь бессмысленной, «взгляд его цепко останавливался на ненужных брошенных вещах. Попался кусок оленьей шкуры, его выбросили, он не нужен. Половинки сломанного хорея... но их уже нельзя склеить... А вот старик... и его нужно выбросить».
Пэтко убежден, что «у него и у этих вещей одна судьба». Когда жена Вану в припадке злобы выбрасывает из своего чума вещи Пэтко, он к этому готов. «Сам старик сидел спокойно и, казалось, ожидал своей очереди, когда и его разорвут и выкинут». Преодолев отчаяние, сумев по-новому принять жизнь, Пэтко иначе видит и судьбу вещи. «Нет на земле ничего такого, даже вещи, у которой не было бы своей судьбы и особой памяти».
Все, что делает человек, должно приносить радость, помогать другим, — сознает Пэтко. Его горе исчезает, когда он дарит детскую люльку, меха, упряжь, нарты, предназначенные для Илне, своим сородичам. «Все, что... делал Пэтко, было освящено великой радостью жизни». Здесь и рождается доселе неведомое Пэтко ощущение настоящего счастья («счастливо рассмеявшись»), объединившее всех. «Чудесное чувство родства со всеми охватило людей».
Пэтко стар, и потому так важно, что перед лицом близящейся смерти он сумел отделить в своей жизни главное от не важного, сумел освободить память от мертвого груза воспоминаний и бесплодной печали. Ценно только настоящее, а не прошедшее, важны сегодняшние заботы людей в их трудной жизни, и бежать от них (в горе, в отчаяние) может лишь трус, малодушный. «Человеку нужно без боли, поближе к смерти, освободить жизнь от лишних вещей, вспомнить, что приходит он голый... и уйти таким же чистым, как пришел».
Трудный путь проходит и Сэротэтто Хасава. Его история композиционно оформлена как вставная новелла. Он приезжает в стойбище Вану и остается здесь навсегда.
Почему «сюжет» Хасавы имеет особую композиционную структуру? Если сравнить его с другими персонажами в соотнесении с главной темой повести, а ее мы видим в самопонимании, самоистолковании человека, то выявится существенное отличие содержания этого образа. Хасава также вершит суд над собой, анализирует отдельно прожитые годы. Но его «самоотчет» отягощается тем, что не просто заблуждения и эгоистические цели ставит он себе в вину. Хасава, в отличие от других персонажей, совершил в прошлом непростительные ошибки, он поступал неверно, а не только думал не так, как следовало бы. Важно понять это, чтобы не увидеть Хасаву лишь в трагической роли отца, которого предали дети.
Восстановим его «сюжет». Хасава «походил на общипанную ястребом куропатку», он «жил во многих стойбищах, как сирота, напуганный холодом и голодом». События его жизни глубоко драматичны, в них соединилось социальное зло и удары судьбы. Уполномоченный заготконторы Черный Волк (ср.: в романе Е. Айпина имя сотрудника НКВД — Кровавый Глаз) заставляет Хасаву, размахивая пистолетом, убить оленей и сдать их мясо. «Прямо в лицо мне смотрело дуло короткого черного ружья», — рассказывает Хасава. «Загадочный «план» не одну слезу выжал из глаз людей», — свидетельствует повествователь.
После схватки с Черным Волком несчастья преследовали Хасаву. Волки напали на его стадо, жена бросилась на поиски оленей и замерзла в тундре. Погибло все стадо, погибла семья Хасавы. Он рассказал, что стал пить, пытаясь забыть обо всем. Пробуждение наступило, когда Хасава дошел до полной нищеты. «Как хотелось мне тогда, чтобы в родовом котле варилось мое собственное сердце», — мучительный стыд заставляет Хасаву заглянуть в собственную душу. Винит он себя более всего в том, что пытался убежать от ответственности за себя и немую дочь. Ни на уполномоченного (за оленей дали деньги), ни на «детей-воронов», ни на волков вину за это не переложишь.
«Не в ларь заглядывать надо, а в свою душу поганую», — с горечью признается Хасава. Ценой утраты всего, что имел, он «понял, как виноват перед всей семьей, всей своей жизнью», хочет «искупить вину свою».
Хасава — одаренный человек, мастер, умеющий делать «полные невыразимого вдохновения человека и топора» нарты. Его талант так же не принес ему счастья, как и большое оленье стадо и семья. Но жизненные испытания многому научили, привели к покаянию: «В дороге жизни человек о себя и спотыкается». «Тяжела исповедь души, — говорит Хасава, — но хоть раз в жизни надо всего себя вывернуть, как прохудившуюся малицу, не жалеть себя». Он извлек урок из всего пережитого, вырвался из жалкой роли «жертвы обстоятельств»: «Мало человеку родиться, мало жениться, мало даже состариться, а важно поумнеть, важно через пот и слезы пройти, чтобы узнать настоящую цену жизни и радости».
«Поумнение» души — лейтмотив каждого образа повести. Социальный план, «реальная действительность», в повести не объективируется, он всегда дан через человеческое восприятие. Вану — ключевой образ в этом отношении. Он как бы принимает на себя судьбу всего народа и пристрастно анализирует свой личный опыт, видящийся ему как опыт многих людей, поколения, народа.
Можно предложить ученикам самим сделать выводы о содержании образа Вану, его месте в системе персонажей. Сначала посмотрим, как Вану проявляет себя в поступках. Он:
1. Принимает решение женить Алешку.
2. Едет в поселок, чтобы было написано и послано письмо Илне об одиночестве отца.
3. Принимает в стойбище Хасаву с дочерью.
4. Наказывает свою жену, когда она решила выгнать Пэтко из своего чума.
5. Именно Вану, а не кто-нибудь иной, размышляет о прошлом, о том, как жили ненцы раньше, об истории колхоза и его руководителях, о воспитании ненецких детей в интернатах. Размышления эти сопровождают образ Вану на протяжении всей повести, структурируют его изнутри и потому выступают как его главный поступок, помогают понять предназначение образа Вану в художественном мире произведения.
Затем обратим внимание и на слова, которые произносит Вану. Чаще всего это внутренняя речь, обращенная к самому себе, это речь, произносимая мысленно, — читатель опять имеет дело с некоей исповедью. В процессе чтения повести или отрывков из нее выделим фразы, отражающие сосредоточенные раздумья Вану:
1. Вот такие у нас времена: хочешь с теплым огнем человеку в душу войти, а он возьмет и увидит вместо огня в твоих руках палку.
2...и выходит, будем греться каждый у своего огня, не разжигая общих, а ведь именно около этих огней и согревались для жизни в дни его молодости.
3. Старые ненцы еще совсем недавно говорили...
4. Вану был уверен: не будет на земле птичьих гнезд, этих маленьких святынь, не станет и человеческих. И не кто-нибудь, а именно человек в ответе за судьбы больших и маленьких гнезд — и своих, и птичьих.
5. Никогда человек не был сильнее жизни и ее своевольных обстоятельств.
6. Такова сама жизнь. Нужно жить там, где теплей.
7. Есть укорот на всякую гордыню и силу... Земля под всеми одна и небо над головами общее.
8. Судьба одна у всего живого.
9. Почему у людей все перекосилось, черное стало белым, почему дочери надо говорить, что отец одинок...
10. Как ухитрился Хасава поссориться со Временем, и какие могут быть отношения между маленьким человеком и никому не подвластным Временем.
Если сопоставить поступки Вану и его раздумья, мы обнаружим, что Вану — это восстановитель справедливости, он поддерживает извечный ход бытия в согласии с древними и справедливыми законами: долги нужно платить, дети обязаны помнить своих родителей и заботиться о них, важно продолжать жизнь своего народа, не пренебрегать его обычаями и ценностными ориентирами. Жизнь всегда больше человека, мудрее и могущественнее его, и опору себе следует искать в вековом опыте народа, а не в противопоставлении ему.
Ключевое слово в размышлениях Вану — Время (см. подчеркнутые слова), и тема, мучающая героя, — это тема Времени. Время изменилось, и, как кажется Вану, в худшую сторону. И все же он не торопится осуждать Время, отвергать его, а пытается понять, что же происходит, и всеми своими силами творит добро и восстанавливает справедливость.
У Вану, как и у других, есть и своя собственная боль — дети, которым родной дом стал чужим. «Почему собственные сыновья, приезжающие летом, кажутся больными странной, птичьей болезнью: крылья есть, оперение целое, а летать не могут. Берет сын в руки аркан, а толком ни собрать, ни бросить не может. Топор возьмет — сразу отберешь, кажется, вместо дерева он возьмет и оттяпает себе обе ноги». Мучает Вану и судьба старого друга Пэтко, и жалость к матери Алешки, к Хасаве, его немой дочери. Но свою боль Вану, в отличие от иных персонажей, не противопоставляет другим и не замыкается в ней, а подчиняет главному: размышлениям о судьбе своего народа, которую разбивает конфликт прошлого и настоящего, прежнего времени и нового.
Есть несомненное сходство между Вану и Демьяном («Ханты, или Звезда Утренней Зари» Е. Айпина). Оба героя осмысляют трагическую судьбу своего народа перед лицом неотвратимой угрозы «другого времени», испытывают внутреннее требование понять Время. Близки и этические позиции героев, их стремление вписать отдельную человеческую жизнь в общее целое, в космос бытия. Но есть между этими героями и принципиальное отличие. Демьян хотел бы включить «новое время» в привычные, мифологически устойчивые представления ханты о Вселенной. И когда это не получилось, он гибнет. Вану же открыт всему новому и ранее ему неизвестному, он намерен не приспособить все непривычное, неведомое к издавна сложившемуся миропониманию ненцев, а понять его — он готов искать. Вану задает вопросы, на которые у «старых ненцев» нет ответов, и вопросы эти обращает не только ко Времени, но прежде всего к себе самому.
Личная ответственность, осознание собственной вины как условие становления души, как путь к обретению своего места на Земле — в этом, по убеждению Вану, призвание человека.
Итак, каждый из героев повести воплощает некий индивидуальный жизненный опыт: увлечение чувством в молодости, стремление к спокойной старости среди внуков, жажду тепла и внутреннего покоя. Жизненные ситуации героев разные, а в совокупности они образуют историю человеческой жизни, как бы репрезентируют те трудные этапы, которые могут встретиться в судьбе каждого человека.
Все действующие лица повести переживают страх перед утратой смысла собственной жизни, ощущают, что привычный мир колеблется и принимает чужой, угрожающий облик.
Вану как никто другой осознает драматизм времени, сказавшийся в утрате взаимопонимания между людьми. «Тяжелое слово», «каменное слово» пришло на смену «Золотому Слову правды», которое некогда «жило и сияло», а «в отзвуках-отблесках» сохранилось «в полузабытых, полуутерянных песнях-ярабцах, в коротеньких словах-правдах, поистрепанных, пообшарпанных косноязычием многих поколений».
Снова можно увидеть, как по-разному строится художественный мир Е. Айпина и повести А. Неркаги. «Золотое Слово правды», в отличие от «Звезды Утренней Зари», не может быть путеводным знаком, жизненным ориентиром. Скорее, у него обратное значение: указать, что миф и жизнь распались, пребывают в разных мирах, и миф уже не может помочь человеку справиться с обыденностью, украсить ее, наградить неким высшим смыслом. Некогда «Золотое Слово правды» знаменовало единство слова и поступка, общую «правду», но времена эти ушли в неразличимую даль мифа, безвозвратного прошлого. «Золотое Слово правды люди разорвали, как вороны рвут найденную падаль... Стало много маленьких грязненьких человеческих правд» (исповедь Хасавы).
Слово «правда» в разных контекстах, функционирующих в повести, двоится, меняет свой смысл до противоположного (ложь). «По-своему» правы и дети Хасавы, и жена Вану. Она выбрасывает вещи Пэтко с криком: «Это мой чум!». Вану слышит в ее словах «столько подлой правды». «Каждый человек находит свою правду — поганенькую, удобную для себя»,— узнал Хасава.
«Своя», «маленькая», «подлая» правда порождена эгоизмом. («Я обиделся, и обида показалась мне правдой»). Она разъединила людей, уже не умеющих и не желающих понять друг друга, неспособных на откровенность, искренний разговор. Вану с глубокой печалью думает: «Что-то случилось с человеческим словом. Не то игрушкой стало оно, не то камнем, которым можно бросить в спину другому... Обессилело слово. Люди перестали говорить сильно, с уважением, с радостью. Человеческое слово потеряло суть свою, кровь свою - это беда, невидимая, как болезнь».
Взаимопонимание ушло, но «Золотое Слово правды» осталось уже не как непререкаемый закон, возможный лишь в мифе, а как неизбывная внутренняя потребность человека в правде и исповеди. Потребность эта реализуется в разговоре с самим собой, в обращении к воображаемому собеседнику (мать разговаривает с Огнем).
«Маленькой правде», словам злобы и корысти противопоставлено молчание как средство спасения правды. Молчит тот, кто хочет удержаться от лжи и умножения зла, кто хочет сохранить истину от посягательств лжи. Мотив молчания есть в каждом произведении А. Неркаги, можно говорить и о том, что постепенно он перерастает в эстетическую концепцию в повести «Молчащий». Здесь молчание — единственная возможность сохранить свою душу среди всеобщей лжи, это знак трагической убежденности Молчащего в утрате смысла бытия человека на Земле.
В повестях «Анико из рода Ного», «Илир», «Белый ягель» мотив молчания также окрашен трагически, но еще не ведет к безысходности. Молчалива мать Илира (Майма никогда не слышал ее голоса), почти не говорит Илир, молчит, чтобы сохранить правду, старуха Варне. Скрывают отчаяние Алешка и Пэтко, Вану молчит, потому что постоянно натыкается на враждебное непонимание. Немой дочери Хасавы Пэтко дарит колокольчики Илне. Их чистое звучание особым образом соответствует этой девушке, никогда не солгавшей.
Молчание героя как бы проводит границу между его душой и действительностью, становится защитой от внешнего мира. Образ мира в повести отражает не единство человека и Вселенной, как в произведениях, о которых говорилось выше, а их распадение, разъединение. Единство человека и мира утрачено, и в повести живет «действительность» как самостоятельный эстетический объект. Каков ее образ?
Прежде всего замечаешь, что сфера действия — настоящее, сегодняшний день. Прошлое возникает в воспоминаниях персонажей, как их личное, частное прошлое, связанное конкретными обстоятельствами. «Прошлое» не мифологизируется и не превращено в особую эстетическую ценность, удаленную от настоящего. Люди не видят в нем высшего закона и не «равняются» по прошлому, как это происходит в книгах Г. Сазонова и А. Коньковой, Е. Айпина.
«Настоящее» — это обыденная жизнь, совсем не похожая на древнее сказание. В ней нет места подвигу, и содержание ее — ежедневный труд, лишенный поэзии, всякого эпического величия.
Но воссоздание этого уклада не стало особой темой произведения. Быт маленького стойбища не поэтизируется, смысл повседневной работы показан как содержащийся в ней самой, в необходимости поддерживать жизнь. Продление, поддержание жизни понимается действующими лицами повести как их первая и неотложная обязанность, которую не перепоручишь никому, как долг.
Поэтому никто из героев не тяготится тяжелой работой. Тяготят мысли, чувства, но не повторяющиеся изо дня в день заботы. Как бы ни мечтала мать Алешки о «норке старости», утром она сдерживает себя, чтобы не начать разжигать очаг (это преимущество теперь принадлежит невестке). Пэтко, казалось бы, не имеет сил жить, но при кочевке охотно проводит бессонные ночи у костра, следя за стадом. Жена Алешки совершенно одинока среди незнакомых людей, тяжело переживает равнодушие мужа, и тем не менее ловко и весело справляется с нудными, бесконечными домашними делами.
