Валерий ВОРОБЬЕВ

* "Вкус ягоды ямальской" - 1* |* "Вкус ягоды ямальской" - 2* | * "Вкус ягоды ямальской" - 3* | *"Вкус ягоды ямальской" - 4* |
*"Вкус ягоды ямальской" - 5*
| *"Вкус ягоды ямальской" - 6* | *"Вкус ягоды ямальской" - 7* | ВСЕ

Воробьев Валерий Иванович. Альманах "Вкус ягоды ямальской". Губкинский. ЯНАО. / Губкинская ЦБСВоробьев Валерий Иванович вспоминает: "Кажется, совсем недавно это было: многочасовые поиски треста "Тюменьнефтегазразведка", недельные ночевки на полу в аэропорту "Плеханове", полеты на ЛИ-2 в далекое северное Березово, а затем в Игрим на самолете, где расположилась контора бурения, перелет на вертолете на речушку Пунгу, там уже бурились первые эксплуатационные скважины и высадились десантники из первого тюменского газопромыслового управления. А между тем, нынешний день от тех событий отделяют тридцать четыре года". Именно тогда первые материалы-корреспонденции появились сразу в четырех газетах: в двух областных, в окружной и в районной. Обо всем увиденном впервые приехавшему из Буденовска в настоящую тайгу трудно было рассказать в сухих газетных строках. Стихи складывались сами собой...

После окончания Краснодарского нефтяного техникума Валерий Иванович Воробьев немало поездил по стране: работал механиком Крапивенской геологоразведочной экспедиции под Тулой, техником Московского проектного института, вышкомонтажником Буденовской конторы бурения, прорабом вышкомонтажного цеха Игримской конторы бурения. И все годы не прекращал писать: зарисовки, репортажи, информации и, конечно же, стихи. Тяга к творчеству привела его на факультет журналистики Уральского государственного университета. После окончания работал на радио в Ханты-Мансийске, редактором "Последних известий" Эвенкийского окружного комитета по телевидению и радиовещанию, редактором отдела информации Красноселькупской районной газеты "Северный край" и затем собственным корреспондентом газеты "Красный Север" в Ямало-Ненецком автономном округе. Последняя запись в трудовой книжке гласит: "Собственный корреспондент информационного агентства "Север-пресс" концерна "Ямал-информ" в городе Губкинском. К Северу и его первопроходцам у Валерия Ивановича отношение особое. С теплотой он вспоминает тех, кто стоял у истоков газовой реки Тюменского края, и сам он был свидетелем и активным участником зарождения новой отрасли промышленности

Все эти годы Валерий Иванович пишет стихи. Его творчество освещено любовью к суровому, но горячо любимому краю. Читателям открывается внутренний мир человека, много пережившего, много видевшего, но сохранившего доброе отношение к людям и умеющего ценить и принимать жизнь во всем ее многообразии.

Недавно писатель закончил историческую повесть "Золотая осень Мангазеи" о первом русском городе за Полярным кругом. О борьбе мангазейских воевод, традициях и быте поморов и самоедов, о ремесленниках первого крупного русского поселения в Сибири писатель рассказывает в увлекательном приключенческом жанре. Представленные главы из повести в равной степени будут интересны читателям всех возрастов.

 

С Т И Х И
П Р О З А

 

Наверх

 

"Вкус ягоды ямальской" - 1

Вершина

Идем к вершине без оглядки,
С годами тверже и верней,
Обходим кручи и распадки,
И вот уже стоим на ней.

Но страшно путь начать к подножью,
Оставив за спиной карниз.
Но делать нужно, пусть и с дрожью,
Свой первый шаг. Теперь уж вниз.

Нет для тебя вершины больше,
Есть склон горы, порой крутой...
О, как хотелось бы подольше
Идти спиралью завитой.

* "Вкус ягоды ямальской" - 1*

И - вниз...

