Шлыков В.

УЧИТЕЛЬ ПО КУРЕНИЮ
(рассказ)

 

Я многих видел учителей и сам в некоторой степени могу причислить себя к их званию. Но учитель по курению мне запомнился на всю жизнь. Да и не только мне.
Время беспощадно относит нас все дальше и дальше от начала становления существа человеческого, от славной беспечной поры, именуемой детство. В природе все рассчитано до мелочей, и до мелочей в памяти человека восстанавливаются наивно-забавные, но местами столь огорчительные кадрики из далекого прошлого.
Зауральская деревня, некогда богатая казачья станица, влачила в то время разбитую войной телегу своего существования, заваленную доверху бедностью, прочно увязанную и зажатую бастрыком тяжелого бремени: налогами, добровольно-обязательными облигациями. Бастрык - это бревно, которое закладывается поверх груза, крепко перетягиваясь веревками, и груз прочно, надежно влит в четырехколесную, как ее ни переворачивай. Телегу поставят в нужную колею, и опять она ползет по зауральскому бездорожью, отваливая от колес комья черной как смоль грязи.
Мы, дети, не понимали серьезности положения ввиду малого возраста. У нас существовал свой мир. Без изобилия игрушек, зато с избытком работы. И чтобы быстрее стать взрослыми, нам приходилось подражать им.
Дед Анисим — старый казак, был пастухом и изрядным выпивохой, но работу свою - знал. Бывало, подопьет, разморит его летний зной, подложит он затертую барашковую папаху под голову, уляжется в тенек и спит, в руке крепко сжимая батог – длинную палку с набалдашником. Спит, а контроль не теряет, будто все видит. Стадо разбредется неподалеку, а он по хронометру через определенные отрезки времени кричит: «Куда вы, окаянные, так перетак, мать перемать!». Стадо, понимающее значение таких возгласов, сразу группируется.
Честно признаться, ребятня побаивалась деда Анисима и его
батога. Трудно было предугадать, кого и когда ткнет он этой
дурацкой палкой.
— Сашка, зови Витьку, пойдем в лес.
Сашка уже протискивался в калитку.
— Слышу, слышу. Я сейчас.
За воротами стояли Вовка и Сергей. Сашка, как приказано,
явился со мной. Вовка как предодитель, собрав нас в кучку,
шепнул:
- Пойдемте в лес, покурим.
Мы напугались.
— Как это, курить? — шепотом спросил Сашка.
— Очень просто. Папиросы, вот за пазухой, — и он разрешил потрогать пачку.
Мы все знали, что Вовка покуривает с большими ребятами. Он второгодник и все знает. Ему доверяли: Вовка-то уж умеет
прятаться. Но знали и другое, что батя частенько его поколачивал, а просто так отец колотить не будет. Мы убежали далеко в лес и задымили. Папиросы «Звездочка» были горькие и невкусные, но Вовка курит, и мы не должны были отставать. Покурили по одной. Прокашлявшись и про слезившись, стали раскуривать по второй.
— Так-так, значит, учимся курить, — послышался скрипучий голос деда Анисима.
Как он пронюхал, и как мы его целым гуртом не заметили? Все оторопели и стояли понуро, пря¬ча папироски за спины.
— То-то слышу, дымком потянуло, дай, думаю, посмотрю, кто это табакокурню устроил в такой час, — продолжал дед Анисим, постукивая грозно батогом.
— Да мы так, да мы попробовали только, — стали наперебой увещевать деда Анисима.
Он замолчал, сел на траву, отложив в сторону батог. Пацаны переглянулись: «Вроде все идет нормально?».
— Вот что, детки мои милые, как я вижу, вы курить еще не умеете, — он многозначительно замолчал. - Давайте я вас научу по-настоящему. Только уговор: никому ни слова об этом.
Деда поняли с полуслова и несказанно обрадовались. Каким он оказался мировым!
— И еще одно условие: завтра накупите или найдите пачек пять хоть сигарет, хоть папирос.
— У меня дома есть, — тут же выпалил Вовка.
