Горький М.

СУПРУГИ ОРЛОВЫ

...Почти каждую субботу перед всенощной из двух окон подвала старого и грязного дома купца Петунникова на тесный двор, заваленный разной рухлядью и застроенный деревянными, покосившимися от времени службами, рвались ожесточенные женские крики.
— Стой! Стой, пропойца, дьявол! — низким контральто кричала женщина.
— Пусти! — отвечал ей тенор мужчины.
— Не пущу я тебя, изверга!
— Вр-решъ! пустишь!
— Убей, не пущу!
— Ты? Вр-решь, еретица!
— Батюшки! Убил,— ба-атюшки!
— Пу-устишъ!
При первых же криках Сенька Чижик, ученик маляра Сучкова, целыми днями растиравший краски в одном из сарайчиков на дворе, стремглав вылетал оттуда и, сверкая глазенками, черными, как у мыши, во всё горло орал:
— Сапожники Орловы стражаются! Ух ты!
Страстный любитель всевозможных происшествий, Чижик подбегал к окнам квартиры Орловых, ложился животом на землю и, свесив вниз свою лохматую, озорную голову с бойкой рожицей, выпачканной охрой и мумией, жадными глазами смотрел вниз, в темную и сырую, дыру, из которой пахло плесенью, варом и прелой кожей. Там, на дне ее, яростно возились две фигуры, хрипя и ругаясь.
— Убьешь ведь,— задыхаясь, предупреждала женщина.
— Н-ничего! — уверенно и с сосредоточенной злобой успокаивал ее мужчина.
Раздавались тяжелые, глухие удары по чему-то мягкому, вздохи, взвизгивания, напряженное кряхтенье человека, ворочающего большую тяжесть.
— И-эх ты! Ка-ак он ее колодкой-то саданул! — иллюстрировал Чижик ход событий в подвале, а собравшаяся вокруг него публика — портные, судебный рассыльный Левченко, гармонист Кисляков и другие любители бесплатных развлечений — то и дело спрашивали Сеньку, в нетерпении дергая его за ноги и за штанишки, пропитанные красками:
— Сидит на ней верхом и мордой ее в пол тычет, — докладывал Сенька, сладострастно поеживаясь от переживаемых им впечатлений...
Публика тоже наклонялась к окнам Орловых, охваченная горячим стремлением самой видеть все детали боя; и хотя она уже давно знала приемы Гришки Орлова, употребляемые им в войне с женой, но все-таки, изумлялась:
— Ах, дьявол! Разбил?
— Весь нос в кровь — так и тикёт! — захлебываясь, сообщал Сенька.
— Ах ты, господи, боже мой! — восклицали женщины.— Ах, изверг-мучитель!
Мужчины рассуждали более объективно.
— Беспременно он ее должен до смерти забить,— говорили они.
А гармонист тоном провидца заявлял: '
— Помяните мое слово — ножом распотрошит! Устанет возиться вот этаким манером да сразу и кончит всю музыку!
— Кончил!—вскакивая с земли, вполголоса сообщал Сенька и мигом отлетал от окон куда-нибудь в сторону, в уголок, где занимал новый наблюдательный пост, зная, что сейчас должен выйти на двор Орлов.
Публика быстро расходилась, не желая попадаться на глаза свирепого сапожника; теперь, по окончании сражения, он терял в ее глазах всякий интерес и вместе с этим был не безопасен.
Обыкновенно на дворе не было уже ни одной живой души, кроме Сеньки, когда Орлов являлся из своего подвала. Тяжело дыша, в разорванной рубахе, с растрепанными волосами на голове, с царапинами на потном и возбужденном лице, он исподлобья оглядывал двор налитыми кровью глазами и, заложив руки за спину, медленно шел к старым розвальням, лежавшим кверху полозьями у стены дровяного сарая. Иногда он при этом ухарски посвистывал и так смотрел по сторонам, точно имел намерение вызвать на бой всё население дома Петунникова. Затем он садился на полозья розвален, отирал рукавом рубахи пот и кровь с лица и замирал в усталой позе, тупо глядя на стену дома, грязную, с облезлою штукатуркой и с разноцветными полосами красок, - маляры Сучкова, возвращаясь с работы, имели обыкновение чистить кисти об эту часть стены.
Орлову было лет под тридцать. Нервное лицо с тонкими чертами украшали маленькие тёмные усы, резко оттеняя полные красные губы. Над большим хрящеватым носом почти срастались густые брови; из-под них смотрели всегда беспокойно горевшие, чёрные глаза. Среднего роста, немного сутулый от своей работы, мускулистый и горячий, он, долго сидя на розвальнях в каком-то оцепенении, рассматривал раскрашенную стену, глубоко дыша здоровой смуглой грудью.
Солнце уже село, но на дворе душно: пахнет масляной краской, дегтем, кислой капустой и какой-то гнилью. Из всех окон обоих этажей дома на двор льются песни и брань, иногда чья-нибудь испитая физиономия с минуту рассматривает Орлова, высунувшись из-за косяка, и исчезает, усмехаясь.
Являются маляры с работы; проходя мимо Орлова, они искоса смотрят на него, перемигиваются между собой и, наполняя двор бойким костромским говором, собираются кто в баню, кто в кабак, Сверху из второго этажа сползают на двор портные — народ полуодетый, худосочный и кривоногий,— начинают подтрунивать над костромичами-малярами за их горохом рассыпающуюся речь. Весь двор наполняется шумом, бойким и живым смехом, шутками. Орлов сидит в своем углу и молчит, ни на кого не глядя. Никто не подходит к нему и никто не решается пошутить над ним, ибо знают, что теперь он — зверь лютый.
Он сидит, охваченный глухой и тяжелой злобой, которая давит ему грудь, затрудняя дыхание, ноздри его хищно вздрагивают, а губы искривляются, обнажая два ряда крепких и крупных желтых зубов. В нем растет что-то бесформенное и темное, красные, мутные пятна плавают пред его глазами, тоска и жажда водки сосет его внутренности. Он знает, что, когда он выпьет, ему будет легче, но пока еще светло, и ему стыдно идти в кабак в таком оборванном и истерзанном виде по улице, где все знают его, Григория Орлова,
Он не хочет выходить на всеобщее посмешище, но и пойти домой, чтобы одеться и умыться, тоже не может. Там, на полу, лежит избитая жена, а она ему теперь всячески противна.
Она там стонет, чувствует, что она мученица и что она права пред ним,— он знает это. Он знает и то, что она действительно права, а он виноват,— это еще более усиливает его ненависть к ней, потому что рядом с, этим сознанием в душе его кипит злобное темное чувство и оно сильнее сознания. В нем все смутно и тяжело, и он безвольно отдается тяжести своих внутренних ощущений, не умея разобраться в них и зная, что только полбутылки водки может облегчить его.
Вот идет гармонист Кисляков. Он в плисовой безрукавке, в красной шелковой рубашке, в шароварах, заправленных в щегольские сапоги. Под мышкой у него гармоника в зеленом мешке, черненькие усики закручены в стрелки, картуз ухарски надет набекрень, и все лицо сияет удалью и весельем. Орлов любит его за удальство, за игру, за веселый характер и завидует его легкой, беззаботной жизни.
С по-бед-дой, Гриша, поздравляю,
И с расцар-рапанной щекой!
Орлов не сердится на него за эту шутку, хотя он уже слышал ее раз пятьдесят, да гармонист и не со зла говорит это, а просто потому, что шутить любит.
— Что, брат, опять Плевна была? — спрашивает, Кисляков, останавливаясь на минутку перед сапожником.— Эх ты, Гриня, спела дыня! Шел бы ты туда{ куда всем нам дорога... Клюнули бы мы с тобой.
— Я скоро,— не поднимая головы, говорит Орлов.
— Жду и страдаю по тебе…
Вскоре уходит и Орлов.
Тогда из подвала, держась за стены, выходит маленькая, полная женщина. Голова у нее плотно закутана платком, из отверстия на лице смотрит только один глаз, кусок щеки и лба. Пошатываясь, она идет через двор и садится на то место, где сидел ее муж. Ее появление никого не удивляет — к этому привыкли, и все знают, что она просидит тут до той поры, пока Гришка, пьяный и настроенный на покаянный лад, но появится из кабака. Она выходит на двор потому, что в подвале душно, и для того, чтобы свести с лестницы пьяного Гришку. Лестница — полусгнившая и крутая; однажды Гришка упал с нее и вывихнул себе руку, так что недели две не работал, и за это время, чтобы прокормиться, они заложили почти все пожитки.
С той поры Матрена и караулила его.
Иногда кто-нибудь со двора подсаживается к ней, чаще всех Левченко — усатый унтер-офицер в отставке, рассудительный и степенный хохол с гладко остриженной головой и сизым носом. Он садится и, позевывая, спрашивает:
— Снова подрались?
— А тебе что? — недружелюбно и задорно говорит -• Матрена.
— А ничего! — объясняет хохол, и после этого оба они долго молчат.
Матрена тяжело дышит, и в груди у нее что-то хрипит.
— И чего вы все воюете? Чего б вам делить? — начинает рассуждать хохол.
— Наше дело...— кратко говорит Матрена Орлова.
— Ваше, это так,— соглашается Левченко, кивая головой.
— Так чего же ты лезешь ко мне? — резонно заявляет Орлова.
— Фу-ты, какая! Слова ей не скажи! Как посмотрю я на вас — пара вы с Гришкой! Батогами бы вас лупить надо каждый день — раз поутру и раз вечером — вот что! Были бы тогда оба не такие ежи...
И, рассерженный, он уходит прочь от нее, чем она очень довольна: по двору давно уже ходит говор, что хохол недаром к ней ластится, она зла на него, на него и на всех людей, которые суются не в свое дело. А хохол идет в угол двора прямой солдатской походкой, бодрый и сильный, несмотря на свои сорок лет.
Вот откуда-то к нему под ноги подвертывается Чижик.
— Она тоже, дяденька, редька, Орлиха-то! — вполголоса сообщает он Левченку, подмигивая туда, где сидит Матрена. -
— Вот я тебе такую пропишу, где нужно, редьку! — усмехаясь в усы, грозит хохол. Он любит бойкого Чижика и внимательно слушает его, зная, что Чижику известны все тайны двора.
— Около нее не обрыбишься, — не обращая внимания на угрозу, поясняет Чижик. — Максимка-маляр пробовал, дык она его так смазала! Я сам слышал — здорово! Прямо по харе, как по барабану!
Полуребенок, полувзрослый, несмотря на свои двенадцать лет, живой и впечатлительный, он, как губка влагу, жадно впитывает в себя грязь окружающей его жизни, на лбу у него уже есть тонкая морщинка, признак, что Сенька Чижик думает.
...На дворе темно. Над ним сияет, весь в блеске звезд, квадратный кусок синего неба, и, окруженный высокими стенами, двор кажется глубокой ямой, когда с него смотришь вверх. В одном углу этой ямы сидит маленькая женская фигурка, отдыхая от побоев, ожидая пьяного мужа...
Орловы были женаты четвертый год. Был у них ребенок, но, прожив около полутора года, умер; они оба недолго горевали о нем, успокоившись в надежде иметь другого.
Подвал, где они помещались,— большая, продолговатая, темная комната со сводчатым потолком. Прямо у двери — большая русская печь, челом к окнам; между нею и стеной — узенький проход в квадрат, освещенный двумя окнами, выходившими во двор: Свет падал из них в подвал косыми, мутными полосами, в комнате было сыро, глухо и мертво. Жизнь билась где-то там наверху, а сюда залетали от нее только глухие, неопределенные звуки, падавшие вместе с пылью в яму к Орловым бесцветными хлопьями. Против печи, на стене — деревянная двухспальная кровать за ситцевым пологом, желтым, с розовыми цветами; у другой стены — стол, на нем пили чай и обедали, а между кроватью и стеной, в двух полосах света, супруги работали.
По стенам лениво путешествовали тараканы, объедая хлебный мякиш, которым были приклеены к штукатурке картинки из журналов; унылые мухи летали повсюду, скучно жужжа, и засиженные ими картинки смотрели темными пятнами с грязно-серого фона стен.
День Орловых начинался так. Часов в шесть утра Матрена просыпалась, умывалась и ставила самовар, не раз искалеченный в пылу драк и весь покрытый заплатами из олова. Пока кипел самовар, она убирала комнату, ходила в лавочку, потом будила мужа; он вставал, умывался, а самовар уже стоял на столе, шипя и курлыкая. Садились пить чай с белым хлебом, которого съедали вдвоем фунт.
Григорий работал хорошо, и работа, у него была всегда, за чаем он распределял ее. Он делал чистую работу, требовавшую руки мастера, жена сучила дратву, подклеивала поднаряд, делала набойки на стоптанные каблуки и тому подобные мелочи. За чаем обсуждался обед. Зимой, когда надо есть больше, это был довольно интересный вопрос; летом из экономии печь топили только по праздникам, и то не всегда, питались же преимущественно окрошками из кваса, с добавлением луку, соленой рыбы, иногда мяса, сваренного у кого-нибудь на дворе. Кончив чай, садились работать: Григорий на квашонку, обитую кожей и с трещиной на боку, жена рядом с ним — на низенькую скамейку.
Сначала работали молча — о чем им было говорить? Перекинутся парой слов, относящихся к работе, и молчат по получасу и больше: Стучит молоток, шипит дратва, продергиваемая сквозь кожу. Григорий иногда зевнет и непременно заключит зевок протяжным ревом или воем. Матрена вздыхает. Иногда Орлов запевал песню. Голос у него резкий, с металлическим тембром, но петь он умеет. Слова песни то собирались в жалобный и быстрый речитатив и, как бы боясь не договорить того, что хотели сказать, стремительно рвались из Тришкиной груди, то, вдруг растягиваясь в грустные вздохи — с воплем «эх!»,— тоскливые и громкие, летели из окна на двор. Матрена подтягивала мужу мягким контральто. Лица у обоих становились задумчивы и печальны, темные глаза Гришки подергивались влагой. Жена его, погруженная в звуки, как-то тупела, сидя точно в полусне и покачиваясь из стороны в сторону, а иногда она точно захлебывалась песней, разрывая средину ноты паузой, и снова продолжала вести ее в унисон голоса мужа. Оба они во время пения не чувствовали присутствия друг друга, стараясь излить в чужих словах пустоту и скуку своей темной жизни, хотели, быть может, оформить этими словами те полусознательные мысли и ощущения, которые зарождались в их душах.