Не в силах убежать от действий вздорных,
Отвлечься, отойти от мыслей черных.
Чужие, незнакомые мне лица.
Характеров сокрытых вереница.

Тоскливо нынче в неуюте.
Я словно в нижней сумрачной каюте,
Где ощущаешь все глубины под собой
И преклоняешься всегда перед судьбой.

Чему случиться, уж не миновать,
Но ты себя никак не виновать.
Закрой глаза и, словно с вышки, вниз,
Туда, где время цедит жизнь.

* "Вкус ягоды ямальской" - 1*

Иду и кланяюсь знакомым

Умолкли вновь дневные гулы,
На крыши ночь опять легла.
Мне по душе ветров разгулы,
Узор оконного стекла.

Мороз крепчает с каждым часом,
Из труб домов дымы-хвосты.
Привыкли к зимним выкрутасам –
На небе снова ни звезды.

Повалит снег, как из утробы,
И сникнет ветер до нуля,
И подрастут на метр сугробы,
Богатый урожай суля.

По сердцу мне мороз за сорок:
Ни ветерка, поет душа.
Из скорлупы, конторских створок,
Я выхожу, легко дыша.

И прохожу я дом за домом
В цепочках уличных огней.
Иду я, кланяюсь знакомым,
И нет поселка мне родней.

* "Вкус ягоды ямальской" - 1*

Моя мечта

Сегодня звездочки ярки,
Мороз под пятьдесят.
И над ночной тайгой дымки
Хвостатые висят.

И снег, как тонкое стекло,
Крушится при ходьбе,
Но мне на Севере тепло,
Лишь вспомню о тебе.

Ты, речушка моя шаловливая,
В мае змейкой уносишься вдаль.
И летишь, и звенишь ты, счастливая,
Ледяную забывши печаль.

И снова будто наяву
С тобою говорю.
И даришь глаз мне синеву
И алых губ зарю.

Пришла ты милой и родной,
И многим не чета...
Но только нет тебя со мной:
Ведь ты - моя мечта.

Ты, речушка моя шаловливая,
В мае змейкой уносишься вдаль.
И летишь, и звенишь ты, счастливая,
Ледяную забывши печаль.

* "Вкус ягоды ямальской" - 1*

Мы улыбаемся

Мы привыкаем с детской зыбки
Нести приятное сквозь жизнь,
Ведь без доверчивой улыбки
В делах с людьми не обойтись.

И мы встречаем бури, грозы,
И в горе ходим сами. Пусть.
Но улыбаюсь я сквозь слезы,
Когда завижу чью-то грусть.

* "Вкус ягоды ямальской" - 1*

Не вини

Три огня автобуса красных
Тонут медленно в темноте.
Неужели все встречи напрасны,
И слова говорю не те?

И молчу. Ты поверь, не просто
О любви своей сказать.
Но шепчу я "люблю" раз по сто
Каждый вечер, ложась в кровать.

Пред твоим я теряюсь взором.
И бегут в наших встречах дни.
Не смотри на меня с укором,
В нерешительности не вини.

* "Вкус ягоды ямальской" - 1*

Первые слова

Взгляд девчушки очень оживленный,
Высунут чуть кончик языка,
Держит карандаш граненый
Неумело детская рука.

Водит по бумаге снова, снова
И, царапнув, рвет ее до дыр,
Хочет написать два главных слова:
"Мама" и коротенькое "Мир".

* "Вкус ягоды ямальской" - 1*

Твое письмо

По вечерам огни в поселке,
Как звезды, виснут на столбах
Мороза тонкие иголки
Я ощущаю на губах.

Уходит вдаль, в тайгу, дорога,
Луна взошла, чтоб ночь стеречь.
Влезает ветер быстроногий
Под полушубок, как на печь.

А завтра зимним утром ранним
Твое письмо опять прочту...
Запряг таежной жизни сани
И не вини свою мечту.