Совсем непохожи на эпических героев и сами персонажи повести. Нет среди них никого, чья жизнь могла бы войти в легенду. Само намерение сопоставить миф и реальность в жизни обыкновенного человека выглядит неуместным, поскольку они взаимно исключают друг друга. «А теперь спою вам ярабц, спою свою жизнь», — с горькой усмешкой проговорил Хасава». Собеседники не ждут от Хасавы героической песни (ярабц), они знают, что «песня души... не всегда отличается красотой».
По меньшей мере, «не отличается красотой» и действительность, социальная реальность. При чтении произведений Неркаги нельзя не заметить, что в каждом из них движение сюжета определяется смертью персонажа. Умерла мать Анико и ее сестра, отец Алешки, отец и мать Илира, Хон, жена Маймы, Сэротэтто («Илир»), жена Пэтко, жена Хасавы... Гибнут люди от голода и оленьи стада по вине людей или природы. Повествователь далеко не всегда сообщает о причине смерти, что усиливает впечатление ее могущества. Неизвестно, почему «ушла в вечную ночь... женщина Ламдо», почему умерли отец Алешки, жена Хасавы. Смерть принимает почти одушевленный образ, она живет в стойбище, улыбается, смеется («улыбка смерти», «смех смерти», «стойбище смерти»).
В образ действительности входит и мотив сиротства. Сиротами остаются или чувствуют себя дети (Илир, Хон), взрослые (Анико, Алешка), старики (Пэтко, Себеруй). «Желание похвалы, отцовского жесткого тепла было самым заветным желанием Алешки... Ему, как в детстве, до слез захотелось ласки отца». Сиротливы вещи, само слово «сирота» часто возникает в тексте.
Читатель заметит, что большинство действующих лиц — слабые, старые, больные люди или же те, кто чувствует себя несчастным, безутешным в горе. Особую роль в формировании образа реальности играет образ детской души, детское сознание. Он выступает в функции, хорошо известной нам по русской классической литературе. Ребенок видит вернее взрослого, он еще не научился лгать, трагичная детская судьба усугубляет впечатление общего неблагополучия, распадающегося мира, жертвами которого, в первую очередь, становятся старики и дети.
Когда Хон («Илир»), незадолго до смерти, говорит родителям: «Вы злые и все у вас злое», то это наивно сформулированный, но беспощадно точный приговор, своеобразный диагноз, определяющий состояние мира в целом.
В повествовательное пространство произведения входят и собственно социальные события и явления. Это упоминание об интернатах, наносящих невосполнимый вред ненцам, история колхоза «Красный Север», когда-то полезного, а теперь совершенно развалившегося. Колхоз этот «сам был беден, обшит и облатан, как чум бедняка», но жил «одной большой ненецкой семьей» во главе со «старым «советом» Ванькой (председателем сельского Совета). Теперь же все изменилось.
Социальный план повести достаточно скуден, не прописан подробно и имеет, скорее, не самостоятельное значение, а второстепенное, вспомогательное. Размышления Вану о колхозе ведут за собой образ «Чужого» и акцентируют проблему «свое—чужое». Приведем отрывки из текста, которые помогут нам увидеть содержание образа «Чужого» в повести «Белый ягель».
«Нынешний молодой «совет» был чужак, для него ненец и его жизнь были темным лесом... Эти чужаки были похожи на головы, пришитые гнилыми нитками не к своему туловищу и притом пришитые наоборот, затылком вперед, глазами назад». «Оторванные от народа, эти горе-головы запивались или принимали на себя вид первопроходцев, учили ненцев ненецкой жизни. Над ними втихомолку усмехались». «Нынешний совет — не русский даже... Он был из какой-то жаркой земли, и тут постоянно мерз...».
Здесь отчетливо звучит неприятие «пришельцев», не знающих народа и презирающих его. Слово «чужой» определяет и самих пришельцев. Для них северная земля — враг, место гибели. Жена «совета» ненавидит ненцев и свою собственную жизнь: «Забрались в эту проклятую дыру... Чужая земля жестока, зимой холод, летом комары... все надоело, все проклято».
Такая концепция «чужого» традиционна в литературе Тюменского края. «Пришлые» видят в коренных жителях дикарей, а в самом крае — «злые места». Но образ «чужого» в творчестве А. Неркаги значительно богаче этой концепции. Например, только у Неркаги «чужой» способен превратиться в «своего». Павел Леднев («Анико...») любит и жалеет ненцев, помогает им, собирает ненецкий фольклор. Он живет среди них и хотел бы жениться на ненецкой девушке.
Павел как бы продолжает тему просвещения «темного и дикого» народа, известную в нашей литературе, например, по произведениям Носилова. В очерке Носилова «Ясак» читаем: «И мне кажется, стань я на его место, будь я вогулом, живи я в его грязной, бедной, темной, с одним ледяным брюшинным окошечком в лес юрточке, ходи я вечно по этому мертвому лесу, мерзни я вечно на воде в долбленом челноке, таскайся по ловушкам, подбирая протухлых тетерей, вари я с глазами ободранных белок в котле, ешь только рыбу и мясо и слушай только вой леса, право, кажется, я тоже был бы таким вялым, безжизненным, с задавленной чем-то душой, словно неудачей, с опущенными руками, без сил, без порывов, без всего того, что двигает человека, заставляет его жить, бороться за свое существование, быть царем природы».
Итак, инородец для «чужого» — тоже «чужой», глубоко чуждый. Он противоположен по отношению к человеческому призванию: не «царь природы», каковым чувствует себя пришлый, а полуживотное, дикарь.
Приведем еще один фрагмент из книги К. Носилова: «...Ходили, обнявшись, пьяные вогулы... Тут и там стояли на морозе привязанные к собственным санкам замерзшие олени, там около костра собралась толпа, тут, в стороне от дороги, над чем-то возятся люди, я думаю, что случилось несчастье. Мертвый, но оказалось — тут распластывают оленя и, припавши к ребрам, пьют теплую кровь, закусывая кусками мяса, пичкая его в рот и проглатывая, не разжевавши.... Руки, лицо, одежда пиршествующих — все было в крови, все молча старались над оленем, и тут же из-под их рук тащили куски голодные собаки, получая здоровые пинки от хозяев».
Жалостливая брезгливость — вполне закономерное, если судить по этому эпизоду, чувство, которое должна вызывать у «пришлых» жизнь инородцев. Книга Носилова написана почти сто лет назад, но сравним с приведенными отрывками некоторые фрагменты повести А. Неркаги «Анико из рода Ного»: «Вечером в поселке началось что-то непонятное и, по правде говоря, жутковатое — пошла пьянка, дикая, глупая, страшная».
В повести об Анико необходимость просвещения «малого» народа выведена в открытую декларацию. «Молодежи... надо обязательно возвращаться к себе, не губить традиции и добрые обычаи... Быт нужно улучшать». Но в этой же повести рождается и новый аспект образа «чужого». «Чужим» может стать свой, оторвавшийся от «своего» мира. Драматичность ситуации в том, что в этом случае «чужой» мир все равно не может до конца стать «своим», а бывшее «свое» предъявляет счет, и тогда человек оказывается или потерян для самого себя навсегда (дети Хасавы, проклятая отцом Илне и ее безымянная сестра), утратив свою человеческую природу («дети-падальщики», Черный Волк), или же вынужден пережить глубокий внутренний конфликт с самим собой, как Анико: «Оставаться в тундре глупо... Это означает, что надо переучиваться жить, перестраивать себя. Ломать то, что было достигнуто за четырнадцать лет?!».
Встретившись впервые за много лет с отцом, Анико «невольно сделала шаг назад: от старика тяжело пахнуло дымом, табаком, грязным телом... Она со страхом смотрела на черную малицу отца, на его спутанные, сальные волосы, морщинистое лицо, грязные руки и чувствовала, как к горлу подступает тошнота». С огромным трудом Анико заставляет себя перебороть позицию «чужого» и смотреть иначе. «То, что губы и подбородки были запачканы кровью, теперь не казалось противным, а вся картина праздника дикой. Ненцы питались так испокон веку». Анико сумела осознать, что стала «чужой» своему народу («и такие усталые руки шили для нее, чужой, этот хитрый узор?»), и приняла все бремя ответственности, долга. Анико «взяла Идола и несколько минут стояла неподвижно, понимая, что приняла сейчас душу отца, матери, деда и всех, кто жил на земле до нее. Не Идола отец передал ей, а право, святой долг жить на родной земле и быть человеком».
Из «своего» в «чужого» превращается и Майма («Илир»). Майма — не законченный злодей, каким может показаться на первый взгляд. Ему знакомо чувство привязанности к отцу, к матери Илира, к собственной жене и сыну, но Майма целенаправленно вытесняет доброе начало из своей души. Он становится «чужаком», врагом для «своих», потому что больше всего ему нужны власть и богатство. Характер Маймы определяется поисками выгоды, эгоизмом (как и характер жены Вану, детей Хасавы).
В повести «Белый ягель» образ Чужого получает свое завершение. Он как бы противопоставлен образу «Золотого Слова правды». Когда «человек находит свою маленькую правду-выгодушку», он превращается в Чужого, отходит от подлинного человеческого предназначения. Важно преодолеть «чужого» в себе, не дать себялюбию победить себя — эта мысль «ведет» развитие каждого характера в повести.
Итак, образ социальной действительности выдержан в довольно безрадостных тонах, его заполняют смерть, нищета, одиночество, тяжкий труд. Наверное, вполне закономерен вопрос: кто виноват в том, что жизнь столь тяжела? Обычно виновными в произведениях северных писателей выглядят «пришлые», «освоители», советская власть, создавшая интернаты и магазины с водкой. Своеобразие повести «Белый ягель» выражается и в том, что здесь никто не оглядывается вокруг в поисках виновного. «Пришельцы» осуждены, и все же не они обвиняются в печальных днях современности. Вину каждый из героев повести ищет в себе, с себя и спрашивает прежде всего. Мир нуждается в нас, он полон боли и несчастий, и долг человека — заботиться о стариках, о больных и одиноких людях, то есть побеждать в себе эгоизм, уходить от себялюбия к общей боли и общей радости. Когда это понимают обитатели стойбища Вану, они становятся счастливы: «У всех стало легко на душе… Неужели один старик, маленький, как лесная птичка, тяготит огромный мир? И для него не найдется куска мяса и хлеба, а у огня не останется места, чтобы ему погреть руки и спину? Нет, их старик с голоду не умрет и на ветру не замерзнет…».
Прежняя мифологическая Вселенная осталась в прошлом. Человек уже не мыслит себя как часть природы, не живет мифами. Но миф и особое отношение к природе остаются важными слагаемыми мироощущения человека, только выступают природа и миф уже в подчиненном, а не главенствующем, как мы видели в произведениях других авторов, отношении к человеку.
В повести «Белый ягель» читатель легко найдет переложения мифов и легенд: о белом ягеле, о гагарах, Великом Огне и Золотом Слове. Менее заметна, поскольку она «спрятана» вглубь повествовательной структуры текста, народная основа творчества А. Неркаги. Сюжетная канва «Илира», к примеру, отсылает к фольклорным песням. Популярный сюжет одной из них — «сюжет о мести сына за убийство отца... или за нанесенную обиду. Мститель — юноша или мальчик-подросток... Противник героя — обыкновенный ненец, владелец больших оленьих стад, коварный и сильный человек».
Центральным в песне-плаче (ярабц) часто бывает образ «обездоленного юноши или мальчика-подростка, живущего в семье богатых оленеводов». Юноша в традиционной фольклорной песне произносит слова, почти впрямую использованные в сюжете повести «Илир»: «Еда моя — мясо пропавшего от истощения оленя... В чум не захожу. На поганой нарте сижу».
«Поганая», или «проклятая», нарта становится домом и для Пэтко в «Белом ягеле», на нее присаживается Варне (снова «Илир»). Можно найти много примет мифа и сказки в разных повестях и проанализировать их, например, в связи с образами Великой Ямини и Харбцо. Отметим главное: миф не является предметом повествования, а выполняет функции иллюстрации, этической и эстетической доминанты в изображении процесса духовного становления человека.
В том же направлении смещена и роль природных образов в художественном целом повести. С участием природы совершается внутренняя перемена в душе персонажей. В момент наивысшего напряжения всех душевных сил они находят себе поддержку в природе, у нее учатся принимать жизнь и верить в ее изначальную мудрость и справедливость.
Для Пэтко стали решающими дни весны, когда он почувствовал, как незначительно человеческое горе перед вечными силами обновляющейся природы: «Так, наверное, чувствует себя цветок, переживший непогодную ночь осени, радостно встряхивает с чашечки лица жгуче-холодную росу, выпрямляет озябнувший стан-стебель. И его всего… пронизывает страстное желание соединиться со всем живым. И Пэтко… хочет того же».
Алешка смог взглянуть в лицо своему эгоизму во время осеннего кочевья по берегам реки. «Говорливая речка пела на всякие голоса, то затихала лукаво, то, играя своей силой красотой, заводила песню, и на душе становилось невыносимо сладко и тревожно». Образ бегущей речной воды заставляет Алешку по-новому оценить собственное поведение, отвернуться от прошлого, раскрыться навстречу настоящему «Засохнет летом в жару ручей, и смотришь — подводные камни, такие красивые под струей прозрачной воды, бледнеют покрываются серым налетом. Цветы и травы на берегах вянут и морщатся без живого дыхания воды. Какой плесенью покроется душа Алешки… когда все-таки не приедет та, которую он так ждет. И засохнет его ручей-любовь».
Переломный момент в судьбе матери Алешки подготовила песенка птицы тюльсий. «Эта птичка поет судьбу… Сейчас тюльсий пел свою самую замечательную песню и не мог остановиться, будто неустанно сыпал вокруг себя цветные шарики радости». Мать пересиливает свое безнадежное отчаяние, учится верить и надеяться. «Упрямая, непослушная птица пела совсем не ту песню... И постепенно высохли последние слезинки на щеках женщины... Разве не радость обещает птица-вестница, птица судьбы».
Миф и природа сливаются в единый образ в притче о белом ягеле. Человек должен трижды в жизни: в молодости, зрелости, старости — предстать перед идолом, стоящим в Пэ-Сюмб — сердце великих гор. «В особый час ступает там нога человека». Если идол будет покрыт черным ягелем — «ягелем печали», «значит, мало любви было в моей жизни». Если же «время оденет» идола в белый ягель, то душа человека полна любви, жизнь прожита правильно.
«Великие горы не любят людского шума», «жутковато ехать человеку по этой (среди гор) дороге». Горы и тундра как бы представляют разные стороны бытия. Тундра — это сфера изменчивого настоящего, горы — символ вечности, перед лицом которой и следует сурово спрашивать себя о главном — смысле собственной жизни. Вечность не терпит суеты, в горах человек оказывается на границе между вечным и сиюминутным, у него появляется надежда на изменение, на приближение его жизни к некоему идеалу: если у этой жизни есть продолжение, если удастся вернуться с гор в повседневность. Подлинным смыслом ее может насытить одно — любовь, жалость, сострадание, которые человек обязан вырастить в своей душе, освобождаясь постепенно от любви к самому себе. Себялюбие и отданная ему жизнь достойны лишь «черного ягеля» — «ягеля печали».
Итак, в повести А. Неркаги «Белый ягель» мифологическое и природное начала выступают в особой функции: они не переносят человека в план «вечности», а, наоборот, способствуют тому, чтобы человек понял — его долг заботиться о настоящем. Своеобразие произведений А. Неркаги заключается в их глубоком психологизме, казалось бы, совсем не характерном для стилистики северной прозы. Индивидуальная человеческая судьба, неповторимая человеческая личность поставлены в центр повествования, воссоздание этой неповторимости, особого пути каждого из нас к общей «правде» — ключевая черта творчества А. Неркаги.