Порой Гришка импровизировал:
Э-ох, ты, жи-изнь... эх, да уж ты, жизнь моя треклятая.., Да ты, тоска-а! Эх и ты, тоска моя проклятая, Проклятущая тоска-а-а!..
Матрене эти импровизации не нравились, и она обыкновенно в таких случаях спрашивала его:
- Чего ты завыл, как пес перед покойником?
Он почему-то тотчас же сердился на нее:
— Тупорылая хавронья! Что ты можешь понимать? Кикимора болотная!
— Выл, выл, да залаял..,
— Молчать твое дело! Я кто — подмастерье, что ли, твой, что ты мне рацеи-то начитывать суешься, а?..
Матрена, видя, что у него напрягаются жилы на шее и глаза блещут гневом,— молчала, молчала долго, демонстративно не отвечая на вопросы мужа, гнев которого гас так же быстро, как и вспыхивал.
Она отвертывалась от его взглядов, искавших примирения с ней, ожидавших ее улыбки, и вся была полна трепетного чувства боязни, что он вновь рассердится на нее за эту игру с ним. Но в то же время сердиться на него и видеть его стремление к миру с ней для нее было приятно,— ведь это значило жить, думать, волноваться...
Оба они — молодые и здоровые люди — любили друг друга и гордились друг другом. Гришка был такой сильный, горячий, красивый, а Матрена — белая, полная, с огоньком в серых глазах, «ядрёная баба»,—говорили о ней на дворе. Они любили друг друга, но им было скучно жить, у них не было впечатлений и интересов, которые могли бы дать им возможность отдохнуть друг от друга, удовлетворяли бы естественную потребность человека — волноваться, думать,—вообще жить. Если б у Орловых была жизненная цель,— хоть бы накопление денег грош за грошом,— тогда, несомненно, им жилось бы легче.
Но у них не было и этого.
Постоянно один у другого на глазах, они привыкли друг к другу, знали все слова и жесты один другого. День шел за днем и не вносил в их жизнь почти ничего, что развлекало бы их. Иногда, по праздникам, они ходили в гости к таким же нищим духом, как сами, иногда к ним приходили гости, пили, пели, нередко — дрались. А потом снова один за другим тянулись бесцветные дни, как звенья невидимой цепи, отягчавшей жизнь этих людей работой, скукой и бессмысленным раздражением друг против друга.
Иногда Гришка говорил:
— Вот так жизнь, ведьма ее бабушка! И зачем только она мне далась? Работища да скучища, скучища да работища...— И, помолчав, с поднятыми к потолку глазами, с блуждающей улыбкой, .он продолжал: — Родила меня мать по воле божией, — супротив этого ничего не скажешь! Научился я мастерству... это вот зачем? Али, кроме меня, мало сапожников? Ну, ладно, сапожник, а дальше что? Какое в этом для меня удовольствие?.. Сижу в яме и шью... Потом помру. Вот, говорят, холера... Ну и что же? Жил Григорий Орлов, шил сапоги — и помер от холеры. В чем же тут сила? И зачем это нужно, чтоб я жил, шил и помер, а?
Матрена молчала, чувствуя в словах мужа что-то страшное; иногда она просила его не говорить таких слов, потому что они против бога, который уж знает, как устроить человеку жизнь. А иногда, будучи не в духе, она скептически заявляла мужу:
— А ты бы вот не пил винища-то — и жилось бы тебе веселее, и не лезли бы в голову-то этакие мысли. Другие живут — не жалуются, а копят денежки да свои мастерские на них заводят и живут потом, как. господа.
— И выходишь ты за такие деревянные твои слова — чертова кукла! Раскинь мозгами-то, разве я могу не пить, коли в этом моя радость? Другие! Много ты их, других-то, этаких удачливых знаешь? А я разве до женитьбы такой был? что, ежели по совести говорить, так ты меня сосешь и жизнь мне теснишь... У, жаба!
Матрена обижалась, но чувствовала, что муж ее прав. В пьяном виде он и веселый и ласковый,—другие были плодом ее фантазии,— и до женитьбы он был весельчак, занятный и добрый...
«Почему это? Неужто и впрямь я ему тяжела?» — думала она.
Сердце ее сжималось от горькой думы, ей становилось жаль себя и его: она подходила к нему и, ласково, любовно вглядываясь ему в глаза, плотно прижималась к его груди.
— Ну, теперь будет лизаться, корова...— угрюмо говорил Гришка и показывал вид, что хочет оттолкнуть ее от себя; но она уже знала, что он этого не сделает, и еще ближе, еще крепче жалась к нему.
Тогда у него вспыхивали глаза, он бросал на пол работу и, посадив жену к себе на колени, целовал ее много и долго, вздыхая во всю грудь и говоря вполголоса, точно боясь, что его подслушает кто-то;
— Э-эх, Мотря! Живем мы с тобой аи-аи как плохо! Как зверье, грыземся... А почему? Такая звезда моя, под звездой родится человек, и звезда — судьба его!
Но это объяснение не удовлетворяло его, и, прижав жену к груди, он задумывался.
Они подолгу сидели так в мутном свете и спертом воздухе своего подвала. Она молчала, вздыхая, но иногда в такие хорошие моменты ей вспоминались незаслуженные обиды и побои, понесенные от него, и она с тихими слезами жаловалась ему на него.
Тогда он, смущенный ее ласковыми упреками, еще горячее ласкал ее, а она все более разливалась в жалобах. Это наконец снова раздражало его.
— Будет скулить! Мне, может быть, в тысячу раз больнее, когда я тебя бью. Понимаешь? Ну и помолчи. Вашей сестре дай волю, так вы и за горло. Брось разговоры. Что ты можешь сказать человеку, ежели ему жизнь осточертела?
В другое время он смягчался под потоком ее тихих слез и страстных жалоб и уныло, задумчиво объяснял:
— Что я с моим характером поделаю? Обижаю я тебя,— это верно. Знаю, что ты у меня одна душа... ну, не всегда я это помню. Понимаешь, Мотря, иной раз глаза бы мои на тебя не смотрели! Вроде как бы объелся я тобой. И подступит мне в ту пору под сердце этакое зло — разорвал бы я тебя, да и себя заодно. И чем ты предо мной правее, тем мне больше бить тебя хочется...
Она едва ли понимала его, но кающийся и ласковый тон успокаивал ее.
— Бог даст, как-нибудь поправимся, привыкнем,—. говорила она, не сознавая, что они уже давно привыкли и исчерпали друг друга.
— Вот ежели бы дите у нас родилось — было бы лучше нам,— вздыхая, заявляла она.— Была бы у нас и забава и забота.
— Так чего же ты? Рожай...
— Да... ведь при таких твоих побоях — не могу я принести. Очень уж ты по животу и по бокам больно бьешь... Хоть бы ногами-то не бил...
— Ну,— угрюмо и сконфуженно оправдывался Григорий,— разве можно в этом разе соображать, чем, по чему бить надо? Да и я не палач какой… не для удовольствия бью, а от тоски...
- И отчего она завелась в тебе, тоска эта? —грустно спрашивала Матрена.
— Судьба такая, Мотря! — философствовал Гришка.— Судьба и характер души... Гляди,— хуже я других, хохла, к примеру? Однако хохол живет и не тоскует. Один он, ни жены, никого... Я бы подох без тебя... А он ничего! Он курит трубку и улыбается,— доволен, дьявол, и тем, что трубку курит. А я так не могу... я родился с беспокойством в сердце. Характер у меня такой... как пружина: нажмешь на него — дрожит... Выйду я, к примеру, на улицу, вижу то, другое, третье, а у меня ничего нет. Это мне обидно. Хохлу — тому ничего не надо, а мне и то обидно, что он. усатый черт, ничего не хочет, а я... и не знаю даже, чего хочу... всего! Н-да... Я сижу вот в яме, работаю, а ничего нет у меня. Опять же и ты... Жена ты мне, а — что в тебе занятного? Баба как баба, со всем бабьим набором... Знаю я все в тебе; как ты чихнешь завтра — и то знаю, потому ты уж тысячу раз, может, при мне чихала... Какая же поэтому у меня может быть жизнь и какой интерес? Нет интересу. Ну, я и иду в трактир, потому что там весело, .— А ты зачем женился? — спрашивала Матрена.
— Зачем? — Гришка усмехался.— Черт меня знает зачем... не надо бы, ежели по совести сказать... В босяки бы лучше уйти... Там хоть голодно, да свободно — иди куда хочешь! Шагай по всей земле!.,
— Так иди, а меня отпусти на волю,— заявляла Матрена, готовая разреветься.
— Это куда? — внушительно спрашивал Гришка.
— А мое дело.
— Ку-уда? — И глаза у него зловеще разгорались,
— Не ори,— не "боюсь...
— Али присмотрела себе кого? Говори!
— Пусти!
— Куда пустить? — ревел Гришка.
Он уже держал ее за волосы, сбив платок с ее головы. Побои озлобляли ее, зло же доставляло ей великое наслаждение, возбуждая всю ее душу, и она, вместо того чтобы двумя словами угасить его ревность, еще более подзадоривала его, улыбаясь ему в лицо многозначительными улыбками. Он бесился и бил ее, беспощадно бил.
А ночью, когда она, вся. изломанная и измятая, стоная, лежала на постели рядом с ним, он искоса смотрел на неё и тяжело вздыхал. Ему было скверно, совесть мучила его, он понимал, что его ревность не имеет оснований и что он напрасно избил ее.
— Ну, будет уж,— сконфуженно говорил он.— Али я виноват? И ты тоже хороша... Вместо того чтоб меня уговорить,— подзадориваешь. Зачем это тебе надобно?
Она молчала, но — она знала зачем, знала, что теперь ее, избитую и оскорбленную ожидают его ласки, страстные и нежные ласки примирения. За это она готова была ежедневно платить болью в избитых боках. И она плакала уже от одной только радости ожидания, прежде чем муж успевал прикоснуться к ней.
— Ну, полно, Мотря! Ну, голубушка, а? Полно, прости уж! — Он гладил ее волосы, целовал ее и скрипел зубами от горечи, наполнявшей все его существо.
Окна их были открыты, но небо закрывала капитальная стена соседнего дома, и в комнате их, как и всегда, было темно, душно и тесно.
— Эх, жизнь! Каторга ты великолепная! — шептал Гришка, не будучи в состоянии высказать того, что с болью чувствовал.— От ямы это, Мотря. Что мы? Вроде как бы прежде смерти в землю похоронены...
— Переедем на другую квартиру,— сквозь сладкие слезы предлагала Матрена, понимая его слова буквально.
— Э-эх! Не то, тетенька! Хоть на чердак зберись, все в яме будешь... не квартира — яма... жизнь — яма!
Матрена задумывалась и опять говорила:
— Бог даст, может, и поправимся...
— Да, поправимся... Часто ты это говоришь. А дело-то у нас, Мотря, не на поправку идет... Скандалы-то все чаще,— понимаешь?
Это было верно. Промежутки между их ссорами все сокращались, и вот. наконец каждую субботу еще с утра Гришка уже настраивался враждебно к своей жене.
— Сегодня вечером пошабашу и в трактир к Лысому... Напьюсь... — объявлял он.
Матрена, странно щуря глаза, молчала.
— Молчишь? И ужо вот так же молчи, целее будешь,— предупреждал он.
В течение дня он с озлоблением, возраставшим по мере приближения вечера все более, несколько раз напоминал ей о своем намерении напиться, чувствовал, что ей больно это слышать, и, видя, как она, сосредоточенно молчаливая, с твердым блеском в глазах, готовая бороться, ходит по комнате, еще более свирепел.
Вечером вестник их несчастья, Сенька Чижик объявлял о «отражении».
Избив жену, Гришка исчезал иногда на всю ночь, иногда не являлся и в воскресенье. Она, вся в синяках, встречала его суровая, молчаливая,, но полная скрытой жалости к нему, оборванному, часто тоже избитому, в грязи, с налитыми кровью глазами.
Она знала, что ему надо опохмелиться, и у нее уже было припасено полбутылки водки. Он тоже знал это.
— Дай рюмочку,— хрипло просил он, пил две-три и садился работать...
День проходил у него в угрызениях совести; часто он не. выносил их остроты, бросал работу и ругался страшными ругательствами, бегая по комнате или валяясь на постели. Мотря давала ему время перекипеть, тогда они мирились.
Раньше это примирение имело в себе много острого и сладкого, но от времени все это постепенно выдыхалось, и мирились уже почти только потому, что неудобно же было молчать все пять дней вплоть до субботы.
— Сопьешься ты,— вздыхая, говорила Мотря.
— Сопьюсь,— подтверждал Гришка и сплевывал в сторону с видом человека, которому решительно все равно, спиться или не спиться.— А ты от меня удерешь,— дополнял он картину будущего, пытливо глядя ей в глаза.
Она с некоторых пор стала опускать их, чего раньше не делала, а Гришка, видя это, зловеще хмурил брови и тихонько скрипел зубами. Но, тайком от мужа, она пока еще ходила к гадалкам и знахаркам, принося от них наговорные корешки и угли. А когда все это не помогло, она отслужила молебен святому великомученику Вонифатию, помогающему от запоя, и во все время молебна, стоя на коленях, горячо плакала, беззвучно двигая дрожащими губами.
И все чаще и чаще она чувствовала к мужу дикую и холодную ненависть, возбуждавшую в ней черные думы, и все менее жалела она этого человека, три года тому назад так обогатившего ее жизнь веселым смехом, ласками, любовными речами.
Так изо дня в день жили эти, в сущности, недурные люди, жили, ожидая чего-то такого, что окончательно вдребезги разобьет их мучительно нелепую жизнь.
Однажды, в понедельник, утром, когда Орловы пили чай, на пороге их невеселого жилища явилась внушительная фигура полицейского. Орлов вскочил и, пытаясь восстановить в своей похмельной голове события последних дней, молчаливо уставился на гостя мутными глазами, полный самых скверных ожиданий. Жена его смотрела пугливо и укоризненно.