— Не суетись, оборвал его дед Анисим, — есть — это хорошо, помоги другим достать курево. Ты-то побойчей, а желторотики с пустыми руками придут. Как только достанете, приходите в лесок за озеро. Там нас никто не увидит, и дым никто не заметит. А эту пачку, — он обратился к Вовке, — вытаскивай и давай мне, а то отец прознает и порку устроит. Все, теперь разбежались по домам.
Мы помогли деду Анисиму под¬няться и даже подали батожок.
— Вот это да, а боялись, — рассуждал вслух Сашка, когда возвращались в деревню.
Остаток дня, как партизаны, искали табак. У нас уже было три пачки махорки, пара пачек Вовкиных папирос и еще в общий котел вошли несколько пачек сигарет с красивой картинкой и надписью «Южные». Мужики почему-то их дразнили: «Южные — никому не нужные». Мы не могли взять это в толк, такая загадочная и красивая картинка на пачке и вдруг «ненужные». «Котел» спрятали в деревянном ящике за огородами, в старой соломе.
Вечерело. Схлынула жара. Ивы задумались над отполированным стеклом озера, где изредка всплескивает рыбешка, оставляя далеко уходящие круги, переливающиеся отблесками вечернего солнца. Мошкара столбами выстраивалась над водно-стеклянной поверхностью. И только ласточки «пробивали» их, словно молнии. Полчища кровососов перемещались в другое место и опять выстраивались. Трясогузки, раскачивая хвостами, бегали по берегу, иногда перепархивая на мостки, дабы посмотреться в текучее зеркало.
Уже дед Анисим разводил свое коровье-овечье войско на постой. Мы подбежали было к нему с докладом, но он только грубо цыкнул на нас, пригрозив батогом, и заговорщически буркнул:
—Завтра придете, а сейчас молчок...
Поняли. И с нетерпением стали ждать.
— Что-то ты сегодня рановато на отбой явился! — удивился мой отец.
— Небось натворил что-то?
— Нет, ничего не натворил. Просто устал.
— Ну ладно, садись поужинай -— и спать, мудрец!
Как славно, что дед Анисим ничего не рассказал родителю, а то была бы такая буча!
Где-то за дальними огородами запел, засвистал соловей.
Песнь его улетала куда-то за вечернюю зарю. Сон сморил меня. Во сне видел соловья. Он сидел у меня на плече, а я в зубах держал большую папиросу и гордо шел по деревне. Все удивлялись и говорили: «Смотрите, какой парень-то большой. Уже с папиросой ходит, и дым валит, как от паровоза!».
Отец утром съездил на рыбалку. Он вытащил из близ расположенного озера дюжину сетей, развесил их на гвозди в сарае, а моя задача — вытаскивать рыбу и складывать в ванну, в тазы, в ведра. Занятие не из приятных. Утром прохладно, снасти холодные, рыба скользкая. Сети нужно освободить, развесить, чтобы вечером отец мог их опять расставить на дальнем озере. К девяти утра я справился с работой. Позавтракав и прибрав дома, выскочил за ограду на улицу, где уже поджидал Сашка.
— Привет, — говорю, — а где Вовка и Сережка?
— Там, — Сашка махнул рукой в сторону Сережкиного дома, сети выпрастывают.
— Пойдем, поможем.
— Пойдем!
Сетей было много и мучиться бы Сережке до обеда, если бы не наша ватажка.
— Чего это вы в работники на¬просились? — с крыльца спросил Сережкин отец, дядя Ваня.
— Да так, помочь хотим.
Вскоре все было отлажено. Сети просыхали на солнышке, рыба спрятана в холодном погребе. Мы стремглав помчались к тайнику. Раскопав солому, растолкали за пазухи припасы: газеты, махорку, папиросы — и, пригибаясь, чтобы никто не заетил, перебежками направились за дальние огороды, за озеро, в лес, где нас должен ожидать дед Анисим. Стадо мирно паслось у озера.
— Что-то вы раненько при¬бежали.
Я даже вздрогнул, услышав голос деда Анисима. И откуда он появился, будто леший. Не было же.
— Здравствуй, дед Анисим.
— То-то же, ну здравствуй¬те, сынки, — он покряхтел и спросил, — никому не проболтались?