//Литература Тюменского края: Книга для учителя и ученика. – Тюмень: СофтДизайн, 1997. – С.144-163.


Анико из рода негнущихся

Константин Лагунов

1

Это случилось в начале семьдесят второго. Тогда я был ответственным секретарем Тюменской областной писательской организации. Двери моего кабинета никогда не затворялись, секретаря в приемной не водилось, любой согражданин мог явиться ко мне со своей нуждой или просьбой. Тогда люди верили в силу писательского слова, шли ко мне исповедоваться, советоваться, просить помощи в трудоустройстве, поступлении в вуз, получении жилья, искали у меня защиты от преследования властей, от неправого суда. Звонили и приходили не только в Дом Советов, где размещалась наша писательская "контора", но и ко мне домой. Мы помогали как могли: писали, звонили, встречались с сильными мира сего. Чаще нам удавалось помочь, но и прострелы случались нередко.
Чаще других в писательской организации бывали молодые литераторы: начинающие прозаики, поэты, драматурги, публицисты. Эти шли с рукописями. Мы охотно читали, рецензировали творения молодых, ежегодно проводили с ними областные семинары, посылали наиболее одаренных на всесоюзные совещания молодых писателей, рекомендовали в "Урал" и другие журналы лучшие сочинения, печатали в коллективных сборниках, буклетах и нашей литгазете, которую выпускали к Дням литературы. Кроме помощи творческой, мы помогали рвущимся в литературу с жильем, устройством на работу, лечением, командировками... Все ныне профессиональные писатели Тюменской области прошли через нашу опеку, получая от писательской организации и деловую поддержку, и творческую помощь...
Как-то, в начале семьдесят второго, появилась в моем кабинете незнакомая юная девушка - невысокая, великолепно сложенная, черноглазая, черноволосая, с приметными скулами и нерусским разрезом глаз. Тихонько поздоровалась и, опустив длиннющие ресницы, негромко вымолвила:
- Я принесла свои стихи, можно?
- Пожалуйста. Присаживайтесь. Расскажите о себе...
- Там все написано, - скороговоркой откликнулась смущенная гостья, положив на стол тонкую тетрадку, и ушла.
Только к концу дня удосужился я заглянуть в принесенную девушкой тетрадь. Там оказались наивные, беспомощные стихи, в них не увиделось ни единой оригинальной талантливой строфы. Но одно стихотворение помешало мне передать тетрадку кому-нибудь из поэтов-профессионалов, попросив его написать ответ юной незнакомке. Это было стихотворение "Мечта".

Хорошо проснуться бы под крышей,
Чтобы сухо было и тепло.
Чтобы дождь и ветер только слышать.
Слышать, как стучат они в окно.
Чтоб стояла с крепким чаем кружка,
С жарким чаем, пахнущим дымком,
Да лежала рядышком горбушка
С корочкой, натертой чесноком.
А еще была б я очень рада
Башмакам, не мокнущим в ненастье.
Вот и все, что мне от жизни надо
Вот и все, что надо мне для счастья...