— Сюда, сюда,— приглашал кого-то полицейский.
— Темно, как в омуте, черт бы побрал купца Петунникова,— раздался молодой и веселый голос, и а подвал вошел студент в белом кителе, с фуражкой в руке, гладко остриженный, с большим загорелым лбом, веселыми карими глазами, смешливо сверкавшими из-под очков.
— Здравствуйте! — воскликнул он баском.— Честь имею представиться — санитар! Пришел осведомиться, как поживаете... и -понюхать ваш воздух — воздух у вас скверный!
Орлов свободно вздохнул и радушно улыбнулся. Ему сразу понравился студент: лицо у него было такое здоровое, розовое, доброе, покрытое на щеках и подбородке русым пухом. Все оно улыбалось какою-то особенною, ясной улыбкой, от которой в подвале Орловых стало как бы светлее и веселее.
— Ну-с, господа хозяева! — без пауз говорил студент,— помойку опрастывайте почаще, а то от нее идет этот дух невкусный. Я вам, тетенька, посоветовал бы мыть ее почаще. А у вас, дяденька, почему такой скучный вид? — обратился он к Орлову и тут же, схватив его за руку, стал щупать пульс.
Бойкость студента несколько смутила Орловых. Матрена растерянно улыбалась, молча оглядывая его, Григорий улыбался недоверчиво.
— Животики у вас как поживают? — спрашивал тот.— Рассказывайте, не стесняясь,— дело житейское, а ежели чуть что неладно, мы вас снабдим разными кислыми лекарствами, и все как рукой снимет.
— Мы ничего... в добром здоровье,— сообщил Григорий, усмехаясь.— А ежели я не того... так это одна наружность... потому что,— ежели по правде говорить,— с похмелья я несколько.
— То-то я чую носом-то, что как будто бы вы, хозяин, чуть-чуть выпили вчера,— самую малость, знаете...
Он до того уморительно произнес это и такую при этом скорчил рожу, что Орлов так и прыснул смехом, Матрена тоже смеялась, закрывая рот передником,. Веселее и громче всех смеялся сам студент, он же скорее всех и перестал. Когда расправились вызванные смехом складки кожи вокруг его пухлого рта и глаз, лицо его, простое и открытое, стало как-то еще проще.
— Выпить рабочему человеку следует, ежели в меру, но — по нынешним временам лучше совсем воздержаться от выпивки. Слышали, какая болезнь ходит между людьми?
И уже серьезно, понятным языком, он начал рассказывать Орловым о холере и о мерах борьбы с ней. Говорил и расхаживал по комнате, то щупая стену рукой, то заглядывая за дверь, в угол, где висел рукомойник и стояла лохань с помоями, даже нагнулся к подпечку и понюхал, чем из него пахнет. Голос у него то и дело срывался с басовых нот на теноровые, простые слова его речи как-то сами собой, без усилий со стороны слушателей, одно за другим плотно укладывались в их памяти. Светлые глаза его горели, и весь он был пропитан пылом своей молодой страсти к делу,
Григорий с улыбкой любопытства следил за ним, а Матрена то и дело фыркала носом, полицейский исчез.
— Так насчет чистоты позаботьтесь сегодня же, хозяева. Тут рядом с вами стройка, каменщики вам на пятак сколько угодно известки дадут. А от выпивки нужно воздержаться, хозяин... Н-ну, пока до свиданья... Я еще забегу к вам... '
Он исчез так же быстро, как явился, оставив воспоминанием о своих смеющихся глазах довольные улыбки на лицах Орловых,— они были смущены набегом сознательной энергии в их темную жизнь.
— А-яй! — протянул Григорий, качая головой.—'Вот так — химик! А про них говорят, что они отравляют народ! Да разве человек с такой рожей будет сразу — на вот, вот он я! Известка — разве это вредно? Лимонная кислота — что такое? Просто кислота и больше ничего! И главное — чистота везде, в воздухе, на полу, в лоханке... Ах, черти! Отравители, говорят... Этакой-то рубаха-парень, а? Рабочему, говорит, человеку в меру выпить всегда следует... слышь, Мотря? Ну-ка, нацеди мне рюмочку,— есть, что ли?
Она очень охотно налила ему полчашки водки из бутылки, неизвестно откуда взятой ею.
— Этот-то действительно хороший... располагающий к себе,— сказала она, улыбаясь при воспоминании о студенте.— А другие, прочие -кто их знает? Может, и впрямь наняты они...
— Да для чего наняты-то, и кем опять же? — воскликнул Григорий.
— Для людского истребления.., Говорят, что бедного люда очень много и вышло распоряжение — травить лишних,— сообщила Матрена,
- Кто это говорит?
— Все говорят. Стряпка от маляров говорила и другие многие...
— И дуры! Да разве это выгодно? Ты подумай: лечат! Это как понимать? Хоронят! Это разве не убыток? Тоже нужен гроб, могила и прочее такое... Все идет на счет казны... Ер-рунда! Ежели бы хотели сделать очистку и убавление людей, то взяли бы да и сослали их в Сибирь — там места про всех хватит! Или на необитаемые острова... И приказали бы там работать. Вот тебе и очистка, и очень даже выгодно... Потому что необитаемый остров никакого дохода не даст, ежели не засадить его людьми. А казне — доход первое дело, значит, морить людей да хоронить их на свой счет ей не рука... Поняла? И опять же студент... озорник он, это Точно, но он больше насчет бунта, а чтобы людей морить... не-ет, его для такой игры не купишь за все медные! Разве сразу не видно, что он к этому делу не способен? Рыло у него не того калибра...
Целый день они толковали о студенте и о всем, что он сообщил им. Вспоминали его смех, его лицо, нашли, что у него на кителе не хватало одной пуговицы, и едва не разругались из-за вопроса: «на какой стороне груди?» Матрена упорно утверждала, что на правой, ее муж говорил — на левой и уже дважды крепко ругнул ее, но, вовремя вспомнив, что, наливая водку в чашку, жена не подняла дно бутылки кверху, уступил ей. Потом решили с завтрашнего дня заняться введением у себя чистоты и снова, овеянные чем-то свежим, продолжали беседовать о студенте.
— Нет, какой ведь хлюст! — восхищался Григорий.— Пришел — точно десять лет знакомы... Обнюхал все, разъяснил и... больше ничего! Ни крика, ни шума, хотя ведь и он начальство тоже... Ах, раздуй его горой! Понимаешь, Матрена, тут, брат, есть о нас забота. Сразу видно... Желают нас сохранить в целости, не то что... Это все ерунда, насчет мора,— бабьи сказки! Живот, говорит, как действует?.. А ежели мор, то на кой ему черт действие живота знать? А как ловко разъяснил насчет этих... как их? Дьяволов, которые заползают в кишки, ну?
— Как-то вроде небылицы,— усмехнулась Матрёна.— Чай, это так только, для страха, чтобы насчёт чистоты старался народ...
— Ну, там кто их знает, может, и правда... от сырости черви ведь заводятся же. Ах ты, черт! Как этих козявок? Небылицы? Нет... На языке вертит слово, а не поймаю...
Они и когда спать легли, все еще говорили о бытии с тем наивным воодушевлением, с каким дети делятся между собой впервые пережитым, сильно поразившим их впечатлением. Так они и заснули среди разговора.
Поутру рано их разбудили. У кровати их стояла дородная стряпка маляров, и ее всегда красное, полное лицо против обыкновения было серо и вытянуто.
— Что вы прохлаждаетесь? — торопливо говори она, как-то особенно шлепая толстыми губами.— Холера-то ведь на дворе у нас.. Посетил господь! И она вдруг заплакала.
— Ах ты — врешь? — воскликнул Григорий.
— А я лоханку-то с вечера, не вынесла,— виновато сказала Матрена.
— Я, милые вы мои, хочу расчет взять. Уйду Уйду... в деревню,-— говорила стряпка.
— Кого забрало? — спросил Григорий, поднимаясь с постели.
— Гармониста! В ночь схватило... И схватило, сударики, прямо за живот, вроде как бы от мышьяка бывает...
— Гармонист? — бормотал Григорий. Ему не верилось. Такой веселый, удалой парень, вчера он прошёл по двору таким же павлином, как и всегда.— Пойду взгляну,— решил Орлов, недоверчиво усмехаясь. Обе женцины испуганно вскрикнули:
— Гриша, ведь зараза!
— Что ты, батюшка, куда ты?
Григорий крепко выругался, сунул ноги в опорки и, растрепанный, с расстегнутым воротом рубахи, пошел к двери. Жена схватила его сзади за плечо, он чувствовал, что рука ее дрожит, и вдруг озлился почему-то.
— В морду дам! Прочь! — рявкнул он и ушел, толкнув жену в грудь.
На дворе было тихо и пусто. Григорий, идя к двери гармониста, одновременно чувствовал озноб страха и острое удовольствие от того, что из всех обитателей дома один он смело идет к больному. Это удовольствие еще более усилилось, когда он заметил, что из окон второго этажа на него смотрят портные. Он даже засвистал, ухарски тряхнув головой. Но у двери в каморку гармониста его ждало маленькое разочарование в образе Сеньки Чижика.
Приотворив дверь, он сунул свой острый нос в образовавшуюся щель и, по своему обыкновению, наблюдал, увлеченный до такой степени, что обернулся только тогда, когда Орлов дернул его за ухо.
— Вот так скрючило его, дяденька Григорий,— шепотом заговорил он, подняв на Орлова свою чумазую мордочку, еще более обостренную переживаемым впечатлением.— И вроде как бы рассохся он,— как худая бочка,— ей-богу!
Орлов, охваченный зловонным воздухом, стоял и молча слушал Чижика, стараясь заглянуть одним глазом в щель непритворенной двери.
— Воды ему дать напиться, дяденька Григорий? — предложил Чижик.
Орлов взглянул на лицо мальчика, возбужденное почти до нервной дрожи, и сам почувствовал взрыв возбуждения.
— Тащи воды! — скомандовал он Чижику и, смело распахнув дверь, остановился на пороге, несколько подавшись назад.
Сквозь туман в глазах Григорий видел Кислякова: гармонист в своем парадном костюме лежал грудью на столе, крепко вцепившись в него руками, и его ноги в. лакированных сапогах вяло двигались по мокрому полу.
- Кто это? - спросил он сипло и апатично, точно
Голос его слинял.
Григорий оправился и, осторожно шагая по полу, пошел к нему, стараясь говорить бодро и даже шутливо.
— Я, брат, Митрий Павлов... А ты что это.— переложил, что ли, вчера? — Он внимательно, с боязнью и любопытством рассматривал Кислякова и не узнавал его. Лицо у гармониста все обострилось, скулы торчали двумя резкими узлами, глаза глубоко ввалились и, окруженные зеленоватыми пятнами, были странно неподвижны, мутны. Кожа на щеках такого цвета, какою она бывает у покойников в жаркое, летнее время; мертвое, страшное лицо, и только медленное движение челюстей доказывало, что оно еще живо. Неподвижные глаза Кислякова долго смотрели в лицо Григория, и этот взгляд наводил на него ужас. Зачем-то ощупывая свои бока руками, Орлов стоял шагах в трех от больного и чувствовал, что его точно кто-то схватил за горло сырой и холодной рукой, схватил и медленно душит. Ему захотелось скорее уйти из этой комнатки, прежде такой светлой и уютной, а теперь пропитанной удушающим запахом гнили и странным холодом.
— Ну...— начал было он, приготовляясь отступать. Но серое лицо гармониста странно задвигалось, губы, покрытые черным налетом, раскрылись, и он сказал своим беззвучным голосом:
— Это... я... умираю...
Неизъяснимое равнодушие трех его слов отдалось в голове и груди Орлова, как три тупых удара. С бессмысленной гримасой на лице он повернулся к двери, но навстречу ему влетел Чижик, с ведром в руке, запыхавшийся и весь в поту.
— Вода — из колодца от Спиридонова, — не давали, черти...
Он поставил ведро на пол, бросился куда-то в угол, снова явился и, подавая стакан Орлову, продолжал тараторить:
— У вас, говорят, холера... Я говорю, ну, так что! И у вас будет,— теперь уж она пойдет чесать, как в слободке... Дык — он меня как ахнет по башке!..
Орлов взял стакан, зачерпнул из ведра воды и одним глотком выпил ее. В ушах его звучали мертвые слова:
«Это... я... умираю...»
А Чижик вьюном вертелся около него, чувствуя себя как нельзя более в своей сфере.
— Дайте пить,— сказал гармонист, двигаясь по полу вместе со столом.
Чижик подскочил к нему и поднес к черным губам его стакан воды. Григорий, прислонясь к стене у двери, точно сквозь сон слушал, как больной громко втягивал в себя воду; потом услыхал предложение Чижика раздеть Кислякова и уложить его в постель, потом раздался голос стряпки маляров. Ее широкое лицо, с выражением страха и соболезнования, смотрело со двора в окно, и она говорила плаксивым тоном:
— Дать бы ему сажи голландской с ромом: на стакан чайный — сажи две ложки хлёбальных, да рому до краевА кто-то невидимый предложил деревянного масла с огуречным рассолом и царской водкой.
Орлов вдруг почувствовал, что тяжелая, гнетущая тьма внутри его освещается каким-то воспоминанием. Он крепко потер себе лоб, как бы желая усилить яркость этого света, и вдруг быстро вышел вон, перебежал двор и исчез на улице.
— Батюшки! Сапожника схватило! В больницу побежал,— крикливо плачущим голосом объяснила стряпка его бегство.
Матрена, стоявшая рядом с ней, посмотрела широко открытыми глазами и, побледнев, вся затряслась,
— Врешь ты,— хрипло сказала она, едва двигая белыми губами,— Григорий этой поганой болезнью не захворает,— не поддастся!
Но стряпка, горестно воя, уже исчезла куда-то, и через пять минут на улице около дома купца Петунникова глухо гудела кучка соседей и прохожих. На всех лицах чередовались одни и те же чувства: возбуждение, сменявшееся безнадежным унынием, и что-то злое, уступавшее иногда место деланной удали. Со двора к толпе и обратно то и дело летал Чижик, сверкая босыми ногами и сообщая ход событий в комнате гармониста.