* "Вкус ягоды ямальской" - 1*

Утро

Быстро промчавшись по мягкому полю
Сбившихся в кучку задумчивых туч,
Спрыгнув на землю, дал шалости волю
Солнца сынишка - задиристый луч.

Что-то в кустах проворчала лягушка,
Пробует голос петух вдалеке,
Рыбки-игруньи блестящая тушка
Шумно плеснулась в спокойной реке.

Ветер неловко погладил рукою
Нежную гладь не проснувшихся вод,
И заплясал над ожившей рекою
Зайчиков шустрых большой хоровод.

Листья захлопали громко в ладошки,
Птицы запели, упала роса,
Солнце идет по знакомой дорожке,
Люди встают, чтоб творить чудеса.

* "Вкус ягоды ямальской" - 1*

Хозяйка

Вижу, труден сейчас для тебя этот путь
В мой мужской, холостяцкий угол:
Вон от робости щеки зарделись чуть,
И слегка задрожали губы.

Но глаза загорелись решимостью вдруг,
Постояла, вперед шагнула
И привычным движением женских рук
Угол скатерти отвернула.

Нежно тронула в вазе живые цветы,
Обернулась с улыбкой милой.
И я понял в тот миг, что хозяйкою ты
В мою новую жизнь вступила.

* "Вкус ягоды ямальской" - 1*

Я пил вино

Я пил вино из рюмки тонкостенной,
Забыв в тот вечер все свои дела.
И сила злого хмеля постепенно
Меня в твой дом далекий привела.

Я был с тобой, держал твои ладони,
Смотрел в глаза родные наяву...
Давно с тобой простились на перроне,
А я разлуки горечь не уйму.

Я был с тобой под милой старой крышей,
Стучалась в стены тихая метель.
И голос твой родной я снова слышал...
Но все прошло, как сон, как хмель.

И нет тебя. Лишь только привкус горький
От выпитого крепкого вина.
И вещий сон, что видел я на зорьке:
Ты, как и я, была совсем одна.

* "Вкус ягоды ямальской" - 1*

Наверх

 

"Вкус ягоды ямальской" - 2

Геологи

В ярком солнечном рассвете
И в урманной серой мгле
Мы шагаем по планете,
По резиновой земле.

Не беда, что лица потны –
Тяжело шагать во мху
В сапогах больших болотных,
В теплых куртках на меху.

Пропусти нас, топь, расступись, тайга,
Не сердись на нас, кедр.
Ты пойми, мой друг, не всегда легка
Жизнь разведчиков недр.

Устают в походах ноги,
Словно камни в рюкзаке.
Не кончаются дороги
Для геологов в тайге.

Сколько пройдено, не знаем.
Только верстам рады мы –
Ведь сегодня открываем
Дверь к таежным кладовым.

Пропусти нас, топь, расступись, тайга,
Не сердись на нас, кедр.
Ты пойми, мой друг, не всегда легка
Жизнь разведчиков недр.

* "Вкус ягоды ямальской" -2*

Белый туман

Белый туман. Одиночества плен.
Реки закованы в бронь.
Не по характеру медленный тлен,
Мне по душе – огонь.

Черная ночь. Жаркий костер.
Утром в нем пепла горсть.
Северный ветер зол и остер.
Он здесь хозяин, я – гость.

В белых снегах спит тишина.
Звезды уходят в рассвет.
Шепчет мне грусть: «Я жена, -
Лучшей подруги нет!»

Длинная ночь. Полярная ночь.
Скрипы сапог. В глазах по слезе.
Все одолеть, все превозмочь
На заполярной стезе!

* "Вкус ягоды ямальской" -2*

* * *
Электроотрицательно заряжен,

Система нервов – чуткая сестра.
Мне кажется, проскакивает даже
Меж реденьких волосиков искра.

Я думаю о дочке милой, юной,
О сыне, что сегодня без меня.
И нервы, словно тоненькие струны,
В ночи бессонной без конца звенят.