Крыша над головой. Горячий чай. Краюха хлеба. Крепкие башмаки - вот и все слагаемые счастья юной поэтессы. Какая же это поэзия? Серая, будничная проза. Да еще приземленная. Обедненная. Как же живет эта юная очаровательная девушка, если так прозаична и заземлена ее мечта о счастье? Что это: рисовка?.. поза?.. Или беда?
Разыскав девушку и встретясь с ней, я понял: стихотворение - не меланхолическая придумка изнывающей в праздности барышни, а страшная реальность, отчаянный крик человека, угодившего в беду.
Так я познакомился с Анной Неркаги - студенткой третьего курса геологоразведочного факультета Тюменского индустриального института. Она была единственной ненкой в вузе, верно, поэтому ретивые администраторы решили на ней показать свое всесилие. За академическую задолженность Анну вышвырнули из вуза, а заодно и из общежития. "Вали на все четыре!" - скомандовала ей комендантша. А куда?
Пришлось поднимать бучу, нажать на партийные рычаги и восстановить справедливость. Анна вернулась в вуз, в общежитие, стала частым гостем писательской организации. Стихи она больше не писала, начала сочинять рассказы. Первые прозаические опыты оказались неудачными: подражая раннему Горькому, Анна писала о южном море, которое грустно вздыхало, о пальмах, о неразделенной страстной любви юной героини к белокурому кудрявому блондину. И Черное море, и экзотическая южная природа, и курортные романы надуманных героев - все было ей чужеродным, невиденным, неслышанным, придуманным. Она и сама остро чувствовала фальшь и лубочность своих рассказов, раздражалась и нервничала, переписывая их. Поняв это, я сказал Анне:
- Никогда не пиши о том, чего не знаешь. Рассказывай об известном тебе, о том, что пережила и перечувствовала. Пиши о тундре. О ненцах. О том, что волнует их...
- Кому это интересно? - засомневалась она.
- Всем, если будет написано хорошо. Пойми, кроме тебя, никто не опишет тундру, не расскажет об оленеводах-кочевниках, о быте, обычаях и духовной культуре ненецкого народа.
Разговор на эту тему получился долгим. Анна колебалась и сомневалась, соглашалась и возражала. При каждой новой встрече, а мы встречались ежедневно, разговор наш снова и снова возвращался на ту же тропу: о чем писать? Наконец стал вырисовываться план, потом сюжет ее первой повести "Анико из рода Ного",
Скажу сразу: ни строчки, ни слова в ее сочинение я не вписал, но каждую новую главку повести она непременно прочитывала мне, терпеливо выслушивала замечания, порой невероятно огорчалась, даже плакала, однако на другой день приносила главку переписанной. Бывало, переписывать приходилось по 2-3 раза. Бог иль мать Природа наделила ее большим даром, и этот прирожденный писательский талант все отчетливей проступал с каждой новой страницей рукописи. Она все чаще сама высказывала неудовольствие сделанным, принимала замечания спокойно и усердно шлифовала обсужденный "кусочек", доводя его до блеска. Вот так, по "винтику, по кирпичику", по страничке - по главке лепилась первая повесть Анны. Почему первую свою повесть Анна решила посвятить наибольнейшей, доселе неразрешенной, лишь все обостряющейся и обостряющейся проблеме: тундра и индустриализация края, ненцы и наплывающая на Север цивилизация. Пусть на этот вопрос ответит сама Анна. Вот послушайте, что пишет она в своей автобиографии в канун вступления в Союз писателей...
"Я родилась в Ямало-Ненецком национальном округе, в горах Полярного Урала, в семье оленевода и охотника. Отец Неркаги Павел Иванович охотничает и сейчас. Мать умерла в 1974 году.
Я дорожу всем, что напоминает мне детство, а места, где оно прошло, для меня святы. Когда здесь, на "Большой земле", выпадают горькие минуты и я чувствую себя чужой и одинокой, то утешением мне служит сознание, что где-то на Севере есть моя укромная, кровная Земля, которая, если я и немногого в жизни добьюсь, будет ко мне всегда благосклонна и добра.
К слову сказать, род Неркаги переводится как род негнущихся. Для меня это имеет определенное символическое значение.
Нас в семье было девять человек, я - четвертая. Трудно выразить мне свое отношение к родителям. Любые слова бессильны сделать это. Вместе с бесконечной благодарностью к ним, я испытываю чувство ни с чем не сравнимой вины перед ними, которое, наверно, будет преследовать меня до самой смерти. Мать умерла рано, отец сейчас одинок, а я не с ними. Всем добрым, что есть во мне, я обязана отцу и матери, их душевной доброте, их жизни, которая до самых последних дней их совместной жизни, была олицетворением уважения друг друга.
Как только мы могли что-то сделать, сходить по воду, за валежником, рыбачить со взрослыми - мы делали это. Родители относились к нам уважительно и никогда не наказывали.
Уже взрослой отец сказал мне:
- Запомни, строгое слово должно быть сказано человеку не для того, чтоб оскорбить его.
Я знаю, что отец мой мудр. Не постыжусь этого сказать. Конечно, сужу об этом не по выше приведенной его фразе.
Если в детстве я только предчувствовала большое человеческое Добро, получая его частично от родителей, то все одиннадцать лет учебы в школе, в поселке Аксарка Приуральского района, я ощущала на себе это великое Добро. Я знаю щедрость государства и искренность человеческой души. Сколько было учителей, воспитателей, друзей и просто людей, убедивших меня в этом. Люди в разное верят, а я могу твердо сказать: верую в Добро.
Дальнейшая моя учеба в Тюменском индустриальном институте и болезнь (туберкулез) совершенно не поколебали моей веры, наоборот, укрепили ее.
И тут я встретила писателя К.Я.Лагунова, который в моей жизни сделал главное, без чего я - не я. Если каждый в жизни встретит такого человека, неважно в минуту горя или радости, я уверена, что, во-первых, он будет знать, зачем живет, во-вторых, он никогда не будет думать плохо о людях, и в-третьих, он обязательно попытается делать нужное, важное.
Если я раньше только верила в Добро, то теперь хочу служить ему. Несколько громко, но это так.
Вроде, все спокойно. Обиды мелки, преходящи. Неудачи тоже проходят. Знаю, зачем живу. Есть настоящий наставник, есть муж, которому стараюсь привить свою веру и вполне успешно.
Вроде все спокойно. На душе не суетно. Остается только работать, работать...
Неркаги. 4февраля 1978 года".
Привел полностью эту на мой взгляд необычную и по содержанию, и по форме автобиографию Анны Неркаги потому, что в ней, как мне кажется, выражено и жизненное творческое кредо писателя: верить в Добро и служить Добру. А ведь судьба отнеслась к ней весьма сурово, даже жестоко.
Детство - в чуме да в интернатских общежитиях, юность – на больничной кровати, есть все основания, чтоб ожесточиться, возненавидеть, озлобиться, а она верует в Добро и служит Добру…
Я уже рассказал, как, восстановясь в институте, Анна сперва исподволь, медленно, потом азартно, взахлеб начала работать над своей первой повестью, еще не имеющей названия. Глядя на нее, я понял: человек, рожденный творцом, не может не творить. Талант, соединенный с молодостью, рождает неистребимую творческую энергию, способную делать чудеса. Анна работала над повестью с упоенным исступлением, ежедневно прибавляя к написанному хотя бы несколько строк. Творческое вдохновенье помогло ей выровняться и с учебой, исчезли "хвосты" И вдруг... Удар судьбы. Открытая форма туберкулеза. Тринадцать месяцев лечения в туберкулезном диспансере.
Глубоко убежден: лучшим лекарством, которое помогло Анне выстоять, одолеть смертельный недуг, явилась ее работа над первой, все еще безымянной повестью. Мы постоянно переписывались с ней, два-три раза в месяц встречались, чтобы обсудить написанные ею главы повести (благо, диспансер нахолился в Тюмени). О настроении Анны в этой юдоли тоски и печали свидетельствуют ее письма из тубдиспансера. Вот одно из них:
"Я счастлива, что имею Вас, имею свою работу.
Я работаю, не замечая ничего вокруг себя, ни времени, ни людей, ни добра, ни зла.
Я люблю своих героев, я их знаю, верю им, знаю, чего стоит каждый из них.
Я радуюсь. Я не могу не поделиться с Вами своей радостью потому что Вы ее мне подарили, Вы ее мне открыли. В груди у меня какой-то трепет и восторг. И я удивляюсь, что я хотела убить себя…
Только не хватает в некоторых случаях Вашего совета. Он необходим. Я часто боюсь, что выйдет ерунда, как в первом варианте.
Я Вас очень прошу, как только получите письмо, позвоните моему лечащему врачу, чтобы он меня отпустил к Вам… Очень нужен разговор с Вами..."
Трудно верится, что это письмо из больничной палаты и написал его человек тяжело болеющий опасной и грозной болезнью. Вот что значит иметь высокую благородную цель в жизни. Вот какова сила таланта, пробужденного к творчеству.
Во время наших встреч Анна никогда не жаловалась на больничное житье, не сетовала на плохое питание или уход, вообще, не говорила о болезни и лечении, зато, не умолкая, сверкая глазами и звеня голосом, говорила и говорила о прочитанных книгах, о работе над повестью, новых задумках, о смысле жизни и о многом ином, что занимало и волновало девушку.
После тринадцатимесячного лечения в тубдиспансере, Анну на полгода отправили в Заводоуковский противотуберкулезный санаторий. Иногда, по договоренности с лечащим врачом, мы "вытаскивали" ее в Тюмень, чтобы посмотреть и обсудить написанное, потолковать о жизни, успокоить, приободрить ее, ибо, согласитесь, такие сроки лечения вгонят в тоску и уныние любого.
Лечение шло успешно, страшная болезнь отступила. Мы радовались, но... Грянула новая беда, и пришла она совсем не оттуда, откуда ждали, явилась, как говорят, с подветренной стороны. То, что по логике должно было бы принести двадцатидвухлетней девушке радость и вдохновенье, принесло отчаяние и боль. Вот послушайте, что об этом пишет она сама:
..."Мне всегда казалось, что я не одна на Земле. Я ошиблась. Одна. Мне трудно. Тошно. Позовите скорей, разрешите и как можно скорей приехать мне туда (в Тюмень).
Я боюсь жить здесь. Я плачу. Я не могу не плакать. Только позовите меня скорей. Хорошо, Константин Яковлевич? Не думайте, что я пьяная. Нет. И ради бога, поймите меня правильно. Я, оказывается, все еще ребенок, а больше того - дура, без примесей.
Мне кажется, что все для меня кончается, все идет к черту, и пусто, так пусто... Сейчас я Вам все объясню. Здесь, еще в июле, я познакомилась с парнем, с Таракановым Виктором. Я Вам про него говорила…
Он мне нравился, и сильно, но главное, я чувствовала, что нашла то, чего не было в других. Мы были очень дружны, всегда вместе, ни одного часа не помню, чтобы мы жили раздельно. Я работаю, он сидит рядом…
Он живет в деревне с матерью. Они бедны. Мать получает пенсию 20 рублей. Он работает (50-40 рублей). Я была у них дома раза три. Мать очень любила меня. Я ей во всем помогала.
Я не скажу, что очень любила его, но мне хотелось, чтобы ему всегда было хорошо, и помогала как могла. Покупала ему все из своих 50 рублей...
Теперь что-то непонятное. Главное, что-то страшно нехорошее появилось во мне. Кажется, не с людьми живу, а со стадом животных, ненасытных, хитрых… Приехала девочка из их деревни и сказала мне, что он на току, на всю деревню, рассказывает обо мне такое…
Зачем и для кого я пишу книгу, которая (я уже заранее знаю) никому не будет нужна.
Поговорите со мной, если можете, то обманите, чтобы я во что-то поверила..."
Вот таким колючим и гадким оказалось то, что можно было бы назвать первой любовью. История банальная и древняя, как сама жизнь. Вот уж куда приложимы библейские слова "что было, то есть, то и будет".
Молодость, сочинительство, наше утешение помогли Анне одолеть душевный недуг. Большую роль в этом сыграл ее новый поклонник. Он настолько очаровал, околдовал Анну, что из Заводоуковска она приехала с мужем - высоким, голубоглазым, улыбчивым блондином с широкими плечами, размашистой волевой походкой, мягким низким голосом. Я порадовался за Анну. Нашел парню работу (у него не было никакой специальности) и принялся добывать им квартиру. Голубоглазый светловолосый муж Анны оказался по сути обыкновенным прилипалой - лодырем и пьянчужкой. Он нигде не желал работать, отнимая у Анны и пропивая не только те рубли, которые ей удавалось с нашей помощью заработать но и все пособия, которые по крохам - по пятьдесят, по семьдесят, по сто рублей - добывали мы в Литфонде, в писательской организации, в облисполкоме, облсовпрофе, обкоме комсомола, у властей Ямало-Ненецкого округа. За то недолгое время, пока мы вырывали, буквально вырывали Анне квартиру, возлюбленный муж провел юную жену по самому дну бичевско-бомжевской Тюмени; по всем семи кругам подлинного ада. Повесть еще не печаталась, супруг не работал. Если прежде мы на добываемые пособия содержали Анну одну, теперь надо было содержать обоих. Добываемые нами для Анны деньги так называемый муж тут же отнимал и пропивал. Пропивал и купленную нами для нее одежду. Положение не изменилось и после получения ею двухкомнатной квартиры. Воистину - любовь зла.
Чего только не предпринимали мы, чтоб оторвать Анну от этого потребителя: отправляли ее в длительные командировки с условием, что не скажет ему, куда и насколько уезжает, но она говорила, и он ехал вместе с ней либо следом, пропивал ее командировочные, а заодно ее одежду.
Мы вздохнули было, когда за хулиганство его на год упрятали в тюрьму. Но по слезной просьбе Анны я устраивал свидания, и жалкие пособия потекли на передачи.
Как хватало ее в этой дикой обстановке на творчество! Не приложу ума. Но хватало. В 1976 году в "Урале" наконец-то увидела свет ее первая повесть, названная "Анико из Ного". Повесть получила высокую оценку на шестом всесоюзном совещании молодых писателей и в 1977 году вышла в "Молодой гвардии" стотысячным тиражом. А в будущем семьдесят восьмом, двадцатипятилетнюю Анну Павловну Неркаги приняли в Союз писателей СССР. Профессиональным писателем стала первая и единственная в мире ненка… К слову сказать, то был редчайший случай. В Союз писателей обычно принимали молодых с приметным брюшком и двойным подбородком, да еще не с первого захода. Союз писателей дряхлел на глазах, средний возраст писателя уже перескочил планку с отметкой пятьдесят. И тот факт, что двадцатипятилетнюю Анну приняли, как говорят, единогласно - свидетельство ее бесспорного таланта, очевидного уже по первой повести "Анико из рода Ного".
Окрыленная Анна, не переведя дыхания, принялась за новую повесть "Илир", в то же время мы проговаривали сюжет и детали третьей, еще не выплеснутой и строчкой на бумагу повести "Белый ягель".