Публика, тесно сбившись в кучу, наполняла пыльный и пахучий воздух улицы глухим гулом своего говора, а иногда сквозь него вырывалось крепкое ругательство, злое и бессмысленное,
— Смотрите — Орлов-то!
Орлов подъехал к воротам на козлах холщовой фуры, которой правил угрюмый человек, весь одет в белое. Он рявкнул глухим басом:
— Пошел с дороги!
И поехал прямо на людей.
Вид этой фуры и окрик ее возницы как бы при; вил повышенное настроение зрителей — все сразу потемнели, многие быстро ушли.
Вслед за фурой явился студент, знакомый Орлову. Фуражка у него съехала на затылок, по лбу струился пот, на нем была надета какая-то длинная мантия ослепительной белизны, и спереди на ее поде красовалась большая круглая дыра с рыжими краями, очевидно, только что прожженная чем-то.
— Ну, где больной? — громко спрашивал он, искоса посматривая на публику, собравшуюся в уголке у ворот,— люди встретили его недоброжелательно.
Кто-то громко сказал: . — Ишь ты, какой повар!
Другой голос тише и зловеще пообещал:
— Погоди, он те угостит! Нашелся, как всегда в толпе, шутник.
— Он те даст такой суп, что у тебя лопнет пуп. Раздался смех, невеселый, затемненный боязливым подозрением.
— Ведь вот сами-то они не боятся заразы,— как понимать? — многозначительно спросил человек с напряженным лицом и взглядом, полным сосредоточенной злобы.
Лица людей потемнели, говор стал глуше…
— Несут!
— Орлов-то! Ах, собака!
— Не боится?
— Ему что? Пьяница..
— Осторожней, осторожней, Орлов! Поднимайте выше ноги... так! Готово! Поезжай, Петр! — командовал студент.— Я скоро приеду. Ну-с, господин Орлов прошу вас помочь мне уничтожить здесь заразу... Кстати, на случай, вы выучитесь, как это делать... Согласны
— Могу,— сказал Орлов, оглядываясь вокруг чувствуя.прилив гордости.
— И я тоже могу,— заявил Чижик.
Он проводил печальную фуру за ворота и верну; как раз вовремя для того, чтобы предложить свои ; дуги. Студент через очки посмотрел на него.
— Ты кто такой есть, а?
— Из маляров,— в учениках...— объяснил Чижик,
— А холеры боишься?
— Я? — удивился Сенька. — Вота! Я — ничего не боюсь!
— Н-ну? Ловко! Так вот что, братцы.— Студент присел на бочку, лежавшую на земле, и, покачиваясь на ней, стал говорить о необходимости для Орлова и Чижика хорошенько вымыться.
К ним подошла Матрена, боязливо улыбаясь. За ней кухарка, вытиравшая мокрые глаза сальным передником. Через некоторое время осторожно, как кошки к воробьям, к этой группе подошло еще несколько человек. Около студента собрался тесный кружок человек в десять, и это воодушевило его. Стоя в центре людей, быстро жестикулируя, он, то вызывая улыбки на лицах, то сосредоточенное внимание, то острое недоверие и скептические смешки, начал нечто вроде лекции.
— Главное дело во всех болезнях — чистота тела и воздуха, которым вы дышите,— уверял он своих слушателей.
— О господи! — громко вздыхала стряпка маляров.— От нечаянной смерти Варваре-великомученице надо молиться...
— И в теле и в воздухе живут, однако тоже помирают,— заявил один из слушателей.
Орлов стоял рядом со своей женой и смотрел в лицо студента, о чем-то думая. Его дернули за рубаху.
— Дяденька Григорий! — шепнул Сенька Чижик, сверкая горящими, как угольки, глазами,— теперь вот помрет Митрий-то Павлов, родных у него нету... кому же гармоника достанется?
— Отстань, чертенок! — отмахнулся Орлов.
Сенька отошел в сторону и уставился в окно комнатки гармониста, ища в ней чего-то жадным взглядом.
— Известка, деготь,— громко перечислял студент,
Вечером этого, беспокойного дня, когда Орловы сели пить чай, Матрена с любопытством спросила у мужа:
— Ты давеча куда ходил со студентом-то?
Григории посмотрел ей в лицо затуманенными, чужими глазами, не отвечая.
Около полудня, кончив мыть комнату гармониста, Григорий ушел куда-то с санитаром, воротился часа в три задумчивый, молчаливый, лег на постель и вплоть до чая лежал кверху лицом, не вымолвив за все время ни слова, хотя жена много раз пыталась вызвать его на разговор. Он даже не обругал ее,— это было странно, непривычно ей и возбуждало ее.
- Инстинктом женщины, вся жизнь которой сосредоточилась на муже, она подозревала, что его охватило чем-то новым, ей было боязно и тем более страстно хотелось знать,— что с ним?
— Тебе, может, нездоровится, Гриша?
Григорий слил с блюдца в рот последний глоток чая, вытер рукой усы, не спеша подвинул жене пустой стакан и, нахмурив брови, заговорил:
— Ходил я со студентом в барак...
— В холерный? — воскликнула Матрена и тревожно, понизив голос, спросила: — Много там их?
— Пятьдесят три с нашим-то.., Некоторые поправляются... Ходят... Желтые, худые...
— Холерные? Чай — нет?.. Других каких-нибудь сунули туда для оправдания: вот-де, смотрите, вылечиваем!
— Ты дура! — решительно сказал Григорий и зло блеснул глазами.— Все вы тут дубье! Необразованность и глупость — больше ничего! Подохнешь с вами от тоски при вашем невежестве... Ничего вы не можете понимать,— он резко подвинул к себе вновь налитый стакан чаю и замолчал.
— Где это ты образовался так? — ехидно спросила Матрена и вздохнула.
Он промолчал, задумчивый, неприступно суровый. Потухавший самовар тянул пискливую мелодию, полную раздражающей скуки, в. окна со двора веяло запахом масляной краски, карболки и обеспокоенной помойной ямы. Полусумрак, писк самовара и запахи — все плотно сливалось одно с другим, черное жерло печи смотрело на супругов так, точно чувствовало себя призванным проглотить их при удобном случае. Супруги грызли сахар, стучали посудой, глотали чай. Матрена вздыхала, Григорий стукал пальцем по столу.
— Чистота невиданная! — вдруг с раздражением заговорил он.— Все служащие до последнего — в белом. Хворые то и дело в ванны лезут... Вином их поят,— два с полтиной бутылка! Кушанья... с одного запаха сыт будешь... Обращение со всеми — материнское... Н-да„. Извольте понять: живешь на земле, ни один черт даже и плюнуть на тебя не хочет, не то что зайти иногда и спросить — что, как, и вообще — какая жизнь? по душе она или по душу человеку? А начнешь умирать — не только не позволяют, но даже в изъян вводят себя. Бараки... вино... два с полтиной бутылка! Неужто нет у людей догадки? Ведь бараки и вино большущих денег стоят. Разве эти самые деньги нельзя на улучшение жизни употреблять,— каждый год по нескольку?
Жена не старалась понять его речей, ей достаточно было чувствовать, что они новы, и она безошибочно выводила отсюда: у Григория в душе творится что-то нехорошее для нее. Она скорее хотела узнать,— как это коснется ее? В этом желании была и боязнь, и надежда, и что-то враждебное мужу.
— Там, чай, уж побольше твоего знают,— сказали она, когда он кончил, и поджала губы.
Григорий повел плечом, искоса взглянул на нее и, помолчав, начал в тоне еще более повышенном:
— Знают, не знают — это их дело. Но ежели мне, не видав никакой жизни, помирать приходится, об этом я могу рассуждать. Я тебе вот что скажу: такого порядка я больше не хочу, сидеть, дожидаться, когда придет холера да меня скрючит, — не согласен. Не могу! Петр Иванович говорит: вали навстречу! Судьба против тебя, а ты против нее,— чья возьмет? Война. Больше никаких... Значит,— что теперь? А поступаю я служителем в барак — и все тут! Поняла? Прямо в - пасть влезу — глотай, а я буду ногами дрыгать!.. Двадцать рублей в месяц жалованья, да еще награду могут дать... Можно умереть?.. Это так, но здесь еще скорее сдохнешь.
Орлов стукнул кулаком по столу так, что вся посуда подпрыгнула.
Матрена в начале речи смотрела на мужа с выражением беспокойства и любопытства, а в конце ее уже враждебно прищурила глаза.
— Это студент тебе насоветовал? — сдержанно, спросила она, -
- У меня свой ум есть, — могу рассудить,—уклонился Григорий от прямого ответа.
— Ну, а как же со мной разделаться посоветовал он тебе? — продолжала Матрена.
— С тобой? — Григорий несколько смутился — он не успел подумать о жене. Конечно, можно бабу оставить на квартире, вообще это делается, но Матрену — опасно. За ней нужен глаз да глаз. Остановившись на этой мысли, Орлов хмуро продолжал: — Что же? Будешь тут жить... а я буду жалованье получать... н-да...
— Так,— спокойно сказала женщина и усмехнулась той многозначащей, женской улыбкой, которая сразу может вызвать у мужчины колющее сердце чувство ревности.
Орлов, нервозный и чуткий, ощутил это, но из самолюбия, не желая выдавать себя, бросил жене:
— Квак да хрюк — все твои речи!..— И' насторожился, ожидая,— что еще скажет она?
Она снова улыбнулась этой раздражающей улыбкой и промолчала.
— Ну, так как же? — спросил Григорий повышенным тоном.
— Что? — произнесла Матрена, равнодушно вытирая чашки.
— Ехидна! Не финти — пришибу! — вскипел Орлов.— Я, может, на смерть иду!
— Не я тебя посылаю, не ходи...
— Ты бы рада послать, я знаю! — иронически воскликнул Орлов.
Она молчала. Это бесило его, но Орлов сдержал привычное выражение чувства, сдержал под влиянием преехидной, как ему казалось, мысли, мелькнувшей у него в голове. Он улыбнулся злорадной улыбкой, говоря:
— Я знаю, тебе хочется, чтобы я провалился хоть в тартарары. Ну, еще посмотрим, чья возьмет... да! Я тоже могу сделать такой ход — ах ты мне!
Он вскочил из-за стола, схватил с окна картуз и ушел, оставив жену не удовлетворенной ее политикой, смущенной угрозами, с возрастающим чувством страха пред будущим. Она шептала:
— О господи! Царица небесная! Пресвятая богородица!
Она долго сидела за столом, пытаясь предположить, что сделает Григорий. Пред ней стояла вымытая посуда; на капитальную стену соседнего дома, против окон комнаты, заходящее солнце бросило красноватое пятно; отраженное белой стеной, оно проникло в комнату, и край стеклянной сахарницы, стоявшей пред Матреной, блестел. Наморщив лоб, она смотрела на этот слабый отблеск, пока не утомились глаза. Тогда она, убрав посуду, легла на кровать.
Григорий пришел, когда уже было совсем темно. Еще по его шагам на лестнице она догадалась, что муж в духе. Он выругал тьму в комнате, подошел к постели, сел на нее.
— Знаешь что? — усмехаясь, спросил Орлов. - Ну?
— И ты пойдешь на место!
— Куда? — дрогнувшим голосом спросила она.
— В один барак со мной! — торжественно объявил Орлов.
Она обняла его за шею и, крепко сжав руками, поцеловала в губы. Он-не того ждал и оттолкнул ее.
«Притворяется...— думал он,— ей, шельме, совсем не хочется вместе с ним. Притворяется, ехидна, за дурака считает мужа...»
— Чему рада? — грубо и подозрительно спросил он, чувствуя желание сбросить ее на пол.
— Так уж! — бойко ответила она.
— Финти! Знаю я тебя!
— Еруслан ты мой храбрый!
— Брось... а то смотри!
— Гришаня ты мой!
— Да ты что в самом деле?
Когда ее ласки укротили его несколько, он озабоченно спросил ее:
— А ты не боишься? . • .
— Чай, вместе будем,— просто ответила она. Ему приятно было слышать это. Он сказал ей:
— Молодчина!
И так ущипнул ее, что она взвизгнула.
Первый день дежурства Орловых совпал с очень сильным наплывом больных, и двум новичкам, привыкшим к своей медленно двигавшейся жизни, было жутко и тесно среди кипучей деятельности, охватившей их. Неловкие, не понимавшие приказаний, подавленные жуткими впечатлениями, они растерялись, и хотя пытались работать, но только мешали другим. Григорий несколько раз чувствовал, что заслуживает строгого окрика или выговора за свое неуменье, но, к великому его изумлению, на него не кричали.
Когда один из докторов, высокий черноусый человек с горбатым носом и большущей бородавкой над правой бровью, велел Григорию помочь одному из больных сесть в ванну, Григорий с таким усердием цапнул больного под мышки, что тот даже крякнул и сморщился.
— А ты, голубчик, не ломай его, он ж целиком, в Я ванну уберется...—серьезно сказал доктор.
Орлов сконфузился; больной же, сухой и длинный верзила, усмехнулся через силу и хрипло сказал:
— С нови... Непривычен.
Другой доктор, старик с острой седой бородой и с блестящими большими глазами, сказал Орловым, когда они пришли в барак, наставление, как обращаться с больными, что делать в том и другом случае, как брать больных, перенося их; в заключение спросил их, были ли они вчера в бане, и выдал им белые передники. Голос у этого доктора был мягкий, говорил он быстро; он очень понравился супругам. Вокруг них мелькали люди в белом, раздавались приказания, подхватываемые прислугой на лету, хрипели, охали и стонали больные, текла и плескалась вода, и все эти звуки плавали в воздухе, до того густо насыщенном острыми, неприятно щекочущими ноздри запахами, что казалось — каждое слово доктора, каждый вздох больного тоже пахнут, раздирая нос...
Сначала Орлов находил, что тут царит бесшабашный хаос, в котором ему ни за что не найти себе места, и что он задохнется, заболеет... Но прошло несколько часов, и, охваченный веянием повсюду рассеянной энергии, он насторожился, проникся желанием приспособиться к делу, чувствуя, что ему будет покойнее и легче, если он завертится вместе со всеми.
— Сулемы! — кричал доктор.
— Горячей воды! — командовал худенький студентик с красными опухшими веками.