Кручусь в постели до седьмого пота.
Душа моя тоской окружена…
Гостиница, столовая, работа –
Моя семья, мой дом, моя жена…

Я весь сейчас – клубок горящих мыслей,
Но, может быть, они совсем не те?
Слова мои беззвучные повисли,
Застряли в непроглядной темноте.

А впереди неясность смотрит грозно…
А, может, просто повернуть назад,
И получить, пока еще не поздно
Электроположительный заряд?

* "Вкус ягоды ямальской" -2*

* * *

В моих глазах твои черты,
Я не гоню их, пусть,
Ведь знаю я, и знаешь ты,
Как измеряют грусть.

И с чем сравнить свою тоску
Я знаю и могу,
Но не могу твою Москву
Менять я на тайгу.

В тайге нелегкие версты,
Но я хочу, дружок,
Чтоб поменять решилась ты
Квартиру на балок.

* "Вкус ягоды ямальской" -2*

У меня заболела мать

У меня заболела мать.
Тихо шепчет в постели лежа:
- Как не хочется умирать!
- Может быть, полегчает все же…

Ночь встречаем мы с ней вдвоем.
Я бы взял все ее страданья,
Но природа вершит свое,
Несмотря ни на чьи желанья.

Я от горя почти оглох…
Сколько бед на большой планете!
Снова слышу: «Ну, дай мне, Бог,
Хоть немного пожить на свете».

У судьбы окорота нет.
Есть болезни и наша старость,
К ним морщины ушедших лет…
Наша жизнь в мирозданье – малость.

* "Вкус ягоды ямальской" -2*

* * *

Засосало в стихи, как в болотную жижу,
Утопая в быту, только ими дышу.
Жаль, что в книгах я их никогда не увижу,
Не прочту я тех строк, что еще напишу.

Рифма с рифмой сошлась, мыслей тянутся строчки.
В них сегодняшний весь я, торчу из прорех.
Как колечки, слова я цепляю в цепочки
Своих радостных дел и тоскливых утех.

В пестроте нищеты нашей жизни и быта,
В тесноте темноты без просветов вдали…
Все хорошее в нас неужели уж было,
Утонуло в грехах нашей бедной земли?

Нет, я верю в рассвет, он восстанет из мрака,
Словно Феникс, взлетит высоко в небеса.
Будет мир без чумы, и забудем о драке,
И войдем мы в тот мир, где одни чудеса.

* "Вкус ягоды ямальской" -2*

* * *

Хоть бы в небе одно оконце
И тепла на один присест.
Очень жаль, что не ярким солнцем
Встречен был мой второй приезд.

И ненастье мохнатой шапкой,
И капели холодной звень,
И бросал мне в окно охапкой
Ветер листья весь темный день.

Позвала, увела дорога
В край, где горы, морская ширь,
Кипарисы руками трогал,
Словно кедры твои, Сибирь.

Чайки криком вещали горе,
Отгонял мыслей разных вздор,
Вспоминал, заплывая в море,
Я весенней реки простор.

Не бесись же, сибирский ветер,
Не стучись о стекло, не вой.
Побродил я вдоволь по свету,
Но теперь я навеки твой.

* "Вкус ягоды ямальской" -2*


."Вкус ягоды ямальской" - 3

В море ходить - работа

(Главы из повести)

Из повести «В море ходить – работа», над которой работает писатель, читатели узнают о борьбе двух мангазейских воевод, о традициях и быте северян, о ремесленниках первого крупного русского поселения в Сибири и о многом другом. Повесть написана в увлекательном приключенческом жанре. Сегодня мы предлагаем вашему вниманию две главы из повести.