2

Чем же привлекла издателей, читателей и критиков первая повесть Анны Неркаги "Анико из рода Ного"?
С полным основанием повесть "Анико из рода Ного" можно назвать автобиографической и пророческой. Повесть обнажает самую больную, самую остро неразрешимую проблему кочевого Севера. Суть ее вкратце такова: согласно закону о всеобщем обязательном образовании дети тундровиков насильно отторгаются от родных семей и на целых восемь-десять лет помещаются в интернаты, где обучаются и содержатся за счет государства.
Да, неграмотность - главная причина бесправного положения оленеводов, охотников, рыбаков Севера. Это прекрасно понимают и сами ненцы. Но... Десятилетнее пребывание в школе-интернате, вдали от родимых мест, от родичей, от привычного уклада жизни, превращает молодого ненца в отщепенца своего народа. Он не умеет и не хочет пасти оленей, ловить рыбу, ставить капканы и охотиться. Но и перешагнуть вековую межу, отделяющую кочевника от современника, большинство выпускников школы-интерната тоже не в силах. И оказываются они, мягко говоря, щепой в проруби, ни вашим ни нашим, ни Богу свечка ни черту кочерга.
В годы становления Тюменского нефтегазового комплекса я исколесил весь Север особенно нефтяной, и все "искал" ненца, ханты или манси, работающих буровиком, вышкомонтажником, промысловиком или строителем. "Нашел" одного водителя "Татры" в Нижневартовске и несколько ненок штукатурщиц, закончивших Салехардское ГПТУ - в Надыме.
Оказавшись меж берегами цивилизации и... не знаю, какое слово сюда вставить, чтоб не зацепить, не обидеть наших аборигенов, пусть каждый сам подберет его. Тут важна суть: оказавшись меж двумя берегами, этот грамотный, ненец или ненка попадали в невероятно сложную, по сути безвыходную ситуацию: назад не хочется, вперед - нету сил. Итог - духовная деградация, скатывание на дно, пьянка, проституция и т.п. Как быть? Вот первая проблема, составляющая идейную суть повести.
Разумеется, правил без исключений не бывает. Кто-то из тундровиков перешагивает все препоны и трудом и лишениями добывает вузовский диплом. Но и те, немногие, сумевшие получить высшее образование, закрепиться, осесть в большом городе в цивилизованной ауре, даже они не обретают душевного покоя и тоже зачастую попадают меж двух огней. Ведь цивилизация и культура - это не только блага, комфорт, духовная жизнь, но и жесткая дисциплина, вернее самодисциплина, продиктованная прежде всего моралью, нравственными критериями этого просвещенного общества.
Приходится отрекаться от многого, заложенного, как говорят, в крови, в генах, вошедшего в человека с молоком матери. Такому просвещенному венцу или манси нужно постоянно себя ломать, и ломка эта осложнена, и еще как осложнена зовом предков.
Ведь кроме неудобств, кроме мало приятных варварских обычаев и обрядов, кочевая жизнь в тундре - это воля, простор, это отрадное, даже блаженное слияние с природой.
В сравнении с каменными либо бетонными ячеями наших задымленных, загаженных, суетных городов, бескрайние просторы тундры, стремительно несущаяся оленья упряжка, незамутненные ручьи и речки, нетронутый, нехоженый лес с непугаными зверями и птицами - это подлинное счастье, это истинная свобода, та самая вольная волюшка, о которой тоскует всякий выросший на природе человек.
Главная героиня повести "Анико из рода Ного" полтора десятка лет варилась в котле цивилизации. За спиной у нее - интернат, институт и как далекое не то воспоминание, не то сон - тундра, дымки над чумами, доверчивые ласковые оленята, преданные псы и полузабытые друзья да родичи: отец и мать.
Анико вроде бы акклиматизировалась в городе, ее давно не манит вольный простор кочевой жизни, она и не вспоминает о тундре и, получив неожиданное, редкостное письмо от своего отца Себеруя, зашвыривает нераспечатанный конверт и, лишь месяц спустя, вспоминает о послании из дома, в котором черная весть о гибели матери и маленькой сестренки: мать загрыз волк, ребенок замерз.
Эта черная весть, как удар колокола, пробудила Анико от забвения, нагнала воспоминаний о детстве, о прошлом. Зашевелилось и чувство долга: надо было съездить к осиротевшему отцу Себерую.
Убитый горем, старый охотник-оленевод Себеруй давно свыкся с потерей старшей дочери Анико, считая ее отрезанным ломтем. Старик не верит, что дочь может не то чтобы воротиться в тундру, но хотя бы приехать, навестить, повидаться. И чем больше проходило дней с момента отправки написанного под его диктовку письма, тем угрюмей становился Себеруй, все острее чувствуя свое одиночество, ненужность и мизерность свою.
Ах, эта одинокая старость. Пустой холодный чум. Наплывающие недуги. Негасимая обида на дочь. И если бы не поддержка - бескорыстная, непрестанная, теплая поддержка друга Пассы и всех обитателей стойбища, включая оленя Тэмуйко, вскормленного женой Себеруя, и верного пса Буро, не вынести бы, не выжить бы Себерую.
Старый охотник, и не без основания, был уверен: Анико не приедет. Но… Бог судил иначе. Ставшая горожанкой от внутренней сути своей до модных сапожек, Анико камнем с неба пала в родное стойбище. И вот эта встреча Анико со своим отцом Себеруем...
"Анико… увидела маленького человека. Он шел к ней суетливой, спотыкающейся походкой.
"Отец!" - мелькнуло в голове, и сразу же пришли страх и недоумение. Вот этот, совсем незнакомый, невзрачный старичок и есть ее отец?.. Она растерялась, зачем-то схватила с нарты портфель, выставила его перед собой, словно хотела защитить себя или оттолкнуть того, кто спешил к ней. Когда отец подошел вплотную, она невольно сделала шаг назад: от старика тяжело пахнуло дымом, табаком, грязным телом... Она со страхом смотрела на черную малицу отца, на его спутанные сальные волосы, морщинистое лицо, грязные руки и чувствовала, как к горлу подступает тошнота...
Себеруй неловко потянулся вперед, и тут Анико увидела на его усах что-то черное, мокрое. "Табак", - поняла она. Отстраниться не успела и лишь закрыла глаза, когда губы отца коснулись ее щеки… отец, стыдясь своего волнения… отвернулся. Анико выхватила из кармана платок, вытерла щеку…"
И далее… "Рядом с отцом было нехорошо, неловко, потому что надо было его любить, а любви нет, есть только жалость. Анико всякий раз вздрагивала, когда отец касался ее рукой... Ее угощали торжественно, со смешной важностью. Мясо брали руками… и она снова чувствовала тошноту. И тот же запах табака, псины, прелой кожи, сырости… Увидела, что пальто в шерсти, испугалась: "а вдруг и вши есть?.."
Посмотрите, как жестко, четко и впечатляюще описана встреча дочери с отцом. Писатель не щадит ни Анико, ни отца. От этой первой встречи завязывается узел, морской, крепчайший и тугой узел из ХОЧУ, МОГУ, НАДО.
От этого места и до конца повести Неркаги пытается развязать этот узел, показать внутреннюю борьбу Анико, приведшую ее к решению воротиться в тундру.
Борьба героя с собой. Борьба в себе - самое трудное для описания. Показать душевные борения, нравственный перелом, именно ПОКАЗАТЬ, а не сказать, по силам лишь великим мастерам, вроде Достоевского или Шекспира. Потому-то я не сужу Анну Неркаги за то, что она больше рассказывала, чем показывала душевное состояние своей героини, непримиримую жестокую борьбу родовых, генетических начал с мировоззрением, убеждениями, нравственностью, привитыми многолетним обучением и жизнью в цивилизованном мире. Мы верим: Анико вернется к отцу, останется со своим народом. Зов предков оказался сильней. И в этом выводе, в этом пафосе повести писатель угадала свое будущее, о чем я скажу чуть позже.
Чтобы от такого брезгливо отталкивающего неприятия кочевого бытия и кочевников довести свою героиню до решения воротиться в кочевую жизнь, нужны мастерство и мудрость писателя (а ведь ей тогда было 22-23 года).
Что помогло Неркаги справиться с этой задачей?
Прежде всего, безграничная светлая любовь к своей Родине.
Если применимо здесь понятие "без памяти", то можно будет сказать Неркаги БЕЗ ПАМЯТИ любит ТУНДРУ. Писатель одухотворяет, воспевает Тундру, поклоняется ей. Приведу лишь отдельные строки, посвященные тундре...
"Тундра сурова... не только климатом, а самой жизнью. Время здесь словно остановилось, и кажется, что вот-вот появится из белой метельной круговерти мамонт в бурой шерсти..."
Но это лишь кажется человеку, далекому от жизни Севера. Тундра жива и прекрасна своей необычной природой, зверями и птицами, но прежде всего людьми, населяющими ее.
Да, в тундре время вроде бы остановилось. Там и поныне живут и здравствуют древние законы, обряды, верования далеких предков. Писатель знает их, почитает и поклоняется им. Потому и нельзя без душевного волнения читать многие сцены повести, такие, скажем, как сцену похорон жены и дочки Себеруя. Или его "разговор" с усопшей женой на кладбище.
Тундра была бы мертвой белой пустыней, если бы не ее хозяева - ненцы. Этот крошечный по числу народ своим мужеством, терпением и трудом сохранил необъятную тундру живой, и Анна Неркаги откровенно любуется своим народом - мудрым, смелым, гордым, вольнолюбивым.
"В походке ненца, - пишет она, - все есть: и плавность, и твердость, и гордость, и достоинство".
Я видел этих людей, общался с ними и полностью согласен с этой меткой и образной характеристикой.
Вместе с ненцами, в неразрывном единении с ними живут и другие обитатели тундры: олени, собаки, волки. С полной ответственностью могу утверждать: в описании животных Анна Неркаги достигла удивительной выразительности и эмоциональности. Олень Тэмуйко, собака Буро, волк Хромой Дьявол - это удивительные персонажи повествования. Чтобы удостовериться в этом, достаточно прочесть первую страничку повести...
"Волк положил морду на худые лапы и прислушался к вою пурги. Здесь, в укрытой снегом норе, было тепло и спокойно, но тело зверя иногда вздрагивало, и он крепко жмурился. Ему хотелось уснуть, чтоб набраться сил, потому что уже несколько дней живот волка был пуст. Прозванный ненцами Хромым Дьяволом за хитрый ум и черные дела, он поспит, потом поднимется и на зимнике задерет обессилевшего оленя…
Прежде у него не было к людям зла и ненависти. Он был счастлив. Имел свое логово, четырех широколобых волчат и волчицу. Но однажды, возвращаясь с охоты, попался в капкан, которые люди ставят обычно на глупых песцов. Но этот капкан был большой, поставлен, видно, на крупного зверя и так укреплен, что волк провозился с ним всю ночь. Наутро остро запахло человеком. Смерть! Умирать счастливому тяжело, и волк перегрыз себе лапу..."
Дай Бог, чтобы русский писатель писал по-русски так же емко, ярко, чисто, как делает это Анна Неркаги в своей первой повести "Анико из рода Ного". Не могу отказать себе в удовольствии привести еще несколько крохотных отрывочков из повести, демонстрирующих ее язык...
"К полудню погода совсем улучшилась. На земле и на небе стало ясно, только усталая поземка медленно и задумчиво ползла, запинаясь о сугробы и камни..."
"Возраст - не преимущество и тем более не достоинство. Уважение в старости, как награду, надо заслужить..."
"В апреле ночи еще не светлые. А вот в конце мая, в июне день с ночью будут иметь одно лицо: радостное, чистое и белое..."
"Пасса услышал тихий, потухший, тоже будто сгорбленный голос..."
Посмотрите, как красиво, необычно и впечатляюще звучит "усталая поземка", "одно лицо у дня и ночи", "потухший сгорбленный голос". Неизбитые, незаимствованные сравнения и образы, и в повести их так много, что, читая, нет-нет, да и засомневаешься: неужто это писала двадцатидвухлетняя ненка, дочь кочевников-оленеводов. Не потому ли повесть в короткое время претерпела пять переизданий, рецензии на нее появились не только в местной (областной и окружной) прессе, но и в "Дружбе народов", "Молодой гвардии", "Литературном обозрении".
А есть ли у повести недостатки?
Разумеется, есть. Да и нет в мире произведения литературы, в котором нельзя бы было отыскать, ну если не огрех, то оплошку; не ошибку, так описку; малоудачное сравнение, невыразительный диалог и т.д., и т.п.
В кармане любого, набившего руку, критика-рецензента всегда имеется обойма обкатанных, шаблонизированных замечаний, которые можно прилепить, не глядя, не читая, любому произведению, любому писателю, даже классику. Скажем, такие, например, ярлычки, как "повесть написана неровно" или "есть языковые огрехи", или "не все характеры персонажей прорисованы достаточно четко", или "есть длинноты, слабо закручен сюжет..." И так далее.
Если же оторваться от этих пошлых шаблонов, то я бы отметил, во-первых, робость молодого автора на крутых поворотах повествования, особенно там, где речь идет об интимных отношениях героев.
Во-вторых, присутствует описательность в обрисовке характеров и внутренних, душевных борений героев.
Следует учесть, что я подхожу к оценке повести с меркой высокой, ориентированной на русскую классику.
Сразу оговорюсь, и тот, и другой недостаток становятся приметно меньше в следующей повести Анны Неркаги, с кратким названием "Илир".