— Вы — как вас? Орлов... трите-ка ему ноги!.. Вот так... понимаете?.. Та-ак, та-ак... Легче,— сдерете кожу! — показывал Григорию другой студент, длинноволосый и рябой.
— Еще больного привезли! — раздавалось сообщение.
— Орлов, тащите его.
Григорий усердствовал — потный, ошеломленный, с мутными глазами и с тяжелым туманом в голове. Норой чувство личного бытия в нем совершенно исчезало под давлением впечатлений, переживаемых им. Зеленые пятна под мутными глазами на землистых лицах, кости, точно обточенные болезнью, липкая, пахучая кожа, страшные судороги едва живых тел — все это сжимало сердце тоской, вызывало тошноту.
Несколько раз в коридоре барака он мельком видел жену; она похудела, и лицо у нее было серое и растерянное. Он охрипшим голосом спросил ее:
— Ну, что?
Она слабо улыбнулась в ответ ему и молча исчезла.
Григория кольнула совершенно непривычная ему мысль: а, пожалуй, он напрасно втиснул сюда, в такую пакостную работу, свою бабу! Захворает она.., И, встретив ее еще раз, он строго крикнул:
— Смотри, чаще руки-то мой,— берегись!
— А то что будет? — задорно спросила она, оскалив свои мелкие белые зубы.
Это разозлило его. Вот нашла место смешкам, дура! И до чего они подлы, эти бабы! Но сказать ей он ничего не успел: поймав его сердитый взгляд, Матрена быстро ушла в женское отделение.
А он через минуту уже нес знакомого полицейского в мертвецкую. Полицейский тихо покачивался на носилках, уставившись в ясное и жаркое небо стеклянными глазами из-под искривленных век. Григорий смотрел на него с тупым ужасом в сердце: третьего дня он этого полицейского видел на посту и даже ругнул его, проходя мимо,— у них были маленькие счеты между собой. А теперь вот этот человек, такой здоровяк и злючка, лежит мертвый, обезображенный, скорченный судорогами.
Орлов чувствовал, что это нехорошо,— зачем и на свет родиться, если можно в один день - от такой поганой болезни умереть? Он смотрел сверху вниз на полицейского и жалел его.
Но вдруг согнутая левая рука трупа медленно пошевелилась и выпрямилась, а левая сторона искривленного рта, раньше полуоткрытая, закрылась.
— Стой! Пронин...— захрипел Орлов, ставя носилки на землю.— Жив! — шепотом заявил он служителю, который нес с ним труп.
Тот обернулся, пристально взглянул на покойника и с сердцем сказал Орлову:
— Чего врешь? Али не понимаешь, что это он для гроба расправляется? Аида, неси!
— Да ведь шевелится,— трепеща от ужаса, протестовал Орлов.
— Неси знай, чудак человек! Что ты, слов не понимаешь? Говорю, выправляется,— ну, значит, шевелится. Эта необразованность твоя, смотри, до греха тебя может довести... Жив! Разве можно про мертвый труп говорить такие речи? Это, брат, бунт... Понимаешь? Молчи, никому ни слова насчет того, что они шевелятся,— они все так. А то свинья — борову, а боров — всему городу, ну и бунт — живых хоронят! Придет сюда народ и разнесет нас вдребезги. И тебе будет на калачи. Понял? Сваливай налево.
Спокойный голос служителя, его неторопливая походка действовали на Григория отрезвляюще.
— Ты, брат, только духом не падай— привыкнешь. Здесь хорошо. Харч, обращение и всякое другое — все в аккурате. Все, брат, мертвецами будем; это самое обыкновенное дело. А пока что,— живи знай, не робей только — главная причина! Водку пьешь?
— Пью,— сказал Орлов.
— Ну вот. Вон тут в ямке у меня бутылочка есть па всякий случай, айда-ка, проглотим несколько.
Они подошли к ямке за углом барака, выпили, и Пронин, налив на сахар мятных капель, подал его Орлову, со словами:
— Ешь, а то пахнуть водкой будешь. Здесь насчет водки — строго. Потому вредно пить ее!
— А ты привык тут? — спросил у него Григорий.
— Я — спервоначалу. При мне тут народу перемерло — сотни, прямо сказать. Житье здесь беспокойное, а — хорошее житье, ежели говорить правду. Божье дело. Вроде как на войне... ты про санитаров и сестер милосердия слыхал? Я в тифецкую кампанию насмотрелся на них. Под Ардаганом, под Карсом был. Ну, а это, брат, чище нас, солдат, люди. Мы воюем, ружье у нас есть, пули, штык; а они — безо всего под пулями, как в зеленом саду, гуляют. Наш, турка — берут и тащат на перевязочный. А вокруг них ж-жи! ти-ю! фить! Иногда ему, санитару-то, в затылок — чик! — и готово...
После этого разговора и здорового глотка водки Орлов несколько приободрился.
«Взялся за гуж, так не бай, что не дюж»,— усовещивал он себя, растирая ноги больного. За его спиной кто-то жалобно стонущим голосом просил:
— Пи-ить! Ой, голу-убчики-и! А кто-то гоготал:
— Оге-го-го! Погорячей!.. Го-го-сподин доктор, помогает! Вот вам Христос,— чувствую! Разрешите еще подлить кипяточку!
— Дайте вина! — кричал доктор Ващенко.
Орлов работал и видел, что, в сущности, все это совсем уж не так погано и страшно, как казалось ему недавно, и что тут — не хаос, а правильно действует большая, разумная сила. Но, вспоминая о полицейском, он все-таки вздрагивал и искоса посматривал в окно барака на двор. Он верил, что полицейский мертв, но было что-то неустойчивое в этой .вере. А вдруг выскочит и крикнет? И ему вспомнилось, как кто-то рассказывал: однажды холерные мертвецы выскочили из гробов и разбежались.
Он вспоминал о жене: каково ей? Иногда к этому примешивалось мимолетное желание улучить минутку и посмотреть на Матрену. Но вслед за этим Орлов как бы конфузился своего желания и восклицал про себя:
«Повертись-ка вот атак-то, толстомясая! Небойсь подсохнешь... Лишишься своих намерениев...»
Он всегда подозревал, что у жены его имеются в душе намерения, оскорбительные для него как мужа, а иногда, восходя в своих подозрениях до некоторого объективизма, даже признавал, что эти намерения , имеют основание. Жизнь у нее желтенькая, от такой жизни всякая дрянь в голову полезет. Этот объективизм обыкновенно перерождал, на время, его подозрения в уверенность. Потом он спрашивал себя: а зачем ему надо было лезть из своего подвала в этот котел кипящий? И недоумевал. Но все эти думы вращались где-то глубоко в нем, они были как бы отгорожены от прямого влияния на его работу тем напряженным вниманием, с которым он относился к действиям врачебного персонала. Он никогда не видал, чтоб в каком-нибудь труде люди убивались так, как они убиваются тут, и не раз подумал, глядя на утомленные лица докторов и студентов, что все эти люди воистину не даром деньги получают!
Сменясь с дежурства, усталый, Орлов вышел на двор барака и прилег у стены его под окном аптеки. В голове у него шумело, под ложечкой сосало, ноги болели ноющей болью. Ни о чем не думалось и ничего не хотелось, он вытянулся на дерне, посмотрел в небо, где стояли пышные облака, богато украшенные красками заката, и уснул как убитый.
Приснилось ему, что будто бы он с женой в гостях у доктора в громадной комнате, уставленной по стенам венскими стульями. На стульях сидят все больные из барака. Доктор с Матреной ходят «русскую» среди зала, а он сам играет на гармонике и хохочет, потому что длинные ноги доктора совсем не : гнутся, и доктор, важный, надутый, ходит по залу за Матреной — точно цапля по болоту. И все больные тоже хохочут, раскачиваясь на стульях.
Вдруг в дверях является полицейский.
— Ага! — мрачно и грозно кричит он.— Ты, Гришка, думал, что я умер? На гармонике играешь, а меня в мертвецкую стащил! Ну-ка, пойдем со мной! Вставай!
Охваченный дрожью, облитый потом, Орлов быстро поднялся и сел на земле. Против него сидел на корточках доктор Ващенко и укоризненно говорил ему:
— Какой же ты, друже, санитар, если спишь на земле, да еще и брюхом на нее лег, а? А ну ты простудишь себе брюхо,— ведь сляжешь на койку, да еще, чего доброго, и помрешь... Это, друже, не годится,— для спанья у тебя есть место в бараке. Тебе не сказали про это? Да ты и потный, и знобит тебя, Пука, иди, я тебе кое-чего дам.
— Я с устатка,— пробормотал Орлов.
— Тем хуже. Надо беречь себя,— время опасное, а ты человек нужный..,
Орлов молча прошел за доктором по коридору барака, молча выпил какое-то лекарство из одной рюмки, выпил еще из другой, сморщился и плюнул.
— Ну, а теперь иди спи! — И доктор начал переставлять по полу коридора свои длинные, тонкие ноги,
Орлов посмотрел ему вслед и вдруг, широко улыбнувшись, побежал за ним.
— Покорно благодарю, доктор!
— За что? — остановился тот.
— За заботу. Теперь я буду стараться для вас во всю силу! Потому приятно мне ваше беспокойство, и....что я нужный человек., и вообще по-к-корнейше благодарен!
Доктор пристально и с удивлением смотрел на взволнованное какой-то радостью лицо барачного служителя и тоже улыбнулся.
— Чудачина ты! А впрочем, ничего,— это все славно у тебя выходит, искренне! Валяй, старайся вовсю; это не для меня будет, а для больных. Надо нам человека от болезни отбить, вырвать его из ее лап — понимаешь? Ну, вот и давай стараться во всю силу победить болезнь. А пока — спи иди!
Вскоре Орлов лежал на койке и засыпал с приятным ощущением ласкающей теплоты в животе. Ему было радостно, и он был горд своим таким простым разговором с доктором.
Заснул он, сожалея, что жена не слыхала этого разговора. Рассказать ей завтра… Не поверит, чертова перечница,

— Чай пить иди, Гриша,— разбудила его поутру жена.
Он приподнял голову и посмотрел на нее. Она улыбалась ему. Гладко причесанная, в своем белом балахоне, она была такая чистенькая, свежая.
Ему было приятно видеть ее такой, и в то же время он подумал, что ведь и другие мужчины в бараке ее видят такой же.
— Это какой же чай пить? У меня свой чай есть,— куда мне идти? — хмуро сказал он.
— А ты иди со мной попей,— предложила она, . глядя на него ласкающими глазами.
Григорий отвел свои глаза в сторону и сказал, что придет.
Она ушла, а он снова лег на койку и задумался.
«Ишь ты какая! Чай пить зовет, ласковая... Похудела, однако же, за день-то». Ему стало жалко ее и захотелось сделать для жены приятное.. Купить к чаю чего-нибудь сладкого, что ли? Но, умываясь, он уже отбросил эту мысль, — зачем бабу баловать? Живет и так!
Чай пили в маленькой светлой каморке с двумя окнами, выходившими в поле, залитое золотистым сиянием утреннего солнца. На дерне, под окнами, еще . блестела роса, вдали, на горизонте, в туманно-розовой дымке утра, стояли деревья почтового тракта. Небо было чисто, с поля веяло в окна запахом сырой травы и земли.
Стол стоял в простенке между окон, за ним сидело трое: Григорий и Матрена с товаркой — пожилой, высокой и худой женщиной с рябым лицом и добрыми серыми глазами. Звали ее Фелицата Егоровна, она была девицей, дочерью коллежского асессора, и не могла пить чай на воде из больничного куба, а всегда кипятила самовар свой собственный. Объявив все это Орлову надорванным голосом, она гостеприимно предложила ему сесть под окном и дышать вволю «настоящим небесным воздухом», а затем куда-то исчезла.
— Что, устала вчера? — спросил Орлов у жены.
— Просто страсть как! — живо ответила Матрена.— Ног под собой не слышу, головонька кружится, слов не понимаю, того и гляди, пластом лягу. Еле-еле до смены дотянула... Все молилась, — помоги, господи, думаю..
— А боишься?
— Покойников — боюсь. Ты знаешь,— она наклонилась к мужу и со страхом шепнула ему,—-.они после смерти шевелятся — ей-богу!
— Это я ви-идал! — скептически усмехнулся Григорий.— Мне вчера Назаров-полицейский и после смерти своей чуть-чуть плюху не влепил. Несу я его в мертвецкую, а он ка-ак размахнется левой рукой... я едва увернулся... вот как! — Он приврал немного, но это вышло само собой, помимо его желания.
Очень уж ему нравилось чаепитие в светлой, чистой комнате с окнами в безграничный простор зеленого поля и голубого неба. И еще что-то ему нравилось — не то жена, не то он сам. В конце концов ему хотелось показать себя с самой лучшей стороны, быть героем наступающего дня.
— Примусь я тут работать — даже небу жарко станет, вот как! Потому есть причина у меня на это. Во-первых, люди здесь, я тебе скажу,— не существующие на земле!
Он рассказал свой разговор с доктором, и, так как ; он снова, незаметно для себя, несколько приврал,— это обстоятельство еще более усилило его настроение.
— Во-вторых,— работа сама! Это, брат, великое дело, вроде войны, например. Холера и люди — кто кого? Тут ум требуется и чтобы все было в аккурате.
Что такое холера? Это надо понять, и валяй ее тем, что она не терпит! Мне доктор Ващенко говорит: «Ты, говорит, Орлов, человек в этом деле нужный! Не робей, говорит, и гони ее из ног в брюхо больного, а там, говорит, я ее кисленьким и прищемлю. Тут ей и конец, а человек-то ожил и весь век нас с тобой благодарить должен, потому кто его у смерти отнял? Мы!» Орлов гордо выпятил грудь, глядя на жену возбужденными глазами.
Она задумчиво улыбалась ему в лицо, он был красив и очень походил теперь на того Гришу, каким она видела его когда-то давно, еще до свадьбы.
— У нас в отделении тоже все такие работящие и добрые. Докторша то-олстая, в очках. Хорошие люди, говорят с тобой таково просто, и все у них понимаешь.
— Так ты, значит, ничего, довольна? — спросил Григорий, несколько остыв от возбуждения.
— Я-то? Господи, ты посуди: я получаю двенадцать рублей, да ты двадцать — тридцать два рубля в месяц! На готовом па всем! Это, ежели до зимы дворовать будут люди, сколько мы накопим?.. А там, бог даст, и поднимемся из подвала-то...