Море Мангазейское

Путь нынешним летом был не таким трудным, как в прошлом году. Попутный ветер дугами выгнул оба паруса, прямой и косой, и коч «Мария» поспешал вперед, наверстывая упущенное время на двух волоках.
- Сам Никола Чудотворец способствует, - думает Левка- кормщик, сжимая в руке рулевое весло. Всматривается в даль, поглядывает по сторонам. Слева берег не виден, здесь у моря Мангазейского, самая ширь – аж двадцать верст. Есть места и поуже, где берег от берега отстает на шесть верст.
По правую руку Левки недалекий низкий берег, сереющий и зеленеющий болотными мхами, сверкающий небольшими частыми озерцами. Иногда в поле зрения кормщика появляются куста тальника, ступившие прямо в разливную воду речушек, нет-нет да забелеют на невысоких буграх березняки с низкорослыми деревцами. Пытаются они стать выше и стройнее, беле и красивее, да больно коротко северное лето.
- Скукотища! – Левка зевнул и повернулся к Фомке, своему помощнику, притихшему на банке-скамейке тут же в казенке, в рулевой. – Вроде бы подремывает, - решает Левка. – А, может, вспоминает, как несколько дней назад перехватила их буря на Каре, на полпути к Ямалу.
От Вайгача тогда прошли верст сто, столько же оставалось до устья Мутной, когда ветер вдруг внезапно рванул паруса, да так, что заскрипели, согнулись сухие мачты. «Мария» почти до самой воды наклонила свой борт и едва не зачерпнула воды. Если бы не сам Левка был на весле, на командовании, кто знает, что могло случиться в эту минуту. К счастью, он успел отдать команду убирать паруса, выправил судно навстречу огромным волнам, появившимся внезапно. На каждой девятой волне «Мария» глубоко ныряла носом и потоки воды проносились по палубе.
Артель молилась, все девять молились, как и в Новых Холмогорах в день отплытия: они просили Святителя Николая Мирликийского о помощи, молили избавить от несчастий и погибели. Даже в гуле шторма Чудотворец услышал их молитвы: море успокоилось, как и тогда, когда Святитель Николай, архиепископ Мирликийский совершал по воде паломничество в Святую землю. В тот день тоже разыгралась буря, и судно, на котором был архиепископ, вот-вот должно было пойти ко дну. Но он начал молиться Богу, и буря отошла.
Левка с улыбкой посмотрел на дремавшего Фомку.
- На, держи! – вдруг крикнул он и толкнул рулевое весло в сторону полукормщика. Тот от неожиданности вздрогнул:
- Фу, испуга-а-а-л! – и вдруг рассмеялся. – Чуть не заснул, день благостный.
И, правда, солнце ярило, жарило, словно боялось уйти в облачную осень. А она была не за горами. Давно прошла середина лета, вот-вот пойдут серые дожди, задуют сиверки, и, кто его знает, может, вновь, как в прошлую осень, снег ляжет в середине сентября. Сегодня ветерок спасает от уже поднявшейся жары.
Фомка поднялся, провел широкой ладонью по голове, по черным кудрям растопыренными пальцами, словно гребнем, причесал бороду, шагнул вперед и ухватился за рукоять весла.
- Вон на тот мысок держи, - Левка ткнул рекой в сторону мыса, на котором завиднелись стволы белых берез, и сел на ту же скамью, на которой только что дремал Фомка. Потом вдруг неожиданно резко вскочил, словно что-то подняло ее вверх.
- Схожу к мужикам, - буркнул Левка и толкнул дверь казенки. Потом простучал сапогами по ступенькам и исчез за коромовым отсеком.
Фомка остался один. Теперь никто и ничто не мешало ему вновь пережить события месячной давности, ту бурю в Кара-море, какой он никогда не видывал; припомнилась речка Мутная, как в верховьях ее на волоке пришлось заново строить ворот. Едва стали на старый ворот вервь наматывать, как он возьми - да сломайся. Словно подрубленный, поклонился «Марии», и упал на землю. Пришлось тогда копать землю, пешнями долбить вечную мерзлоту почти на сажень вглубь. Зато теперь новый ворот не подведет, не задержит в пути на вороте.
Фомка на мгновенье выпустил весло из руки, потянулся изо всех сил, даже кости хрустнули, и вновь взял в ладонь теплое дерево весла. И вновь пришли воспоминания.