3

"Илир" - повесть глубоко психологическая, хотя и построена она на подлинном, фактическом материале. А это особенно трудно и удается далеко не всем. Вспомним хотя бы "Повесть о настоящем человеке" - Б.Полевого, "Чайку" - В.Бирюкова, даже "Молодую гвардию" - А.Фадеева. Много ли там психологизма? Не густо...
Как-то в одной из наших бесконечных бесед Анна рассказала мне о судьбе ненецкого мальчишки-сироты, которого богатый дальний родич приютил, кормил и поил за то, что мальчик заменял собаку. История эта потрясла меня, и я посоветовал Анне написать об этом повесть. Задача, конечно, труднейшая, но Анна не попятилась, и теми же стремительными темпами, что писала первую повесть, принялась за работу над "Илиром".
"Илир" - стремительный и резкий шаг, даже не шаг, рывок вперед. Это произведение высоко художественное, мудрое, с глубоким философским подтекстом.
О чем оно?
О сокрушительной силе и мощи Зла.
О беззубости и уязвимости, но и необоримости Добра.
Об извечном, незатихающем, яростном и непримиримом противоборстве этих полярных сил - Добра и Зла.
И о победе Добра.
О победе, за которую заплачено непомерно много.
О победе, политой кровью, рожденной в муках, осыпанной отчаянными проклятиями.
И все-таки это была великая победа бессмертного Добра над более агрессивным и вероломным Кащеем Бессмертным - Злом.
Коль на добром дереве худые плоды не растут, а Добро не рождает Зло, стало быть, то и другое - Бог и Дьявол - появились в мире одновременно. В четыре руки - две добрых и чутких, две злых и студеных - но именно эти четыре руки Бога и Дьявола лепили нашу Землю. Вместе слепили, вместе и заселяли ее, один добрым, нужным, полезным; другой - вредным, ядовитым, злым.
Борьба меж этими силами Тьмы и Света, Добра и Зла, меж Богом и Дьяволом грохочет во Вселенной, не затихает на Земле, полыхает меж людьми - носителями божественных либо дьявольских начал, а главное, она, эта борьба, ни на миг не прекращается в самом человеке, в его душе.
Перипетиям, разновидностям приемов этой битвы Бога с Дьяволом в Человеке за его душу посвящены лучшие произведения мировой литературы. И я, нимало не кривя душой, в ряд великих творений мастеров - от Шекспира до Булгакова - ставлю маленькую книжечку Анны Неркаги – повесть "Илир", нареченную именем главного героя - мальчишки-сироты из безвестного ненецкого стойбища…
У каждого писателя, равно как и у каждой книги, своя, неповторимая судьба. Иного сочинителя первое же творение возносит на Олимп, ставит в ряд с выдающимися и великими, а потом этот взлет оказывается иронией судьбы, и прославленный сочинитель вместе со своими не менее шумными творениями еще при жизни уходит в небытие, в забвение, а тот, кто при жизни терпел лишь насмешки да попреки, после смерти своей вдруг поднимается потомками на щит, и тень его возносится на Олимп, а его, казалось бы давно позабытые, книги делаются всеобщими любимицами, становятся властителями дум, предметом поклонения и подражания.
Повесть Анны Неркаги "Илир" была издана несколько раз, в том числе и столичными издательствами, но...осталась незамеченной. Ее не включили в список литературы для внеклассного чтения, о ней помалкивают преподаватели филологии наших вузов, она не экранизирована, не инсценирована, молчат о ней и маститые критики.
Судьба?..
Может быть…
Пройдет какое-то время, и она вынырнет из забытья?
Возможно…
Но маловероятно…
Сколько их - талантливых, ярких творений провинциальных писателей, художников, ученых остались безвестными для соотечественников. Их оттерли, втоптали, похоронили горластые крикуны, захватившие в свои нечистые руки издательства, прессу, критику. Вот потому-то очень важно именно теперь, очень, чрезвычайно важно поднять на щит, вызволить из на глазах тяжелеющего, густеющего пласта забвения жемчужную крупицу современной литературы - повесть Неркаги "Илир".
Фактический материал, положенный в основу повести, определил и ее содержание.
Это повесть о восьмилетнем ненецком мальчике Илире, сыне оленевода-пастуха, батрачащем у богача, владельца несметных оленьих стад, мудрого Мерчи и его властного неукротимого в гневе сына Маймы.
Майма зверски избил свою первую беременную жену, и та родила уродца - горбатого, хилого, дышащего на ладан Хона.
Тяжело заболевшего отца Илира Майма погнал в пургу отыскивать отбившихся оленей, и больной пастух загинул. С женой загубленного пастуха - матерью Илира прижил Майма ребенка. Родив его, женщина замерзла вместе с малышом в крохотном дырявом чумике, на отшибе от стойбища, где по обычаю полагалось ненке рожать.
Действие повести разворачивается где-то в конце двадцатых годов, когда в тундре появилась так называемая "красная нарта". Это на самом деле нарта с представителями новой, советской власти. Они переезжали от одного богатого стойбища к другому, отнимали у богатых оленеводов большую часть стада, раздавая оленей батракам да беднякам.
Нет, это повесть не о классовой борьбе в Заполярье, не о ликвидации кулачества как класса. "Красная нарта" понадобилась писателю для создания критической ситуации, в которой ярче и четче проявляются человеческие характеры.
Узнав о появлении в тундре "красной нарты", Майма, отобрав лучшую половину своего огромного стада, с помощью Илира угоняет оленей в укромное, скрытое горами место, называемое Капканом Злых Духов, куда суеверные оленеводы не заходят. Оставив оленей в недосягаемом, как ему казалось, укрытии, Майма с Илиром возвращаются в стойбище.
Все обитатели стойбища с тревогой ждут появления "красной нарты": с нею едут бывшие батраки Маймы, которые многое знают о недавних хозяевах.
Только маленький несчастный уродец Хон с нетерпением ожидает явления "красной нарты". Из подслушанного рассказа о ней Хон узнал, что с нартой едут и врачи, и уверовал, будто они исцелят его.
И вот "красная нарта" появилась в стойбище Мерчи. Привел ее сюда бывший пастух-батрак Мерчи, которого вместе с несколькими такими же бедняками Мерча недавно отпустил из стойбища на все четыре стороны, выделив им за труды по два десятка оленей.
Пастух-вольноотпущенник сразу замечает, что лучшая половина оленьего стада исчезла. Ни Мерча, ни Майма, конечно, не выдают, где спрятаны олени. Тогда жаждущий исцеления Хон говорит, что олени спрятаны, а где, знает Илир. Мальчик выдает хозяйскую тайну. Майма в бешенстве убивает бывшего пастуха, метнув ему в спину нож. Это подлое убийство берет на себя отец Маймы - Мерча. Его арестовывают, и "красная нарта" отправляется за спрятанными оленями.
Полагаю, дальше не надо пересказывать сюжет. Важно главное, мстя безответному мальчонке Илиру за предательство, Майма в прямом смысле превращает Илира в собаку, запрещает ему говорить, держит на цепи, кормит объедками из одной миски со старым псом, избивает, мучает ребенка, и тот в конце концов превращается в настоящую лайку, надежно охраняющую и пасущую оленье стадо.
Дальнейшая расстановка сил Добра и Зла такова: Добро олицетворяет маломощный, хлипкий треугольник - замученный недугом, немощный горбун Хон, превращенный в лайку Илир и на глазах слабеющий, теряющий силы пес со странной кличкой Грехами Живущий.
Хлипкая.
Маломощная.
Беззащитная компания трех жалких существ - униженных и оскорбленных.
Познакомимся с ними чуть ближе...
Илир - восьмилетний мальчик. Он был "красивым и тихим, как мать", "умным и крепким, как отец". Во время кочевий мальчик рубил карликовую березку, заготавливал для хозяев дрова. Зимой ставил петли на куропаток и зайцев, а летом сеткой... ловил рыбу. Постоянная забота о еде, о теплых кисах и малице рано заставила ребенка думать о жизни..."
Вот таким маленьким мужичком, умеющим многое, многое понимающим, вводит писатель в повесть главного героя Илира.
Потеряв мать, превратясь в собаку, лишенный права говорить нормальным человеческим языком, Илир живет надеждой на то, что его спасут голубые великаны - такими кажутся ему близкие горы, о которых в детстве рассказала мальчику легенду его мать.
Процесс превращения знаменитого Шарикова из собаки в человека и наоборот - прост, краток, безболезнен. Путь Илира от любимого матерью и сверстниками мальчика до оленегонной лайки - страшен, жесток, дик. Мстя малышу за перекосившуюся жизнь, а главное, за выданных новой власти оленей, Майма с изуверской последовательностью и садистской беспощадностью с мясом, кровью и болью вытравливает, вырывает из ребенка все человеческое.
Как он выжил?
Почему не погиб?
Наверное, знает только Бог...
Несколько слов о Хоне, маленьком уродце, сыне Маймы. Вот каким представляет нам его автор...
Он "был похож на птенца, выбирающегося из скорлупы… Лицом худенький, шея тонкая, грязная, голова большая по сравнению с телом... Маленький, как трехлетний, хотя ему шел уже восьмой год, горбатый..." Хон не мог ходить и передвигался на четвереньках.
Но как диссонировала внешности Хона его душа - удивительно чуткая, трепетно нежная, жаждущая любви и расточающая любовь. У него был свой мир - огромный, яркий, прекрасный, созданный его больным, но очень богатым воображением. Маленький обиженный судьбой человечек "жил в своих мечтах и видениях".
"Выползет из чума, и прямо перед глазами целый мир: травы, жучки, цветы, мох... Кто, кроме него... знает, что трава дышит? Придвинешься к ней щекой, а от нее тепло. Кто знает, что голубой ягель не любит руки? Возьмешь его, а он весь всколыхнется, начнет трепетать ветвистыми рожками и даже побледнеет. А как интересны корни цветов и трав... - гибкие, крепкие, точно живые".
И совсем особое отношение у Хона к лужам, к обыкновенным тундровым лужам... Мальчик называл их маленькие озера, и мог целыми днями смотреть в них: вода прозрачная, ясная, дно устлано чистыми травками, листочками. Видно, как маленькие, деловитые подводные обитатели шныряют в зарослях покачивающегося мха: куда-то торопятся, о чем-то хлопочут... Иногда мальчик "мечтал о том, что хорошо бы самому стать паучком или, например, жучком с черной блестящей спинкой; тогда можно было бы позабыть и о беспомощных ногах, и о слабеющих вдруг руках, и о кашле, который разрывает все внутри. Как приятно, наверное, лежать под упавшим на дно листком багульника..."
Можно бесконечно перечитывать страницы, посвященные Хону, сострадая маленькому уродцу, спускаясь вместе с ним на дно маленьких озер, где можно спокойно и весело жить среди безобидных паучков и жучков.
Великолепные страницы!
Читаешь их, и теплом да светом полнится душа. И хочется не просто сострадать сирым и убогим, а помогать им одолевать боли и беды, павшие на их надломленные плечи. Только человек, много пострадавший сам, сможет написать так о страданиях своего героя.
К слову сказать, в литературе соцреализма не баловали вниманием таких, как Хон. Обществу, строящему коммунизм, нужны были иные герои - смелые и сильные, не признающие никаких "нет!...нельзя. Невозможно".
И третьим в треугольнике Добра, как уже сказано, был пес Грехами Живущий. Вероятно, это длинное, непривычное имя собаки по-ненецки укладывается в одно слово, но по-русски оно звучит вот так непривычно, интригующе.
Грехами Живущий - опытный, мудрый, храбрый и сильный пес, не верящий людям. Немало усилий пришлось приложить Илиру, прежде чем он смог заслужить сперва доверие, потом расположение, после дружбу этого пса.
Был у этой троицы носителей Добра мудрый советчик и наставник - прикинувшаяся сумасшедшей, обиженная судьбой старуха Варнэ - несчастная, нищая, одинокая, обегаемая всеми, как прокаженная.
"Помни, - наставляла она ставшего сиротой Илира, - люди злые. Злых людей много... Человек - это камень среди камней. Когда камни падают с горы, они крушат друг друга и сами превращаются в пыль... Человек - это остро отточенный нож. Если не хочешь пораниться, будь ножом, отточенным с двух сторон..."
Сколько мудрости, прозорливости и пронзительности в этих словах забитой жизнью старухи Варнэ! Чтобы выжить, выстоять, победить, надо быть твердым, как камень, и острым, как нож, отточенный с двух сторон...
Ворожбой, добрым советом, материнским напутствием Варнэ помогала Илиру выстоять, выдержать, не загинуть. Ничем иным помочь мальчику Варнэ не могла, ибо сама была нищей приживалкой в стойбище, которую и за человека-то не считали.
Вот и весь фронт Добра в повести "Илир".
Исчадием Зла, носителем его и выразителем был молодой хозяин стойбища Майма.
"Широкие плечи, небольшая голова и острый нос...делали Майму похожим на коршуна. Косматые брови и смелый, пронизывающий взгляд дополняли это сходство".
Майма - собственник, безраздельный властелин оленей, жен, батраков, тундры. Характер необыкновенно цельный, сильный, но очень сложный. Первоосновой этого характера являлось Зло.
"В груди, как в уютном чумике, жило зло. Майма чувствовал его так же, как свое сердце, руки, ноги. Зло стало в его жизни хореем, которым он погонял свои мысли" и поступки.
Но Майма в изображении Неркаги злодей не плакатный, вымазанный дегтем и вывалянный в перьях. Это сложный характер, в котором присутствовали, пусть и кратковременные, но все же присутствовали проблески и сострадания к обиженным, и нежность к женщине и новорожденному сыну. Он мудр и решителен, вероломен и смел. Однако, эти его, так называемые, положительные черты характера лишь усугубляют, усиливают заряд Зла, который Майма несет в себе и который в конце концов приводит к гибели многих близких ему людей.
Правда, в финале повести превращенный в собаку Илир одерживает страшную победу над Маймой. Добро побеждает Зло. Но эта желанная, долгожданная победа достигается способом, добытым из арсенала Зла.
Непротивление злу насилием не получилось. Ветхозаветное "люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего" и "око за око, зуб за зуб" оказалось живучее и действеннее новозаветных заповедей Христа: "А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас..."
Нет, Добро добром не побеждает Зло. Добро лишь сдерживает, умеряет Зло, не дает ему оплести всех человеков, как раковые метастазы оплетают организм - вот, пожалуй, все, на что способно и что посильно Добру.
Зададимся вопросом: много ли есть художественных произведений - романов, повестей, поэм и драм, в которых Добро бы одержало победу над Злом, не прибегая к тем же методам борьбы, которыми пользуется Зло? Давайте мысленно пробежимся по русской классике. Пожалуй, ярче всего эту борьбу Бога с Дьяволом за душу Человека, эту смертельную схватку Добра и Зла показал Федор Михайлович Достоевский в своих романах. Да, там Зло карается, но как? Ставрогин и Смердяков убивают себя. Папашу Карамазова убивают. Иван Карамазов сходит с ума. Свидригайлов стреляется. Старуху, хищную процентщицу, убивают. И так далее.
Получается чудовищный вывод: только Злом можно сокрушить Зло. Болью унять боль. Кровью смыть кровь...
И это не только у Достоевского. А и у Шекспира, у Гюго. Только Сила, Жестокость, Коварство способны сломать, подмять, одолеть Зло... А как же заповеди Христа? Вот вопрос всех вопросов человеческого бытия...
Повесть "Илир" была встречена читателями и издателями доброжелательно, ее тут же напечатал журнал "Урал", потом - издательство "Современник". Перед Анной распахнулись двери в большую литературу и не только и не столько потому, что она была единственная в мире ненка - профессиональный, талантливый прозаик, но, главным образом, потому, что она была воистину талантлива, а тематика ее прозы - недоступна, непосильна любому другому писателю, ибо надо было быть только ненцем, чтобы так глубоко понимать душу этого маленького по численности народа, так самозабвенно и преданно любить его, так воспевать суровую, студеную, бескрайнюю тундру.
"Илир" только еще пробивался к читателю, а на рабочем столе Анны лежала рукопись новой повести "Белый ягель" - поэтического, взволнованного повествования о своем народе, его думах и чаяниях, болях и бедах. Повесть, как говорят, "с колес" приняли журнал "Урал" и Средне-Уральское книжное издательство. Нужно было кое-что "почистить", подшлифовать в рукописи и отдать издателям.

4

Для того, чтобы подосвежить впечатления, поосмыслить кое-что на воле, на природе, мы командировали Анну в родное Заполярье. Дней через тридцать- сорок она воротилась и огорошила меня сообщением, что выходит замуж за оленевода-кочевника и намеревается кочевать с ним по диким просторам неоглядной тундры.
Да, у нее не склеивалась личная жизнь. Бог знает, почему. Можно, конечно, по этому поводу выложить кучу предположений и догадок, но зачем? Я знал и первую ее любовь, и последующую. Здоровые, молодые, симпатичные прилипалы, которые жили и пили за ее счет. И все-таки желание покинуть город, культуру, какой-никакой все-таки сервис, похоронить себя в первобытном быту, подсечь свой Богом данный талант?.. Это мне казалось бессмысленным, вопиющим.
Здесь мне хочется привести еще одно письмо Анны из Заводоуковского санатория, где она лечилась, добивая свой туберкулез. Посмотрите, как переменилось ее настроение, какую метаморфозу претерпела ее психика за какие-то семь-восемь лет, что отделяют заводоуковское письмо от грянувшего вдруг решения: кинуть все - и в тундру...
Вот это письмо от 15 января 1974 года...
"Скорее вызывайте меня. Я задыхаюсь от безделья и какого-то нехорошего чувства.
Возмущает и угнетает, что меня окружает самая простая, пошловатая жизнь, без потрясений, событий, дел.
Нет людей литературного мира. Я боюсь, что привыкну ко всему этому и перестану искать волнующее.
Ну, разве можно так жить? Даже самый большой талант гибнет без волнения и работы. Так что же мне остается делать?
Помогите мне, ради Бога. Хоть чем: советом, словом, или скорей разрешите мне выйти из этой тюрьмы... Мне нужен хотя бы один интересный человек. Интересный, умный, пусть несколько самолюбивый. А его нет.
Читать? Чем больше я читаю, тем больше недовольна всем, и людьми, и собой. Я не хочу повторять мнения великих, но многие люди действительно глупы и пусты, и жить среди них плоховато.
И вообще, у меня развелось столько мыслей насчет всего. Главное, я хочу прожить интересно, задыхаясь волнением. А этот трафарет, который мне предлагают, на черта он мне?
Вызывайте, пожалуйста, скорей. С уважением к Вам, Аня".
Тут все понятно, все на месте. Крик души талантливого, ищущего, думающего человека, угодившего вдруг в среду, где не с кем перемолвиться, подискутировать, поделиться заветным, наболевшим.
Закономерная, правомерная реакция нормального человека на ненормальные обстоятельства.
Но как же соотнести этот "крик души" с непреклонным намерением сгинуть в тундре, кочуя по ней вдвоем, вместе с малограмотным пастухом, далеким от писательского труда, от книг и культуры. Как можно было в двадцать девять лет, завоевав литературное имя, доказав недюжинный талант, вдруг кинуть все: город, квартиру, признание, творчество, кинуть и заживо похоронить себя в тундре, жить в чуме, где никаких примет цивилизации, где первобытный быт, где вся энергия души и тела уходит лишь на то, чтобы не погибнуть, выжить?
На этот вопрос я до сих пор не нахожу ответа, хотя он и торчит у меня костью в горле. Я то и дело возвращаюсь к нему, но...
Решение Анны - загадка, неразгаданная мною по сей день. Вот какие изломы, какие невообразимые выкрутасы таятся в душе женщины!
Несколько месяцев я пытался переломить настрой Анны. Уговаривал и просил. Увещевал и требовал.
Анна плакала. Извинялась и каялась. Но не отступала, не отказывалась от задуманного.
После долгих мучительных переговоров сошлись на следующем: я помогаю Анне с мужем обзавестись собственными оленями, нартами и всем прочим, необходимым для кочевого образа жизни, и они с мужем начинают каслать. Но ежели через полгода Анна не доработает повесть "Белый ягель", то покидает тундру, поселяется в Салехарде (на такой случай ее ждала квартира), мужа зачисляют в зооветтехникум, и она продолжает заниматься литературным трудом, время от времени наезжая в Тюмень, где у нее забронирована квартира.
Я не сомневался: и на сей раз выиграю. Жить в чуме, кочуя, и писать повесть - подобного мировая история еще не знала и не узнает, ибо, чтобы писать, нужны хотя бы такие минимальные условия, как тепло и свет, нормальная пища и еще кой-какие жизненные блага, которых в чуме нет.
Я проиграл. Нашему уговору минуло уже одиннадцать лет. Конечно, повесть "Белый ягель" осталась недоделанной, неопубликованной. Где сейчас рукопись? - безответный вопрос. Ничего другого Анна тоже не написала. Недавно я предпринял, опять безнадежно, еще одну попытку вернуть Анну в литературу, обратился к ней через газету, умолял опомниться, одуматься, вернуться к писательскому труду. "В ответ тишина", как пел Высоцкий. Обращался я к ней и по радио, и через центральную прессу. Однажды удалось даже поговорить с ней по телефону. Анна обещает подумать, но... Воз и ныне там...
Убежден, за годы, потраченные на каслания по тундре, Анна написала бы не одну яркую, талантливую книгу, ставшую достоянием не только российских, советских читателей, но и читателей Европы, Азии и Америки...
На этой минорной ноте я заканчиваю рассказ о творчестве и жизни Анны Павловны Неркаги, которую Бог щедро наделил талантом, дал ей мудрость, поразительную жизнестойкость и работоспособность.
А еще он дал ей вольнолюбивую душу извечных кочевников-властителей тундры, для которых весь смысл жизни в движении по бескрайним заснеженным просторам.
Они задыхаются в каменных джунглях наших городов.
Им нужен простор. Им необходима воля. Все солнце. Весь ветер.
Они усыхают душой и телом без живой горячей оленьей крови. Всех яств и лакомств для них дороже сырое мясо да сырая рыба.
Может, все-таки случится чудо: Анна внемлет моему зову?
Бог знает...