— Н-да, это тоже важная статья...— задумчиво сказал Орлов и, помолчав, воскликнул с пафосом надежды, ударив жену по плечу: — Эх, Матренка, али нам солнце не улыбнется? Не робей знай!
Она вся загорелась.
— Только бы ты стерпел...
— А про это — молчок! По коже — шило, по жизни — рыло... Иная жизнь, иное и поведенье мое будет,
— Господи,, кабы это случилось! — глубоко вздохнула женщина.
— Ну и цыц!
— Гришенька!
Они расстались с какими-то новыми чувствами друг к другу, воодушевленные надеждами, готовые работать до изнеможения, бодрые, веселые.
Прошло дня три-четыре, и Орлов заслужил несколько лестных отзывов о себе, как о сметливом и расторопном малом, и вместе с этим заметил, что Пронин и другие служители в бараке стали относиться к нему с завистью, с желанием насолить. Он насторожился, в нем тоже возникла злоба против толсторожего Пронина, с которым он не прочь был вести дружбу и беседовать «по душе». В то же время ему делалось как-то горько при виде явного желания товарищей по работе нанести ему какой-либо вред.
«Эх, злыдари!» — восклицал он про себя и тихонько поскрипывал зубами, стараясь не упустить удобного случая заплатить врагам «за лычко — ремешком». Невольно мысль его останавливалась на жене — с той можно говорить про все, она его успехам завидовать не будет и, как Пронин, карболкой сапог ему не сожжет.
Все дни работы были такие же бурные и кипучие, как первый, но Григорий уже не так уставал, ибо тратил свою энергию с каждым днем более сознательно. Он научился распознавать запахи лекарств и, выделив из них запах эфира, потихоньку, когда удавалось, с наслаждением нюхал его, заметив, что вдыхание эфира действует почти так же приятно, как добрая рюмка :водки. С полуслова понимая приказания медицинского персонала, всегда добрый и разговорчивый, умевший развлекать больных, он все более и более нравился докторам и студентам, и вот, под влиянием совокупности всех впечатлений новой формы бытия, у него образовалось странное, повышенное настроение. Он чувствовал себя человеком особых свойств. И в нем забилось желание сделать что-то такое, что , обратило бы на него внимание всех, всех поразило бы, '; Это было своеобразное честолюбие существа, которое вдруг сознало себя человеком и, еще не уверенное в этом новом для него факте, хотело подтвердить его чем-либо- для себя и других; это было честолюбие, постепенно перерождавшееся в жажду бескорыстного подвига.
Из такого побуждения Орлов совершал разные рискованные вещи, вроде того, что единолично, не ожидая помощи товарищей и надрываясь, тащил коренастого больного с койки в ванну, ухаживал за самыми грязными больными, относился с каким-то ухарством к возможности заражения, а к мертвым — с простотой, порою переходившей в цинизм. Но все это не удовлетворяло его: ему хотелось чего-то более крупного, это желание все разгоралось в нем, мучило его и наконец доводило до тоски. Тогда он изливал душу жене,— потому что больше было некому.
Однажды вечером, сменившись с дежурства, попив |чаю, супруги вышли в поле. Барак стоял далеко за городом, среди длинной, зеленой равнины, с одной стороны ограниченной темной полосой леса, с другой — линией городских зданий; на севере поле уходило вдаль и там, зеленое, сливалось с мутно-голубым горизонтом; на юге его обрезывал крутой обрыв к реке, а по обрыву шел тракт и стояли на равном расстоянии друг от друга старые, ветвистые деревья. Заходило солнце, кресты городских церквей, возвышаясь над темной зеленью садов, пылали в небе, отражая снопы золотых лучей, на стеклах окон крайних домов города тоже отражалось красное пламя заката. Где-то играла музыка; из оврага, густо поросшего ельником, веяло смолистым запахом; лес расстилал в воздухе свой сложный, сочный аромат; легкие душистые волны теплого ветра ласково плыли к городу; в поле, пустынном и широком, было так славно, тихо и сладко-печально.
Орловы шли по траве молча, с удовольствием вдыхая чистый воздух вместо барачных запахов.
— Где это музыка играет, в городе или в лагерях? — тихонько спросила Матрена у задумавшегося мужа.
Она не любила видеть его думающим —он казался чужим ей и далеким от нее в эти минуты. Последнее время им и так мало приходится бывать вместе, и тем более она дорожила этими моментами.
— Музыка?—переспросил Григорий, точно освобождаясь от дремы.— А черт с ней, с этой музыкой! Ты бы послушала, какая в душе у меня музыка... вот это так!
— А что? — тревожно взглянув ему в глаза, спросила она.
— А я — не знаю что... Горит у меня душа... Хочется ей простора... чтобы мог я развернуться во всю мою силу... Эхма! силу я в себе чувствую — необоримую! То есть если б эта, например, холера да преобразилась в человека,— в богатыря... хоть в -самого Илью Муромца,— сцепился бы я с ней! Иди на смертный бой! Ты сила, и я, Орлов, сила,— ну, кто кого? Придушил бы я ее и сам бы лег... Крест надо мной в поле и надпись: «Григорий Андреев Орлов... Освободил Россию от холеры». Больше ничего не надо...
Он говорил, и лицо его горело, а глаза сверкали.
— Силач ты мой! — ласково шепнула, Матрена, прижимаясь к нему боком.
— Понимаешь... на сто ножей бросился бы я... но чтобы с пользой! Чтоб от этого облегчение вышло жизни. Потому — вижу я людей: доктор Ващенко, студент Хохряков — работают они, даже удивление! Им бы давно надо умереть с устатка... Из-за денег, думаешь? Из-за денег так работать нельзя! У доктора — слава те господи! — есть-таки кое-что и еще немножко... А старик захворал прошлый раз, так Ващенко за него четверо суток отбарабанил, даже домой не съездил за все время... Деньги тут ни при чем; тут жалость — причина. Жалко им людей — и не жалеют себя... Ради кого, спроси? Ради всякого... Ради Мишки Усова... Мишке место в каторге, потому — всякий знает, что Мишка вор, а может, хуже... Мишку лечат... Рады, когда он с койки встал, смеются... Вот и я хочу эту самую радость испытать... и чтобы было много ее — задохнуться бы мне в ней! Потому что смотреть на них, как они смеются от своей радости,— заноза мне. Взною весь и загорюсь. Эх ты... черт! Орлов глубоко задумался.
Матрена молчала, но сердце у нее билось тревожно — ее пугало возбуждение мужа, в словах его она ясно чувствовала великую страсть его желания, непонятного ей, потому что она и не пыталась понять его. Ей был дорог и нужен муж, а не герой.
Подошли к краю оврага и сели рядом друг с другом. Снизу на них смотрели кудрявые вершины молоденьких березок, на дне оврага лежала синеватая мгла, оттуда несло сыростью, гниющими листьями, хвоей. Порой тихо проносился ветер, ветки берез колыхались, колыхались и маленькие ели,— весь овраг наполнялся трепетным, боязливым шепотом, казалось, кто-то, нежно любимый и оберегаемый деревьями, заснул в овраге под их сенью и они чуть-чуть перешептываются, боясь разбудить его. В городе вспыхивали огни, выделяясь на темном фоне садов, как цветы. Орловы сидели молча,— он задумчиво барабанил пальцами по своему колену, она поглядывала на него, тихонько вздыхая.
И вдруг, охватив его шею руками, положила. на грудь ему голову, шепотом говоря:
— Голубчик ты мой, Гриша! Милый ты ,мой! Какой ты опять хороший ко мне стал, удалой ты мой! Ведь будто тогда... после свадьбы... живем мы с тобой.., ни слова обидного ты мне не скажешь, разговоры все со мной говоришь, душу открываешь... не зыкаешь на меня.
— А ты соскучилась об этом? Я тебя поколочу, если хочешь,— ласково пошутил Григорий, ощущая в душе прилив нежности и жалости к жене.
Он стал рукой тихо гладить ей голову, и ему нравилась эта ласка,— такая отеческая — ласка ребенку. Матрена в самом деле похожа была на ребенка: она взобралась к нему на колени и сжалась у него на груди в маленький, мягкий и теплый комок.
— Милый мой! — шептала она.
Он глубоко вздохнул, и на язык ему сами собою потекли новые для него и жены его слова.
— Эх ты, кошечка! Видишь, как-никак, а нет друга ближе мужа. А ты все в сторону норовишь... Ведь ежели я иной раз обижал тебя — от тоски это! Жили в яме... Свету не видели, людей не знали. Выбрался из ямы и прозрел,— а до этого слепой был. Понимаю теперь, что жена как-никак первый в жизни друг. Потому люди — змеи, ежели правду сказать... Всё язву желают другому нанести... К примеру — Пронин, Васюков... Э, ну их к... Молчок, Мотря! Выправимся, не робей... Выйдем в люди и заживем с понятием... Ну? Чего ты, дуреха ты моя?
Она плакала сладкими слезами счастья и на вопрос его ответила поцелуями.
— Единственная- ты моя! — шептал он и тоже целовал ее.
Оба они стирали поцелуями слезы друг друга и оба чувствовали их солоноватый вкус. И долго еще говорил Орлов новыми для него словами.
Уже совсем стемнело. Небо, пышно расцвеченное бесчисленными роями звезд, смотрело на землю с торжественной грустью, в поле было тихо, точно в небе,
У них вошло в привычку пить чай вместе. На другое утро, после разговора в поле, Орлов явился в комнату жены чем-то сконфуженный и хмурый. Филицата захворала, Матрена была одна в комнате и встретила мужа с сияющим лицом, но тотчас же потемнела и тревожно спросила у него:
— Что ты такой? Нездоровится?
— Нет, ничего,— сухо ответил он, садясь на стул. — А что же? — добивалась Матрена, — Не спалось. Все думал. Раскудахтались мы с тобой вчера, смякли... мне теперь стыдно себя... Ни к чему все это. Ваша сестра, в таких разах, норовит человека в руки взять... н-да... Только ты про это не мечтай — не удастся... Меня ты не обойдешь, я тебе не поддамся. Так и знай!
Он сказал все это очень внушительно, но на жену не смотрел. Матрена все время не. отводила глаз от его лица, и губы ее странно искривились.
— Что же, ты каешься в том, что вчера таким мне близким был? — тихо спросила она.— Каешься, что целовал да ласкал меня? Это, что ли? Обидно мне это слышать... очень горько, рвешь ты мне сердце такими речами. Что тебе надо? Скучно тебе со мной,— не люба я тебе, или .что?
Она смотрела на него подозрительно, и в тоне ее звучали и горечь и вызов мужу.
- Н-нет, — смущенно сказал Григорий,— я вообще... Жили мы с тобой... знаешь сама; что за жизнь! Вспоминать тошно. А вот теперь поднялись... и боязно чего-то. Все так скоро переменилось... И я сам себе как чужой, и ты другая будто бы. Это что такое? И что за этим будет?
- Что бог даст, Гриша! — серьезно сказала Матрена.— Ты только не кайся в том, что хорош вчера был.
— Ладно, брось...— все так же смущенно остановил ее Григорий.— Я, видишь ли, думаю, что все-таки ничего не выйдет у нас. И прежняя жизнь наша не цветиста и теперешняя мне не по душе. И хоть не пью я, не дерусь с тобой, не ругаюсь…
Матрена судорожно засмеялась.
— Некогда тебе теперь заниматься-то всем этим,
— Напиться я всегда бы нашел время,— улыбнулся Орлов.— Не тянет,— вот диво! А потом мне вообще как-то... не то совестно чего-то, не то боязно...— Он тряхнул головой и задумался.
— Господь тебя знает, что с тобой,— тяжело вздохнув, сказала Матрена.— Житье хорошее, хоть работы и много; доктора тебя любят, сам ты в аккурате себя держишь, — уж я не знаю что? Беспокойный ты очень. 1
— Это верно, беспокойный... Вот я думал ночью: «Петр Иванович говорит: все люди равны друг другу, а я разве не человек, как все? Но, однако, доктор Ващенко получше меня, и Петр Иванович получше, и многие другие... Значит, они мне не ровня и я им не ровня, я это чувствую. Они вылечили Мишку Усова и рады... А я этого не понимаю. И вообще чему радоваться, коли человек выздоровел? Жизнь у него хуже холерной судороги, ежели говорить по правде. Они понимают это, а рады... И я тоже хотел бы порадоваться, как они, а не могу... Потому что — чему же радоваться, опять-таки?»
— А они жалеют людей,— возразила Матрена.— У нас тоже... начнет поправляться больная, так, господи, что делается! А которая бедная идет на выписку, так ей и советов, и денег, и лекарств надают... Даже слеза меня прошибает... добрые люди!
— Вот ты говоришь — слеза... А -меня удивление берет... Больше ничего.— Орлов повел плечами и потер себе голову, недоумевающе поглядев на жену.
У нее откуда-то явилось красноречие, и она с усердием начала доказывать мужу, что люди достойны жалости. Наклонясь к нему, глядя в лицо его ласкающими глазами, она долго говорила ему про людей и тяжесть жизни, а он смотрел на нее и думал: «Ишь как говорит! Откуда у нее слова?»
— Ведь и сам ты жалостливый — говоришь, удушил бы холеру, ежели бы сила. А для чего? Тебе от того; что она явилась, даже лучше жить стало.
Орлов вдруг расхохотался.
— А ведь верно! И впрямь лучше! Ах ты, дуй ее горой! Люди мрут, а мне от этого жить лучше, а?.. Вот так жизнь! Тьфу!
Он встал и, смеясь, ушел на дежурство. Когда он шел по коридору, у него вдруг явилось сожаление о том, что кроме него, никто не слышал речей Матрены, «Ловко говорила! Баба, баба, а тоже понимает кое-что». И, охваченный приятным чувством, он вошел в свое отделение навстречу хрипам и стонам больных.