Позади реки Мутной и Зеленой озера с самоедскими названиями, по которыми плыли. А уже когда коч пошел вниз по Зеленой к морю Мангазейскому, артель облегченно вздохнула и возрадовалась – оставалось несколько дней пути. Самый опасный участок остался позади. В устье Зеленой, вспомнил Фомка, останов делали, чтобы посидеть на морском берегу. Там и костер развели на гриве-бугре на открытом продуваемым месте. С трех сторон мужиков окружали топкие болота, мельтешили комары и мошка, но ветер относил их в сторону. И для пущего дыма артельщики подкидывали в костер зеленые ветки тальника. А потом ужинали, рассевшись возле костра. В ход пошли чаши с пивом. Оживились поморы, заговорили громче и откровеннее. Вспоминали пережитое в пути, а затем, разделившись на пары и тройки, стали делиться друг с другом сокровенным.
Купец Михайло, хозяин коча, сидевший рядом с Ромкой Ботовым, вдруг повернулся к нему, тронул за плечо и признался:
- О ладушке вот мне не ведомо. Как там она?..
Мария, жена Михайлы, должна была разродиться еще когда уходили в море. А ведь прошел уже месяц с тех пор.
- Дело бабье, привы-ышное, - ободрил Ромка товарища. – Небось, третий мореход на свет появился. Дай ему, Бог, здоровья и долгих лет жизни. - Ромка перекрестился. А Михайло задумался.
- Мне бы девку надобно, хозяйку, - высказал он свою мечту, - помощницу Марии. А два морехода уже подрастают. – Тронул украдкой медальон на груди, в котором спрятаны были прядки их волос, срезанные с головок сразу после рождения, и погрузился в воспоминания. Лежа на земле спиной засмотрелся в далекое спокойное небо, которое становилось все темнее, уходя в ночь.
А потом Фомка вспомнил и другой случай. Он стоял в рубке рядом с Левкой и всматривался в берег, плывущий справа от него, в тальник, утонувший в воде, как вдруг услышал Левкин голос:
- Глянь-ка, олешка в воде! – Левка рукой показывал куда-то вперед, но Фомка видел только затопленные кусты.
- Не вижу, - признался он. А Левка, угромчив голос, продолжал на что-то указывать.
- Вон туда смотри, в березки. Вишь, из воды кустик торчит?
- Не-е-е, - мямлил полукормщик, силясь что-то увидеть. И вдруг заметил в двух саженях от берега полузатопленный кустик, одиноко торчащий из воды, который вдруг зашевелился. «Не кустик это вовсе, - понял он, - а оленьи рога торчат из воды». Рядом с кустиком-рогами теперь можно было заметить и олений нос с двумя дырками. Спокойная вода не заливала их, а обтекала вокруг.
Фомка знал, что так иногда олени прячутся от гнуса, а вот так, наяву, увидел впервые. Правда, когда проплывали уже совсем рядом, он заметил, что комары нет-нет да и усядутся на маленький островок в воде. И тогда он на мгновение исчезает под водой и снова появляется над поверхностью, но уже без комаров. К вечеру, когда станет прохладнее или ветер разгонит гнус, выйдет олень из воды и пойдет на кормежку.
Коч резво бежал по воде. Еще сутки – и устье Тасу-ям, а там – ходу на два дня. Ну, если ветер поможет. Фомка переложил рукоять рулевого весла в другую ладонь. А в бытовой казенке вовсю шла игра в шахматы. Играли двое, но рядом стояли все артельщики, кроме рулевых. На столе, стоящем посередине, белела большая доска, расчерченная на шестьдесят четыре квадрата, половина из которых была раскрашена в черный цвет. Чернели и белели мощные фигуры королей, коней, пешек. Ежели взять самую большую из фигур, то она в ладони не уместится. Вот и сейчас, Данило Оленев, это он вырезал фигуры из дерева, держа ферзя в руке, задумался, куда его поставить. Шахматы он возит с собой не первый год и многих из артельщиков обучил этой игре. Напротив него нынче сидит Васька Рочев. Это тоже его ученик. И способный, как считает учитель.
Только что вошедший Левка Шубин сразу оценил обстановку на шахматной доске.
- Худы твои дела, - с улыбкой подсказал он Ваське, положив доверительно руку на плечо. Левка неплохо играл в шахматы, этому его научил знакомый купец холмогорский Петро Ломов.
- Сдавайся, не теряй времени, - посоветовал он Ваське. Но тот отмахнулся:
- Ни шаха, ни мата еще не было.
Но не прошло и четверти часа, игре пришел конец.