// Портреты без ретуши: Тюмень, 1994.- С.22-48.


Мотивная структура "Белого ягеля" Анны Неркаги"


О.К. Лагунова

Аналитическое осмысление культуры и, в частности, прозы народов Севера получило в последние годы повое качество. И это не случайно, ведь резкий скачок литератур, только недавно обретших письменность, от фольклорных форм до высокохудожественных авторских произведений, для многих явился загадкой.
Проза Анны Неркаги - одна из важнейших составляющих этого загадочного феномена. Как о явлении общероссийского масштаба о ней начали писать более десятилетия назад. Сегодня она привлекает внимание не только литературной критики, но и академической науки. В ней пока только формулируются подходы к исследованию повестей А.Неркаги. Это взаимодей-ствие сознания автора и героя, структура сюжета (метаморфоза), система образов (аналогия, антитеза), мифологические мотивы, хронотоп. Думается, что на этапе накопления наблюдений над материалом подход к произведению через мотивную структуру является наиболее плодотворным. Во-первых, потому, что он позволяет исходить из закрепленного непосредственно в тексте слова художника и соответствует предмету изображения. Во-вторых, схватывает взаимосвязи и иерархию единиц сюжета и тем самым не искажает наше видение его, его контекстность. В-третьих, он открывает путь к реконструкции источников мышления, а значит, способствует и корректному решению проблемы "текст - ментальность". В-четвертых, именно методика изучения архаических культур через мотив наиболее разработана в отечественной науке.
Цель данной статьи - дать первичный абрис мотивной структуры недавно опубликованных "отрывков из повести" А.Неркаги "Белый ягель". В перспективе это может послужить материалом для сопоставлений как внутри творчества писательницы, так и за его рамками, то есть в масштабе разнонациональных литератур России.
Скрепляющий мотив повести "Белый ягель" - мотив Дороги. Дороги от чума к чуму, от стойбища к стойбищу, от пастбища к поселку, из дома - домой, от тундры к цивилизации, от нелюбимой - за любовью, из детства - в старость...
Как много этих и других дорог - пересекающихся, бегущих параллельно, по которым можно, а иногда и нет возможности продвигаться в обоих направлениях (туда - обратно). Дорога одного человека, семьи, рода, всего народа. У каждой дороги - свои законы. Какая она?! Куда ведет? Кто в спутниках? Сведет или разлучит!? Обнадежит или обманет!? "Но во все времена были дороги и общие. На ней равны все... На такой дороге нельзя пронестись мимо плохонькой нарты... На своей, на маленькой, частной дороге ты можешь иногда, взмахнув хореем, пронестись, якобы не заметив встречного,но здесь... На этой дороге спесивый помнит и знает, что земля под всеми одна и небо над всеми головами общее. И не потерпит дорога на своем теле, чтобы один обошел другого... Велико то время, если есть у него дорога совести, и народ, почитающий ее закон, тоже велик".
Повесть "Белый ягель" напоминает всем о том, что идущий но дороге жизни должен стараться не растерять ценности, необходимые в дальнейшем пути, принимающий помощь - не забыть потом вернуть этот долг. Старый Вану, пытающийся помочь своему старому другу, едет к его дочери, дабы напомнить ей о той дороге, которая ведет к родному дому, забытому отцу. И эта реальная конкретная дорога, по которой от стойбища к поселку едет Вану, ассоциируется в сознании героя с той, другой, давшей возможность выжить ему и многим до него, - дорогой его жизни, дорогой жизни его народа.
Вану вспоминает, как провожали его в эту дорогу (за хлебом) отец с матерью. "Встанешь на дорогу, по ней иди", - наставлял отец. Родители не глядели ему вслед. "И только теперь, годы спустя, Вану понял, что это был не ритуал - проводы шедшего в дорогу. Старик и старуха просили милостыни у хозяина дороги для него. Впервые вступил Вану на дорогу совести. На эту, по которой идет...". Не раз встретился на дороге не дошедший до конца пути ненец. Около мертвых всегда лежали кусочки какой-нибудь еды. Мальчик брал их, шепча: "Я обязательно верну". На обратном пути Вану "не раз клал у знакомых уже трупов кусок хлеба, неизменно повторяя одно лишь слово: "Вернул!"... Вернуть, что взял. Всегда ли это умеют люди? Вернуть не только куском хлеба...".
Мотиву Дороги в повести А. Неркаги "Белый ягель" сопу-ствует мотив Долга. Долг уважать и почитать старость, близкого человека, соседей. Долг перед ушедшими в иной мир, перед теми, кто еще не родился. Долг перед своим огнем, своими оленями. Долги... Долги... Долги... Они, приумножаясь, словно переходят по наследству.
Еще в ранней, первой повести А. Неркаги "Анико из рода Ного" Долг рассматривался через взаимоотношения двух поколений. И там, и в новой повести звучит глубокая убежденность автора в том, что как бы ни тянула тебя цивилизация, как бы ни манил иной, полный многими соблазнами, мир, твой долг хранить огонь своего чума, своего стойбища, своего народа. Всегда есть возможность по дороге, ведущей от дома, вернуться в него. Не должен гаснуть в чумах ненцев огонь, и поддерживать его должны только те, кого он согревал с рождения.
Не стало своего огня у старого Пэтко. "Я снял пояс и бросил его на землю, - говорит старик: - Человек без имени и огня - камень. А камень не имеет семени, у меня нет дочери... Я человек, живущий на нарте времени...". Старый ненец проклинал свою дочь, отказывался от своей крови и плоти.
"Такого слова не знала земля ненцев". Все в мире вдруг перевернулось, опрокинулось. Невозможное стало очевидным. Проклиная дочь, старый Пэтко как бы проклинает ту дорогу, по которой она ушла из родного дома и не вернулась по ней к осиротевшему отцу. Цивилизация, бесцеремонно ворвавшаяся в жизнь северного человека, изменила ее до неузнаваемости: еще сильные мужчины снимают с себя пояса, еще молодые ненцы перестают заниматься исконными промыслами, спиваются, взявшие в долг на "дороге жизни" забывают вернуть его, молодые женщины не поддерживают огонь в чумах своих... "Не знала такого земля ненцев".
В маленьком мире, состоящем из двух чумов стойбища, воцарилась до сих пор незнакомая ненцам атмосфера непонимания. Не только один не может понять другого, но себя объяснить подчас невозможно. Алешка мечется, страдает, мучает себя вопросами, на которые не находит ответа. Любимая далеко, нелюбимая - рядом. Та - чужая, эта - своя жена. Огонь в твоем чуме поддерживает одна, но сердце и голова с другой. Что ищет человек в дороге жизни? - размышляет герой, сбежавший от невесты в первую ночь. "Счастье!? А оно, как лиса: только увидишь, не успеешь за ружье схватиться, а у нее уж хвост мелькнул за ближайшим кустом. И пока ты в этот хвост целишься, она уже на горе... Потерял, не догнал он свою лису, а ведь только с той, ушедшей от своей земли, и хотелось жизнь прожить. Как быть? Убежав, как сопливый мальчишка, от женщины, убежал ли он от себя? Сколько лет верил тихонько, никому не доверяясь, ожидал и был счастлив своей верой. Почему же должен перестать ждать в эту весну?.."
Разлад с самим собой глубоко и трагично переживает уже немолодой Хасава. Процесс разрушения, особенно если речь идет о жизни, судьбе человеческой, на удивление скор и трудно обратим. Рассказ Хасавы о дороге его жизни заставляет вздрогнуть сердца слушающих, содрогнуться его болью. Новая власть, подтолкнувшая к пьянству, трагическая гибель жены, разорван-ное волками стадо оленей. Но самым трагичным в этой цепи несчастий оказалась встреча с детьми, много лет не бывавшими у отца. Радость старика была недолгой. В какой-то миг между отцом и детьми возникло непонимание, обернувшееся трагедией.
"Отец, - говорит сын, - ты должен нам помочь. Нам нужны деньги. И все равно ты когда-нибудь должен будешь нам... отдать то, что нам положено по закону... Нарт и оленей нам не надо, а вот деньги нужны".
Всего три страницы в тексте. Но сколько вместили они боли за то, чего никогда не видела земля ненцев, тревоги за то, что может принести день завтрашний! Сцена забоя оленей потрясает.
"Озлобленный, обрызганный кровью и навозом, Хасава весь день убивал... Сначала Хасава старался бить телят этой весны, не очень хорошо знакомых, хотя уже сердцу дорогих, но потом ему стало все равно, и он бил первых попавшихся под руку. Он выполнял свой долг, свой позорный долг отца, зачавшего и вырастившего детей-воронов, детей-коршунов. И когда десять туш, обезглавленных, вычищенных, распластанных па снегу, выст-роились в строгий ряд, подозвал гостей и сказал коротко:
- Вот, - вложил окровавленный нож в ножны, не оглядываясь, вошел в чум и, как был в малице, так и упал на постель".
Явь сменяется сном, в котором еще раз герою суждено было пережить приезд детей, бегающих, что-то вырывающих из рук друг у друга, кричащих ему: "Ты наш отец! Ты нам должен! Должен!..". Дважды пережитое "позорное" возвращение долга требовательным детям рождает в старом ненце ощущение ужаса, отчаяния, опустошенности. "Полночи таскал, ровнял и притаптывал Хасава, до тех пор, пока залитое кровью место не стало сверкать подлунной, подсиненной чистотой...".
Двух стариков (Хасаву и Пэтко) объединила (как это ни парадоксально звучит) одна беда - дети. "Олени и дети - два главных корня жизни, их не будет - заглохнет Земля, превратившись в холодную снежную пустыню, где хозяином будет ветер, злой и одинокий. Ненец умирал и вместе с правом на жизнь передавал детям оленей, место под солнцем, жилище, какое бы оно ни было - и это было хорошо, и не было слышно такого, чтобы при живом отце и даже после смерти его дети грызлись бы над наследством, как свора диких голодных волков...".
Не случайно возникает в тексте слово символ - "пустыня". Кричи - не кричи, зови - не зови: вряд ли кто услышит, откликнется на твое отчаяние и боль. Повесть "Белый ягель" - об одиночестве живущих не в пустыне, о сиротстве тех, у кого есть родные и близкие. Тревожны размышления автора о прочности корней, поддерживающих жизнь ненцев на Земле. Молодые не испытывают должного уважения и почитания к старости, к дому, к оленю. В создаваемых семьях не рождаются дети. Не превратится ли скоро благодатная земля ненецкая в пустыню?
Наряду с многозначным образом Дороги в повести есть еще один столь же значимый сквозной образ Огня. Для ненцев это символ жизни, Дома, семьи. У огня должна быть женщина - "она дает жизнь огню и чуму". Огонь обогреет, накормит, успокоит. Это та таинственная сила, которая карает и спасает, выслушает и подскажет, поддержит и осудит. Кому доверить свою боль? Кого просить о помощи? "Времена настали другие, вместе с бубнами шаманы спрятали силу свою...". И лишь огонь "сохранил силу и святость". "Нужен разговор с огнем", - убеждена немолодая женщина, переставшая вдруг понимать собственного сына.
Сцена разговора матери Алешки с огнем - одна из ключевых в повести. "Слово к огню - слово души. Первое и последнее, и оно дается лишь раз в жизни, как рождение или смерть... Развести огонь для разговора - это не разбудить его для того, чтобы чаю вскипятить... Стараясь не торопиться, не суетиться, женщина подложила тонких смолистых поленьев. Ровно загудело высокое пламя. Покорно сложив на коленях вмиг онемевшие руки, села женщина на место, откуда началась ее жизнь и где, придет время, и оборвется.
- Со словом пришла, - негромко сказала. - Последний раз я разожгла тебя. Последний раз моя рука коснулась твоего тела, а глаза искали взгляда... - Она стала на колени, еще ниже склонив голову. Огонь ей не чета. - Я преклоняюсь перед тобой.
- Слышу, - ответил Огонь..."
И началось Слово женщины к Огню. Слово о сыне. Мать просила не оставить сына в беде, помочь в горе. "Ровно горел Огонь. Много исповедей, молитв, радостей, прощаний и смертей видел и принял Огонь. Он слушал старую женщину...".
Поленья прогорели, он все горел, и было странно видеть пламя без корня. Но сила его и воля его... Последнее обращение женщины к Огню: "Если сын мой пожелает смерти тебе, сожги его!" - звучит как заклятие сыну чтить Огонь Дома своего, сохранить родовой очаг.
Разговор женщины с Огнем - это Слово одного поколения к другому. Вообще, Слово - категория особая для ненцев, коим в большей степени свойственна сдержанность, степенность, молчаливость. К "своему" Слову каждый герой готовится долго, иногда несколько лет. Иногда это Слово-исповедь о целой жизни, иногда - Слово-наказ.
Слово может быть тяжелым и легким. Право произнести его остается, как правило, за поколением старшим. Так, слово, которое хотел сказать сородичам Вану, "не выговаривается легко". Трудно давалось слово старику Пэтко. "Иногда легче камни таскать, чем сказать слово". "Уходя из человека, слова уносят с собой яд тревог, обид и сомнений... Не щадим, не бережем свои души и до отчаяния жалеем, что перестали исповедываться...". "Редко говорит старый человек с молодым", но именно молодому Алешке говорит Слово старый Пэтко, ему открывает тайну Великих Гор, где поставил он в начале жизни того, кто дорог ему. Три раза должен съездить Алешка к этому месту (после смерти старика, в середине жизни, в старости). "Есть черный ягель, ягель печали. Прикосновение к нему холодит руку в самую жаркую пору. Если тело его зарастет этим ягелем, не разжигай огонь. Он мертв. Значит, мало любви было в моей жизни. Так умирают души... А есть Белый ягель - "Ягель солнца". Он светит в самую темную ночь. И если время оденет его в этот ягель, тогда разжигай большой огонь, забей семь голубых быков. Сыну завещай чтить это место. Не будет сына - завещай людям. В таких местах живут Души".
В системе понятий, определяющих суть и ценности мира, особое место для ненцев занимает "Золотое Слово" правды, "отзвук-отблеск которого все же сохранился, чудился тоже в полузабытых, полурастеряпных песнях-ярабцах, легендах, преданиях, в коротеньких словах-правдах, поистрепанных, пооб-шарпанных прихотями и косноязычием многих и многих поколений...".
Существует много разных преданий о том, где и как живет это Слово. Теперь единое Золотое Слово правды разорвано людьми, теперь оно живет "маленькой пылинкой" в каждом человеке. Стало много маленьких человеческих правд, но не "стало сильного святого слова-правды, которое когда-то умные люди называли золотым".
О разъединении, о раздробленности жизни маленького народа "Золотое Слово" Анны Неркаги в повести "Белый ягель". Где та объединяющая сила любви, веры, понимания, которой сильна была эта Земля? Может быть, в какой-то мере отвечает на этот вопрос финал повести, когда старый Пэтко раздает на-житое за жизнь. Первой оказалась женская нарта, предназначенная для дочери, "и первая же вещь, попавшая в руки, заставила старика вздрогнуть. Люлька-колыбелька - гнездышко дочурки. Улетела и не вернулась к родному берегу дочь... Боясь заплакать, он схватил люльку... не глазами, а одним сердцем нашел среди людей Пэтко молодую девушку (жену Алешки - О.Л.), двумя руками подал колыбель дочери. "Возьми. Она не должна быть пустой... Там, где дети, нет смерти". Значит, будет кому поддержать огонь в Доме! Значит, будет жизнь!