Матрена, в свою очередь, всячески старалась расширить свое возрастающее значение в жизни мужа. Трудовая, бойкая жизнь сильно приподняла ее самооценку. Она не думала, не рассуждала, но, вспоминая свою прежнюю жизнь в подвале, в тесном кругу забот о муже и хозяйстве, невольно сравнивала прошлое с настоящим, и мрачные картины подвального существования постепенно отходили все далее и далее от нее. Барачное начальство полюбило ее за сметливость и уменье работать, все относились к ней ласково, в ней видели человека, это было ново для нее, оживляло ее...
Однажды, во время ночного дежурства, толстая докторша ,начала расспрашивать ее об ее жизни, и Матрена, охотно и открыто рассказывая ей про свою жизнь, вдруг замолчала, улыбаясь.
— Ты что смеешься? — спросила докторша.
— Да так... очень уж плохо жила я... и ведь, поверите ли, милая моя барыня,— не понимала я этого, Я вот до сего часу не понимала, как плохо.
После этого смотра прошлому в душе Орловой родилось странное чувство к мужу,— она все так же любила его, как и раньше, — слепой любовью самки, но ей стало казаться, как будто Григорий — должник ее. Порой она, говоря с ним, принимала тон покровительственный, ибо он часто возбуждал в ней жалость своими беспокойными речами. Но все-таки иногда ее охватывало сомнение в возможности тихой и мирной жизни с мужем, хотя она верила, что Григорий остепенится и погаснет в нем его тоска.
Роковым образом они должны были сблизиться друг с другом, и — оба молодые, трудоспособные, сильные — зажили бы серой жизнью полусытой бедности, кулацкой жизнью, всецело поглощенной погоней за грошом, но от этого конца их спасло то, что Гришка называл своим «беспокойством в сердце» и что не могло помириться с буднями.
Утром хмурого сентябрьского дня на двор барака въехала фура, и Пронин вынул из нее маленького мальчика, перепачканного красками, костлявого, желтого, едва дышавшего.
— Опять из дома Петунникова, с Мокрой улицы, сообщил возница на вопрос, откуда больной.
— Чижик! — огорченно вскричал Орлов,— ах ты, Я господи! Сенька! Чиж! Ты меня узнаешь?
— У... узнал,—с усилием сказал Чижик, лежа на носилках и медленно заводя глаза под лоб, чтобы видеть Орлова, который шел у него в головах и склонился над ним.
— Ах ты,— веселая птица! Как же это ты сбрендил? — спрашивал Орлов. Он был странно встревожен видом этого мальчугана, измученного болезнью.
Мальчишку-то за что? — воплотил он в один вопрос свои ощущения, печально качнув головой. Чижик молчал и пожимался.
— Холодно,— сказал он, когда, положив на койку, стали снимать с него прокрашенные всеми красками лохмотья.
- А вот мы тебя сейчас в горячую воду пустим,— обещал Орлов.— И вылечим.
Чижик потряс головенкой и зашептал:
— Не вылечишь... Дяденька Григорий... наклонись-ка... ухом. Гармонику-то я стащил»... Она — в дровянике... третьего дня в первый раз тронул после того, как украл. А-ах какая! Спрятал ее, а тут и брюхо заболело—Вот... Значит, за грех это... Она под лестницей на стенке висит... дровами я ее заложил... Вот... Ты, дяденька Григорий, отдай ее... У гармониста сестра есть... Спрашивала... Отда-ай!..— Он застонал и начал корчиться в судорогах.
С ним сделали все, что могли, но истощенное, худое тельце некрепко держало в себе жизнь, и вечером Орлов нес его на носилках в мертвецкую. Нес и чувствовал себя так, точно его обидели.
В мертвецкой Орлов попробовал расправить тело Чижика, это ему не удалось. Орлов ушел убитый, хмурый, унося с собой образ изувеченного страшною болезнью веселого мальчика.
Его охватило расслабляющее сознание своего бессилия перед смертью. Сколько он хлопотал около Чижика, как ревностно трудились над ним доктора — умер мальчик. Обидно... Вот и его, Орлова, схватит однажды, скрючит, и кончено. Ему стало страшно, его охватило одиночество. Поговорить бы с умным человеком насчет всего этого! Он не раз пробовал завести разговор с кем-либо из студентов, но никто не имел времени для философии. Приходилось идти к жене и говорить с ней. Он пошел, хмурый и печальный.
Она мылась в углу комнаты, но самовар уже стоял на столе, наполняя воздух паром и шипением.
Григорий молча сел, глядя на голые, круглые плечи жены. Самовар бурлил, плескалась вода, Матрена фыркала, по коридору взад и вперед быстро бегали служители, Орлов по походке старался определить, кто _ идет.
Вдруг ему представилось, что плечи Матрены так же холодны и покрыты таким же липким потом, как у Чижика, когда тот корчился в судорогах на больничной койке. Он вздрогнул и глухо сказал:
— Умер Сенька-то...
— Умер?! Царство небесное новопреставленному отроку Семену!—молитвенно сказала Матрена и вслед за тем начала свирепо плеваться — мыло попал в рот,
— Жалко мне его,— вздохнул Григорий, озорник больно был.
— Умер и — шабаш! Не твое теперь дело, каков он был.., А что умер — это жалко. Бойкий был. Гармонику... Гм! Ловкий мальчонка... Я иной раз смотрел на него и думал: взять его к себе вроде как в ученики.
Сирота... привык бы и стал заместо сына нам... Здоровенная ты, а не родишь.., Родила один раз, да и кончено. Эх ты! Были бы у нас пискуны этакие, глядишь, не так скучно жилось бы нам... А то вот живи, работай... А для чего? Для пропитания своего и твоего... А куда мы... куда нам пропитание? Чтобы работать... Колесо бессмысленное выходит... А ежели были бы дети — другой разговор... Н-да...
Он говорил, низко опустив голову, тоном грусти и недовольства. Матрена стояла перед ним и слушала, постепенно бледнея.
— Я здоровый, ты здоровая, а детей нет... Почему?. Н-да„. Думаешь, думаешь этак-то и... запьешь.
— Врешь! — твердо и громко сказала Матрена.— Врешь ты! Не смей ты мне этих подлых твоих слов говорить... слышишь? Не смей! Пьешь ты — так себе, - Я из баловства, потому что сдержать себя не можешь, а Я бездетство мое ни при чем тут; врешь!
Григорий был ошеломлен. Он откинулся на спинку Я стула, взглянул на жену и не узнал ее. Никогда раньше он не видал ее такою разъяренной, никогда не смотрела она на него такими безжалостно злыми глазами и не говорила с такой силой.
— Ну, ну?! — вызывающе произнес Григорий, вцепившись руками в сиденье стула.— Ну-ка, говори еще.
— И скажу! Не сказала бы, но укора твоего такого не могу снести! Не рожу я тебе? И не буду! Не могу уж... Не рожу!..— рыдание послышалось в ее крике.
— Не ори,— предупредил ее муж.
— Почему не рожу, а? Ну-ка вспомни, сколько ты меня бил? Сколько пинков в бока мне насыпал? Сосчитай-ка! Как ты мучил, истязал меня? Знаешь ли ты, сколько крови из меня лилось после мучительства твоего? По шею рубаха-то в крови бывала! Вот почему не рожу, муж милый! Как же ты можешь упреки мне делать за это, а? Как же харе твоей не совестно смотреть-то на меня?.. Ведь убивец ты! Понимаешь ли — убивец! Убивал ты, сам убивал деток-то своих! а теперь меня упрекаешь за то, что не рожу... Все я от тебя сносила, все я тебе прощала, — этаких слов вовеки не прощу! Умирать буду — вспомню! Неужто ты не понимаешь, что сам виноват, что извел ты меня? Неужто я не как все женщины — не хочу детей! Многие ночи я, не спамши, господа бога молила сохранить дитя в утробе моей от тебя, убивца... Вижу( дитя чужое — горечью захлебываюсь от зависти да, жалости к себе... Мне бы... Царица небесная!.. Семку, этого... тихонько ласкала... Что я? Господи! Бесплодная...
Она стала задыхаться. Слова прыгали из ее рта без смысла и связи. Лицо у нее было в пятнах, она дрожала и царапала себе шею,— в горле ее клокотали рыдания. Крепко держась за стул, Григорий, бледный, подавленный, сидел против нее и широко раскрытыми глазами смотрел на эту, чужую ему женщину. И боялся ее — боялся, что она вцепится ему в горло и задушит его. Именно это обещали, ему ее страшные, горящие злобой глаза. Она была теперь вдвое сильнее его, он это чувствовал и трусил; не мог встать и ударить ее, как сделал бы, если бы не понимал, что она переродилась, впитав великую силу откуда-то.
— Душу ты мне задел... Велик твой грех передо мной! Терпела я, молчала, люблю тебя потому что — но не могу я попрека такого снести!.. Сил уж нет... Богоданный ты мой! будь ты за слова твои трижды проклят...
— Молчать! — рявкнул Гришка, оскалив зубы. — Вы, скандалисты! Забыли, где вы?
У Григория был туман в глазах. Не видя, кто стоит в двери, выругался скверными словами, оттолкнул человека в сторону и убежал в поле. А Матрена, постояв среди комнаты с минуту, шатаясь, точно слепая, протянув руки вперед, подошла к койке и со стоном свалилась на нее.
Темнело, в окна комнаты с неба, из сизых рваных. туч, заглядывала любопытно золотистая луна. Но вскоре по стеклам окон и стене барака зашуршал мелкий частый дождь — предвестник бесконечных, наводящих тоску дождей осени.
Маятник часов равномерно отбивал секунды, неустанно били в стекла капли дождя. Один за другим шли часы, и дождь все шел, а на койке неподвижно лежала женщина, глядя воспаленными глазами в потолок; зубы ее крепко стиснуты, скулы выдались. Дождь все шуршал о стены и стекла; казалось, он настойчиво шепчет что-то утомительно однообразное, хочет убедить кого-то в чем-то, но не имеет достаточно страсти для того, чтобы сделать это быстро, красиво, и надеется достичь своей цели мучительною, бесконечной, бесцветною проповедью, в которой нет искреннего пафоса веры.
Дождь шел и тогда, когда небо покрылось предрассветной серостью, обещающей ненастный день. Матрена не могла уснуть. В монотонном шуме дождя она слышала тоскливый и пугавший ее вопрос:
«Что теперь будет?»
Ответ вспыхивал пред нею в образе пьяного мужа. Ей было трудно расстаться с мечтой о спокойной, любовной жизни, она сжилась с этой мечтой и гнала прочь угрожающее предчувствие. И в то же время у нее мелькало сознание, что, если запьет Григорий, она уже не сможет жить с ним. Она видела его другим, сама стала другая, прежняя жизнь возбуждала в ней боязнь и отвращение — чувства новые, ранее неведомые ей. Но она была женщина и — стала обвинять, себя за размолвку с мужем.
— И как это все вышло?.. О господи!.. Точно я с крючка сорвалась...
Рассвело. В поле клубился тяжелый туман, и неба не видно было сквозь его серую мглу.
— Орлова! Дежурить...
Повинуясь зову, брошенному в дверь ее комнаты, она поднялась с постели, наскоро умылась и пошла в барак, чувствуя себя бессильной, полубольной. В бараке она вызвала общее недоумение вялостью и угрюмым лицом с погасшими глазами.
— Вам нездоровится? — спросила ее докторша. 1
— Ничего... I
-— Да вы скажите, не стесняясь! Ведь можно заменить вас...
Матрене стало совестно, ей не хотелось выдавать боли и страха пред этим хорошим, но все-таки чужим ей человеком. И, почерпнув из глубины своей измученной души остаток бодрости, она, усмехаясь, сказала докторше:
— Ничего! С мужем немножко повздорила... Пройдет это... не в первинку...
— Бедная вы! — вздохнула докторша, знавшая ее жизнь.
Матрене хотелось ткнуться головой в ее колени и зареветь... Но она только плотно сжала губы да провела рукой по горлу, отталкивая готовое вырваться рыдание назад в грудь.
Сменившись с дежурства, она вошла в свою комнату и посмотрела в окно. По полю к бараку двигалась фура — должно быть, везли больного. Мелкий дождь сыпался... Больше ничего не было. Матрена отвернулась от окна и, тяжело вздохнув, села за стол, занятая вопросом:
«Что теперь будет?»
Долго сидела в тяжелой полудремоте, каждый раз шум шагов в коридоре заставлял ее вздрагивать и, привстав со стула, смотреть на дверь...
Но когда наконец эта дверь отворилась и вошел Григорий, она не вздрогнула и не встала, ибо почувствовала себя так, точно осенние тучи с неба вдруг опустились на нее всей своей тяжестью.
А Григорий остановился у порога, бросил на пол мокрый картуз и, громко топая ногами, пошел к жене. С него текла вода. Лицо у него было красное, глаза тусклые и губы растягивались в широкую, глупую улыбку. Он шел, и Матрена слышала, как в сапогах его хлюпала вода. Он был жалок, таким она не ждала его.
— Хорош! — сказала она.
Григорий глупо мотнул головой и спросил:
— Хочешь, в ноги поклонюсь? Она молчала.
— Не хочешь? Твое дело... А я все думал: виноват я пред тобой или нет? Выходит — виноват. Вот я и говорю: хочешь, в н-ноги поклонюсь?
Она молчала, вдыхая запах водки, исходивший от него, душу ее разъедало горькое чувство.
— Ты вот что — ты не кобенься! Пользуйся, пока я смирный,— повышая голос, говорил Григорий.— прощаешь?
— Пьяный ты,— сказала Матрена, вздыхая.— Иди-ка спать...
— Врешь, я не пьяный, а — устал я. Я все ходил и думал... Я, брат, много думал... о! ты смотри!.,
Он погрозил ей пальцем, криво усмехаясь,
— Что молчишь?
— Не могу я с тобой говорить.
— Не можешь? Почему?
Он вдруг весь вспыхнул, и голос у него стал тверже.
— Ты вчера накричала на меня тут, налаяла, а я вот у тебя прощенья прошу. Понимай!
Он сказал это зловеще, у него вздрагивали губ ноздри раздувались. Матрена знала, что это значит и пред ней в ярких образах воскресало прежнее: подвал, субботние сражения, тоска и духота их жизни.
— Понимаю я! — резко сказала она.— Вижу опять ты озвереешь теперь... эх ты!
— Озверею? Это к делу не идет... Я говорю: простишь? Ты что думаешь? Нужно мне оно, твое прощение? Обойдусь и без него, а хочу вот, чтобы ты к простила... Поняла?