— Нет, нет. Что ты!
— Ну ладно. Давайте выберем место, а то, не дай Бог, подожжем траву, лес загорится, греха не оберешься.
Он отвел нас на скудно поросшую травой поляну. С одной стороны ее прикрывал лес с другой — стадо. Дед умный, все предусмотрел, чтобы никто сопливых куряк не заметил.
— Ну, рассаживайтесь и вытряхивайте вот сюда свои припасы, — хитрый Анисим ткнул посохом в небольшую ямку.
Мы уселись вокруг ямки, достали из загашников содержи¬мое.
— Ого! — удивился дед. — Надолго хватит.
— Это Вовка постарался, — и все наперебой стали расхваливать нашего друга.
А тот от гордости не знал, что и сказать. Залился краской, поднял голову и многозначительно смотрел на нас на деда Анисима.
— Ох уж этот Вовка — боевой казак будет, — подлил масла в огонь дед.
Кряхтя, он уселся на приготовленное нами почетное место.
— Ну, с чего начинать будем? С махорки?
— Нет, лучше с папирос, — заключил Вовка.
Он-то уж знаток в курении. Мы с уважением смотрели па него и на деда. Дед, уловив мысли Вовки, взял в руки пачку, посмотрел, распечатывать не стал, а положил на место. Вытащил из кармана вчерашнюю, распечатанную.
— Пожалуй, правильно, луч¬ше с папирос начать, а то махорку-то вы еще толком заворачивать не умеете, присыпете больше. Вот подучу вас, тогда и ее покурим. И мы задымили. Еще не взатяжку, но все равно.
— Ну, теперь вы совсем большие, — дед Анисим смотрел на нас, улыбаясь.
Видимо, доволен был, что хоть на старости лет стал учителем, пусть даже и по курению. Мы старались вовсю, по первой выкурили быстро. В передышке дед Анисим рассказал нам, что раньше казаки, когда он был еще маленьким, учили курить своим способом. Просто связывали ноги веревкой — это чтобы надежней шла учеба, да и табак так быстее продирает горло.
— Жаль, что мы веревку не взяли с собой, — досадовал Вовка, — а то и правда, что слабоват табачок. Дед засуетился.
— Да вот, сынки, я знал это дело и припас веревочку-то, — он из-за пазухи достал моток бе¬льевой веревки и падал нам со словами, — нате, путайте себе ноги, да покрепче. Табачок-то крепче и пойдет на пользу. Тольо не перетягивайте нот-то, а то отпадут.
Мы с удовольствием размотали веревку и стали друг друга опутывать. Учитель потрогал наши путы и одобрил:
— Вот и хорошо, умницы вы мои, и ноги не передавили, и крепко завязались, одним словом, взрослые казаки, ни дать ни взять. — Он отвернулся за чем-то и стал копаться в своем старом бушлате, который носил с собой вместо постели.
Нам показалось, что он как-то странно себя ведет — не то хихикает, не то плачет, тело его иногда потрясывало.
— Дед Анисим, ты чего трясешься там? Давай учиться курить будем,— с нетерпеливой ноткой в голосе выпалил все тот же Вовка.
Дед, чуть покопавшись, повернулся к нам, зажав зачем-то свой рот и нос ладонью, и про¬бурчал:
— Курить? Сейчас будем, вот что-то в нос мне попало. Не то мошка, не то оса, — он растирал ладонями нос и уже серьезно закончил свое странное поведение словами, — все, прошло, окаянная муха в нос залезла и щекочет. Вот и смешно стало.
Мы представили все это и тоже покатились со смеху, дед, глядя на нас, надрывно всхлипывал, растирая слезы, бормотал:
— Надо же, залезла в нос, надо было и ее связать, чтобы тоже научилась, что надо и что не надо делать.
Хохот стоял на весь лес. Удивленно на нас смотрели коровы, даже баран подошел поближе и, видимо, ему стало смешно то ли от сказанного дедом Анисимом, то ли от нашего поведения, то ли от чего-то другого, но он тоже закатился продолжительным «бе-е-е». Насмеявшись вдоволь, мы стали опять курить, а так как были связаны, дед нам и подносил папиросы, по желанию, а кому-то заворачивал козью ножку.