//Космос севера. Тюмень, 1996. С. 71-79.


 

Это мой путь

Анна Неркаги

Сейчас, оглядываясь назад, на прошедшее время, я могу с уверенностью сказать, что жизнь писателя - не возраст тела, а Состояние Души. Все, что произошло со мной, дает право утверждать это. Более того, возраст писателя, прежде всего, есть Состояние Совести.
Прошло пятнадцать лет молчания. (После выхода в свет повести "Белый ягель" Анна Неркаги надолго исчезла с литературного горизонта. - Прим. ред.). За это время Душа моя прожила минимум сто пятьдесят лет, но не нашего человеческого времени, а какого-то совсем другого. Я не могу объяснить его словами, но чувствую. И чувствую неимоверную старость.
Не могу не сказать о наиглавнейшем, что понято мной. Господу понадобилось пятнадцать лет, чтобы призвать меня к труду, назначенному мне. К ответственности за слово, за прожитую жизнь в миру. Теперь знаю, что мне можно, а чего нельзя. Теперь признаю с радостью, что я всего лишь заблудшая овца, блудное дитя и что придет час, когда вернусь в Отчий дом. Но не для того, чтобы в нем отдохнуть, а держать ответ перед Отцом, как распорядилась дарами, что были отпущены.
Многие, читающие сейчас Исповедь мою, примут слова о дарах как пересказ библейской притчи. А меж тем это глубочайшая истина. К ней Господь провел меня через такие страдания Души, о которых больно не только говорить, - даже писать, но я не ропщу. Понимаю, насколько Он милостив, ибо заслуживаю гораздо большей кары. Десять лет, с провалами, когда за годы не писалось ни одной строчки, когда рукописи забрасывались в самые дальние углы чума, когда приступы невыносимой дьявольской гордыни заполняли все мое существо, писалась повесть "Молчащий". И в тот момент, когда я вынесла смертельный приговор и "Молчащему", и всему моему творчеству - не писать больше вообще. Господь наказал меня так, что я до сих пор плачу. Он взял мою девочку, которую я любила больше всего на свете. Так что "Молчащий" ро-дился в часы, в дни и годы страданий. Я не прошу у читателя прощения за эту повесть. Многие меня осудят. И суда не боюсь. Знаю только одно: если бы не написала, то предстала бы перед Судом Отца. За трусость, за низость Духа, за Безверие.
Теперь отчетливо вижу путь, лежащий передо мной, и, естественно, он не розами усыпан. Но это мой путь. Отступление от него чревато непоправимыми последствиями в этом мире. И там, где предстоит нам Вечное творчество и любовь.
Не творить - нет худшего наказания.
Не любить - нет горестней участи.
Я стою в начале. Только сейчас поняла, что стою в начале Того Единственного пути, который мне предначертан. И что в жизни кончилось мое личное время и началось другое. Богово. Ни один момент его не принадлежит мне, и не может быть потрачен по моей воле, но по воле Отца Вечного.

***

Много лет назад судьба подарила мне встречу с удивительной женщиной. Имя ее сейчас широко известно не только в нашем округе, но и далеко за пределами России. Ненецкая писательница Анна Павловна Неркаги празднует в эти дни свой юбилей. Ее родина - Байдарацкая тундра, предгорье Полярного Урала. Изредка Анна Павловна приезжала тогда в Салехард, заходила к нам в радиостудию, и мы с упоением слушали из ее уст очередную главу "Белого яге-ля". Меня поражало богатство языка, необыкновенные яркие образы, хорошее знание молодым литератором фольклора тундровиков. Я видела, как плакали люди, читая повесть Неркаги "Илир". А терзания "Анико из рода Ного" были тогда близки многим студентам - бывшим интернатским воспитанникам...
Стоило мне однажды услышать в одном гостеприимном чуме истинно народное исполнение древнего ненецкого сказания, чтобы понять: неслучайно земля эта дала миру талантливого писателя и философа. Я часто жила у Неркаги в чуме, слушала ее легенды, связанные с озером Большое Щучье, видела ее реакцию на многие жизненные коллизии, захлестнувшие нас в пос-леднее десятилетие, знаю мнение писательницы о Добре и Зле, о насущном и вечном. Поэтому без всякой натяжки мы можем утверждать: Неркаги не только мастер слова, но и философ. Да, именно философ. Вы только вчитайтесь в слова героев ее повестей, и многое для вас станет ясным. В "Белом ягеле", например, старик Хасава с горечью говорит: "Пришло время, когда Золотое Слово Правды люди разорвали, как вороны рвут найденную падаль". Собираясь писать письмо дочери соседа, Вану думает:
"Его слова бессильны объяснить горе старика. Он может лишь заплакать гагарой. Но сейчас плач гагары для молодых ничего не значит. У них есть свои, новые слова. Новый язык, на котором часто говорят и его дети... За утренним чаем дети больше молчали, и если начинали говорить, то только по-русски. Слова их, резкие, как кличи воронов, завидевших падаль, наводили на мысль о жестоком споре, который они решили закончить за родительским столом близ родового очага".
В этой же повести "Белый ягель" мать Алешки, не находя выхода из создавшегося положения, думает: "Нужен разговор с Огнем. Ей всегда хотелось подготовиться, насторожить душу для такого разговора, чтобы не краснеть перед лицом Великого огня. Не растерянным ребенком лепетать, но и не шамкать беззубым ртом. Слово к Огню - слово души. Первое и последнее, и оно дается лишь раз в жизни, как рождение или смерть. Много исповедей, молитв, радостей, прощаний и смертей видел и принял Огонь. Слушал он и старую женщину... Благодарно улыбнулась женщина чуду, и радость, заполнив ее, билась в каждом толчке крови. Ее слово было при нято. Не упало в землю холодным камнем, не вороном в небо поднялось, а в Великую душу принято".
Старые ненцы еще совсем недавно говорили: "Не можешь несчастного согреть огнем, куска хлеба нет, табак кончился, понюшки нет, не казни себя, у тебя есть слово доброе, по силе равное Огню, по сытости куску мяса и доброй понюшке по крепости". В своем творчестве Анна Неркаги, на мой взгляд, строго придерживается этих правил. Она в вечном поиске Золотого Слова Правды. "Что это, - задает вопрос Неркаги. - Песня? Молитва? Бог?! И сама же отвечает на него словами одного из героев повествования: "Старики говорили об этом, что словно кто-то невидимый разжег Великий костер на краю Земли, за золотой громадой гор. И там, у золото-красивого огня, каждый день сидит Золотое Слово Правды. Сидит, набираясь своей вечной силы"...
Мы вправе, конечно, ждать от Анны Павловны очередного слова правды - правды о нелегкой жизни маленького, но гордого и трудолюбивого народа, у которого есть свой дом - Байдарацкая тундра, есть свое понятие чести и достоинства, есть свое слово правды.
Два года назад мне удалось познакомиться в Салехарде с профессором Сорбоннского университета Анн-Виктуар Шаррен. Доктор филологических наук и антропологии возглавляет сейчас директорию сибирских исследований. Поэтому нет ничего удивительного в том, что она в совершенстве знает стихи, повести, исторические романы и очерки, написанные декабристами непос-редственно в ссылке. Изучала она и сибирский фольклор, и творчество писателей коренных народов Севера. В том числе и Анны Павловны Неркаги.
- Я просто счастлива, что имела возможность познакомиться с Анной Неркаги, - делилась своими впечатлениями француженка. У меня есть студент, Доминик Самсон. Очень талантливый, довольно известный в Париже, потому что пишет прекрасные произведения. Так вот, под моим руководством он защитил недавно дипломную работу об Анне Неркаги. Я была очень рада, когда вышла в свет его книга о ней и ее повести "Илир". Всегда приятно, когда видишь результаты своего труда. В настоящее время он преподает французский язык в Якутии, но я уверена, что Доминик продолжит изучение творчества вашей землячки.
Надо сказать, Анн-Виктуар была восхищена тем, что в округе выходит довольно много газет и журналов, печатаются произведения местных авторов, и очень огорчалась, что они не изданы в Сорбонне.
Ученик Анн-Виктуар, Диминик Самсон, также побывал в гостях у Анны Неркаги, и не только в Салехарде. Почти месяц жил он на фактории Лаборовая, бывал в тундре и остался чрезвычайно доволен всем увиденным. Недавно в адрес окружного музея пришла посылка из Франции, в которой было два экземпляра книги Доминика Самсона "Le Grand Nord siberien dans ilir d’Anna Nerkagi. Даже без перевода понятно, что книга о ненцах и о повести Анны Павловны Неркаги "Илир". Хороший подарок получила она из Парижа к своему юбилею.

//Красный Север.- №19. - 15 февраля 2001г.


Отрывок из повести «Молчащий»

Анна Неркаги


Пора зрелости... Чудное время. Оно одинаково для всего живого. Дерево в эту пору шумит не под любым ветром. Кора его гладка, бледно-зелена и недоступна морщине. Ствол могуч, прекрасен. Луч, обнимающий его, подобен женщине, душа и тело которой не разъедены сомнениями в собственной красоте. Корни, питающие его, сильны, добры и щедры. Птица в пору зрелости любит дыхание облаков больше, чем тепло земли. Редко пробует силу крыльев, поднимаясь на высоту, парит спокойно. Голос подаёт нечасто, лишь в минуту высокого торжества или великой боли. Не кричит суматошно при виде добычи, отлетает без клёкота, если молодь опередит. Шуметь и волноваться — дело молодое, говорит его медленный величавый полёт, не прерываемый суетливостью. Бестолково заболтавшаяся птица может разбиться о гранит его груди.
Зрелость духа... Есть в жизни каждого из нас особое время. Оно приходит внезапно...
Когда высоко в небесах за плотной завесой облаков, за ночной громадой гор рождается первый луч, ещё не видимый никому, живые существа, будь то цветок-травинка, животное иль человек, чудесно дрожат от предвкушения света и тепла.
Наступающее утро потревожит человека, не давая ему вернуться в сень сна и лени. Если человек работящий, у него чешутся руки от желания приступить к своему радостному труду. Человек думающий поспешит к мысли красивой, сильной и светлой. Понимая, что мысль — орудие Добра и должна быть одета в прекрасные изящные одежды, как дерево в листья иль хвою, как поляна в цветы и травы. Мысль - «орудие» веков, но мысль, одухотворённая светом и любовью, — знак вечности.
Первый луч, пробившийся сквозь плотную завесу мрака, убеждает человека, что можно прожить Большую хорошую жизнь, полную духовных подвигов во имя Господа. Луч солнца призывает каждого из нас творить радость и любовь. Как в старости взывают наши старенькие родители, прося любви и защиты, так Отец Духа просит своё, ибо кончается у человека время личное и начинается другое... Богово. Оно не принадлежит ему, ни одно мгновение жизни уже не является своим и не может быть потрачено по воле человека, но по воле Отца...


//А.Неркаги. Молчащий: Повести. – Тюмень: «СофтДизайн», 1996. – С.272.


Список книг и публикаций | Анализ творчества | Отрывки из произведений

 
Все тексты в нашей библиотеке предназначены только для личного использования.
Любое коммерческое использование текстов категорически запрещается.
Все права защищены. 2005-2009
Контактная информация