— Уйди, Григорий! — тоскливо воскликнула женщина, отвертываясь от него.
— Уйти? — зло засмеялся Гришка.— Уйти, чтобы ты осталась на воле? Ну, не-ет! А ты это дела?
Он схватил ее за плечо, рванул к себе и ПОДНЁС К ее лицу нож — короткий, толстый и острый кусок кованого железа.
— Эх, кабы ты меня зарезал,— глубоко вздохнув: сказала Матрена и, освободясь из-под его руки, отвернулась от него. Тогда и он отшатнулся, отторгнутый не ее словами, а тоном их. Он слыхал эти слова, не раз слыхал, но так — она никогда не говорила их. Минуту назад ему было бы легко ударить ее, но теперь он не мог и не хотел этого. Почти испуганный ее равнодушием, он бросил нож на стол, и с тупой злобой спросил:
— Дьявол! Чего тебе нужно?
— Ничего мне не надо! — задыхаясь, крикнула Матрена,— Ты что? Убить пришёл? Ну и убей,
Орлов смотрел на нее и молчал, не зная, что ему делать. Он пришел с определенным намерением победить жену. Вчера, во время столкновения, она была сильнее его, он это чувствовал, и это унижало его в своих глазах. Непременно нужно было, чтобы она опять подчинилась ему,~ он твердо знал — нужно! Натура страстная, он много пережил и передумал за эти сутки н — темный человек — не умел разобраться в хаосе чувств, которые возбудила в нем жена брошенным ему правдивым обвинением. Он понимал, что это восстание против него, и принес с собой нож, чтоб испугать Матрену; он убил бы ее, если б она не так пассивно сопротивлялась его желанию подчинить ее. Но вот она была пред ним, беззащитная, убитая тоской и — все-таки сильнее его. Ему было обидно видеть это, и обида действовала на него отрезвляюще,
— Слушай!, — сказал он,— ты не фордыбачъ! Ты знаешь, я ведь и в самом деле — ахну вот тебя в бок — и шабаш! И всей истории будет точка!. Очень просто,,.
Почувствовав, что он говорит не то, что нужно, Орлов замолчал, Матрена не двигалась, отвернувшись от него. В ней бился этот неотвязный вопрос:
«Что теперь будет?»
—. Мотря! — тихо заговорил Григорий, опираясь на стол рукой и наклонясь к жене. — Али я виноват, что... все не в порядке?..
Он покрутил головой, вздохнув,
— Так тошно! Ведь разве это жизнь? Ну, скажем, холерные,— что они? Разве они мне поддержка? Одни помрут, другие выздоровеют... а я опять должен буду жить. Как? Не жизнь — судорога.., разве не обидно это? Ведь я все понимаю, только мне трудно сказать, что я не могу так жить... Их вон лечат и всякое им внимание... а я здоровый, но ежели у меня душа болит,— разве я их дешевле? Ты подумай — ведь я хуже холерного.., у меня в сердце судороги! А ты на меня кричишь!.. Ты думаешь, я — зверь? Пьяница — и все тут? Эх ты... баба ты!
Он говорил тихо и вразумительно, но она плохо слышала его речь, занятая строгим смотром прошлого.
— Ты вот молчишь,— говорил Гришка, прислушиваясь, как в нем растет что-то новое и сильное.— А что ты молчишь? Чего ты хочешь?
— Ничего я от тебя не хочу! — воскликнула. _Матрена. -Что мучишь? Чего тебе надо?
«— Чего! А того... чтобы, стало бытъ...
Но тут Орлов почувствовал, что не может сказать ей, чего именно ему нужно,— так сказать, чтоб все ; сразу было ясно и ему и ей. Он понял, что между ни- : ми образовалось что-то, чего уже не свяжешь никакими словами...
Тогда в нем вдруг вспыхнула дикая злоба. Он с размаху ударил жену кулаком по затылку и зверем зарычал:
— .Ты что, ведьма, а? Ты что играешь? Убью! Она от удара ткнулась лицом в стол, но тотчас же вскочила на ноги и, глядя в лицо мужа взглядом ненависти, твердо, громко сказала:
— Бей! - Цыц!
— Бей! Ну?
— Ах ты, дьявол!
— Нет уж, Григорий, будет! Не хочу я больше
этого...
- Цыц!
— Не дам я тебе измываться надо мной...
Он заскрипел зубами и отступил от нее на шаг — быть может, для того, чтоб удобнее ударить ее.
Но в этот момент дверь отворилась, и на пороге появился доктор Ващенко.
— Эт-то что такое? Вы где, а? Вы что это тут разыгрываете?
Лицо у него было строгое, изумленное. Орлов нимало не смутился при виде его и даже поклонился ему, говоря:
— А так это... дезинфекция промежду мужем и женой...
И он судорожно усмехнулся в лицо доктору...
— Ты почему не явился на дежурство?—резко крикнул доктор, раздраженный усмешкой.
Гришка пожал плечами и спокойно объявил:
— Занят был... по своим делам...
— А скандалил тут вчера — кто?
— Мы...
— Вы? Очень хорошо... Вы ведете себя по-домашнему... без спроса шляетесь...
— Не крепостные потому .что...
— Молчать! Кабак вы тут устроили... скоты! Я покажу вам, где вы..
Прилив дикой удали, страстного желания всё опрокинуть, вырваться из гнетущей душу путаницы горячей волной охватил Гришку. Ему показалось, что вот сейчас он сделает что-то необыкновенное и сразу разрешит свою темную душу от пут, связавших ее. Он вздрогнул, почувствовал приятный холодок в сердце и, с какой-то кошачьей ужимкой повернувшись к доктору, сказал ему:
— Вы не беспокойте глотку, не орите... я знаю, где я,— в морильне!
— Что-о? Как ты сказал! — нагнулся к нему пораженный доктор.
Гришка понял, что сказал дикое слово, но не охладел от этого, а еще более распалился.
— Ничего, сойдет! Скушаете... Матрена! Собирайся.
— Нет, голубчик, постой! Ты мне ответь...— с зловещим спокойствием произнес доктор.— Я тебя, мерзавец, за это...
Гришка в упор смотрел на него и заговорил, чувствуя себя так, точно он прыгает куда-то и с каждым прыжком ему дышится все легче...
— Вы не кричите... не ругайтесь... Вы думаете, ежели холера, то вы и можете надо мной командовать. Напрасная мечта... Что вы лечите, так это даже и не нужно никому... А что я сказал — морилка, это, конечно, я дразнился... Но вы все-таки не очень орите...
— Нет, врешь! — спокойно сказал доктор.— Я тебя проучу.. эй, подите сюда!
В коридоре уже столпились люди... Гришка прищурил глаза и сцепил зубы...
— Я не вру и не боюсь... а коли вам нужно проучить меня, то я для вашего удобства и еще скажу...
— Н-ну? Скажи...
— Я пойду в город и цыкну: «Ребята! А знаете, как холеру лечат?» '
— Что-о? — широко раскрыл глаза доктор.
— Так тогда мы тут такую дезинфекцию с лиминацией...
— Что ты говоришь, черт тебя возьми!— глухо вскричал доктор. Раздражение уступило в нем место изумлению пред этим парнем, которого он знал как трудолюбивого и неглупого работника и который теперь, неизвестно зачем, бестолково и нелепо лез в петлю...
— Что ты мелешь, дурак?
«Дурак!» — отозвалось эхом во всем существе Гришки. Он понял, что этот приговор справедлив, и еще более обиделся.
— Что я говорю! Я знаю... Мне все равно...— говорил он, сверкая глазами.— Я так понимаю теперь, что нашему брату всегда все равно... и совсем напрасно : стесняемся мы в наших чувствах.., Матрена, собирайся!
— Я не пойду! — твердо заявила Матрена.
Доктор смотрел на них круглыми глазами и потер, себе лоб, ничего не понимая.
— Ты... пьяный или сумасшедший человек! понимаешь ты, что делаешь?
Гришка не сдавался, не мог сдаться, в ответ доктору он говорил иронически:
- А вы как понимаете? Вы-то что делаете? Дезинфекцию, ха, ха! Больных лечите... а здоровые помирают от тесноты жизни...Матрена! Башку разобью! Иди...
— Я с тобой не пойду!
Она была бледна, неестественно спокойна, глаза ее смотрели в лицо мужа твердо и холодно. Гришка, несмотря на весь свой геройский кураж, отвернулся от нее и, опустив голову, замолчал.
- Тьфу! — плюнул доктор.— Сам дьявол не разберет, что это такое... Ты! Пошел вон! Ступай и благодари, что я тебя не приструнил... тебя бы следовало под суд... болван! Пошел!
Григорий молча взглянул на доктора и опять поник. Ему было бы лучше, если бы его побили или хоть} отправили в полицию...
— Последний раз говорю — идешь ты? — сипло спросил Гришка жену.
— Нет, не пойду, — ответила она и немножко согнулась, точно ожидая удара. Гришка махнул рукой.
— Ну... черт вас всех возьми!.. Да и на кой дьявол вы нужны мне?
— Ты, дубина дикая, — урезонивающе начал доктор.
— Не лайтесь! — крикнул Гришка.— Ну, шлюха проклятая,— ухожу я! Чай, не увидимся... а может, увидимся…это как я захочу! Но ежели увидимся – нехорошо тебе будет, так и знай!
И Орлов двинулся к двери.
- Прощай, трагик! — сардонически сказал доктор, когда Гришка поравнялся с ним.
Григорий остановился и, подняв на доктора тоскливо сверкавшие глаза, сдержанно и негромко заявил:
— А вы меня не троньте... не заводите пружину сначала... развернулась она, никого не задела... ну и ладно!
Он поднял с пола картуз, налепил его себе на голову, поежился и ушел, не взглянув на жену.
На нее пытливо смотрел доктор. Она стояла пред ним бледная. Доктор кивнул головой вслед Григорию и спросил:
— Что с ним?
— Не знаю...
— Гм... А куда он теперь?
— Пьянствовать! — твердо ответила Орлова. Доктор повел бровями и ушел. Матрена посмотрела в окно. От барака к городу в вечернем сумраке, под дождем и ветром быстро двигалась фигура мужчины. Одна—-среди мокрого серого поля...
...Лицо Матрены Орловой побледнело еще более, она оборотилась в угол, стала на колени и начала молиться, усердно отбивая земные поклоны, задыхаясь в страстном шепоте молитвы и растирая грудь и горло дрожащими от возбуждения руками.
Однажды я осматривал ремесленную школу в N.. Моим чичероне был знакомый человек, один из основателей ее. Он водил меня по образцово устроенной школе и рассказывал:
— Как видите, мы можем похвалиться... чадо наше растет и развивается на славу. Учительский персонал на удивление подобрался. В сапожной и башмачной мастерской например, учительница —простая сапожница, баба, даже бабеночка, вкусная такая, шельма, но безупречнейшего поведения. Впрочем, это к черту.., н-да... Так вот, эта бабочка — простая, говорю, сапожница, но — как она работает!., как умело преподает свое ремесло, с какою любовью относится к ребятишкам — изумительно! Бесценная работница... работает за двенадцать рублей и квартиру при школе... и еще двух сирот содержит на свои убогие средства! Это, я вам скажу, преинтересная фигура.
Он так усердно расхваливал сапожницу, что вызвал во мне желание познакомиться с ней, Это скоро устроилось, и вот однажды Матрена Ивановна Орлова рассказывала мне свою печальную жизнь. Первое время после того, как она разошлась с мужем, он не давая ей покоя: приходил к ней пьяный, устраивал скандалы, подстерегал ее всюду и бил нещадно. Она терпела.
Когда барак закрыли, докторша предложила Матрене Ивановне устроить ее при школе и оградить от мужа. И то и другое удалось, и Орлова зажила спокойною, трудовою жизнью; выучилась под руководством знакомых фельдшериц грамоте, взяла себе на воспитание двух сирот из приюта — девочку и мальчика — и работает, довольная собой, с грустью и со страхом вспоминает свое прошлое. В воспитанниках своих она души не чает, значение своей деятельности понимает широко, относится к ней сознательно и среди заправил школы заслужила общее уважение к себе. Но она кашляет сухим, подозрительным кашлем, на впалых щеках ее горит зловещий румянец, в серых глазах ютится много грусти.
Мне удалось познакомиться и с Орловым. Я нашел его в одной из городских трущоб, и в два-три свидания мы с ним были друзьями. Повторив историю, рассказанную мне его женой, он задумался ненадолго и потом сказал:
- Вот так-то, значит, Максим Савватеич, приподняло меня, да и шлепнуло. Так я никакого геройства и не совершил. А и по сию пору хочется мне отличиться на чем-нибудь... Раздробить бы всю землю в пыль или собрать шайку товарищей! Или вообще что-нибудь этакое, чтобы стать выше всех людей и плюнуть на них с высоты... И сказать им: «Ах вы, гады! Зачем живете? Как живете? Жулье вы лицемерное и больше ничего!» А потом вниз тормашками с высоты и вдребезги! Н-да-а! А-ах, как скучно и тесно жить!.. Думал я, сбросив с шеи Матрешку: «Ну-у, Гриня, плавай свободно, якорь, поднят!» АН не тут-то было — фарватер мелок! Стоп! И сижу на мели... Но не обсохну, не бойсь! Я себя проявлю! Как? — это одному дьяволу известно... Жена? Ну ее ко всем чертям! Разве таким, как я, жена нужна? На кой ее... когда меня во все четыре стороны сразу тянет... Я родился с беспокойством в сердце... и судьба моя — быть босяком! Ходил я и ездил в разные стороны... никакого утешения... Пью? Конечно, а как же? Все-таки водка — она гасит сердце... А горит сердце большим огнем... Противно - города, деревни, люди разных калибров... Тьфу! Неужто же лучше этого и выдумать ничего нельзя? Все друг на друга... так бы всех и передушил! Эх, ты, жизнь, дьявольская ты премудрость!
Тяжелая дверь кабака, в котором сидел я с Орловым, то и дело отворялась и при этом как-то сладостно повизгивала. И внутренность кабака возбуждала представление о какой-то пасти, которая медленно, но неизбежно поглощает одного за другим бедных русских людей, беспокойных и иных...