Вскоре и лес, и стадо поплыли в табачном дыму. Дед Ани¬сим, все еще подхихикивая, встал, взял в руки батог и начал вокруг нас ходить как ох¬ранник.
— Дед, ты чего кругами ходишь, не бойся, не убежим.
— Да вот, разминаю старые кости. А что не убежите - это уж я точно знаю, разве только как червяки поползете.
Мы уже изрядно выкурили и папирос, и сигарет.— Ну что, перекур, может, устроим, — предложил деду Вовка.
— Это можно, — согласился дед, усевшись поодаль.
Мы с удовольствием отбросили свои недокуренные табачные изделия и вздохнули свежим воздухом. Дед Анисим посмотрел на нас и вдруг выпалил:
— А на перекуре что мужики делают?
— Ну как что, сидят, отдыхают, — хотел было увильнуть Сережка. Видно, ему тоже уже осточертели курительные дела.
— Нет, не так. На перекуре все курят. Так что давайте, закуривайте, а не то... — и он грозно помахал своей длинной палкой, на которой зловеще поблескивал отполированный го¬дами нарост. Его-то мы и побаивались. — Давай, давай, закуривай.
— Да мы не хотим.
— Как это «не хотим»? — уже грозно вскинулся дед Анисим, тряхнув перед носами батогом, — учиться, так учиться.
Мы могли бы от него убежать, да как убежишь — перепутали себя веревками на совесть. Влипли. А дед Анисим уже отходил по спине Вовку за то, что тот оставил длинный окурок и хотел закопать его.
— Окурки должны пальцы жечь, нечего табак зря перево¬дить, — назидательно строго по¬учал нас дед.
Треснул по плечу Сережку за то, что он отбросил далеко в сторону недокуренную папиросу. Глазастый дедок! Подобрал окурок и положил рядом с распотрошенными пачками.
— Окурки потом с махоркой докурим. Не разбрасывайте, где попало, а то еще лес подожжете и сами сгорите. Я-то уйду, а вы связанные куда поползете?
— И то правда, — соглашались мы.
Раскаленный блин солнца прилипал к нашим головам, которые и без того кружились. Над нами грохотали чайки на озере, коровы в табачном дыму растягивали свои пасти в неестественных улыбках-оскалах. Баранье стадное общество покатывалось над нами стоглоточным «бе-е-е...». А нам уже было не до смеха. Небо навалилось на землю, а земля уходила из-под нас куда-то вверх, как стена. Кого-то уже тошнило, а дед Анисим все подгонял нас батогом к новым рекордам по выкуриванию табака. Вок¬руг валялось столько бычков, что другой бы удивился: «Здесь что, был привал казачьей сотни?».
Я потерял сознание. И не помню, как оказался дома. Мать пыталась отпоить меня молоком, ругая на чем свет стоит деда Анисима. Подошел отец.
— Ну, живой, курец?
— Живой, — ответил я вяло. Мне было стыдно смотреть в глаза взрослым.
Уже поздно вечером я вышел кое-как из дома. Тошнило, голова разламывалась. За летним столиком сидели мой отец, Сережкин и Сашкин. Тут же мельтешил дед Анисим, который посмотрел на меня и с иронией сказал:
— Передай завтра своим друзьям, что если вздумаете пить водку, то приходите ко мне, я вас научу.
— Конечно, — подхватили мужики, — мы тебе дед Анисим еще и спасибо скажем.
А дед Анисим, ни на кого не обращая внимания, продолжал:
— Еще сами дети, еще детей заводить, а туда же — курить, пить, так вас перетак.
При его словах меня скрутило, нутро все выворачивало. Я вдруг стал издавать какие-то коровье-поросячьи звуки. Сверху пронеслась „частичка и тоненько так пропела: «Хи-хи-хи».
...Прошло много лет, Но я и сейчас вспоминаю деда Анисима с благодарностью за его ученье. Табак мы больше не кури¬ли — дед Анисим отучил еще не приучивши.