 

* "Вкус ягоды ямальской" - 3*

Наверх

Слава Богу, дошли!

На западе небо посверкивало и доносилось отдаленное буханье. Фомка перекрестился:
- Пронеси, Господи, Калинники мороком, тихой облачной погодой!
Знает полукормщик, что в эти дни, в Калинники, бывают утренние заморозки, но лучше пусть туман и морок – не все убрано с полей в далеком Поморье. Да и здесь, в Мангазее, еще не выходили на покос. А через два дня – первый Спас, медовый, вкусный.
Припомнилось Фомке, как в этот день дома пасечники выламывают соты и угощают всех подряд.
- На первый Спас и нищий меду попробует, - и потекли слюнки от сладких воспоминаний: он словно наяву держал в руке кусочек соты со светло-желтыми капельками меда, пахнущего травами и цветами.
Западник дул в борт, упирался в парус, поставленный под углом. Слева, на высоком угоре, за версту до города забелели березы.
- Ах, березушки, березоньки! Лепота! – радовался Левка, вернувшийся в рулевую рубку, праздничному лесу. Оно и понятно: кого не порадует белая береза? Она верно служит людям: березовый сок и березовый веник для баньки, это дрова и лучина в доме, береста для розжига печи, горшки и короба для ягод. Вдруг над тайгой поплыл колокольный звон. Мужики перекрестились. Звонили к заутрене.
- Первый звон – пропадай мой сон! – весело откликнулся Левка на звон. – Второй звон – земной поклон!
- А третий звон, - подхватил Фомка, - из дома вон!
«Мария» шла с небольшим огрузом: все-таки пятьсот пудов для малого коча – приличный груз. Да и каждый из артельщиков около пяти пудов весит.
- И никто не похудел, - радуется Фомка. – Правда, лузаны, заплечные мешки, давно пусты, и скромны остатки провианта в казенке под палубой. Но, слава Богу, уже конец пути.
За последней излучиной реки засветились золотые главки – пять шаров собора Троицкого. Они вынырнули из густой зелени тайги и поплыли над нею плавно и величественно, торджественно. К этому времени все артельщики высыпали на палубу и расселись на банках гребцов. Справа, на сколь глаз хватало, проплывали безмолвные болота, окруженные низкими кустами тальника.
Но вот уже и Ратилиха. Тихо несет она свою воду в Тасу-ям, в большую реку. Открылась взорам и приречная стена крепости с двумя башнями: Зубцовской и Давыдовской. Над таррасами, площадками по верху стен, поблескивают окна воеводского дворца, его второго этажа. Чуть дальше по берегу, там, где заканчивается крепостная стена высокой башней, церковь Святых поморских Чудотворцев Михаила Маленина и Макария Желтоводского. Отсюда, снизу, с реки, из-за высокой стены не видно церкви Успенья Божьей Матери, не видна и главная башня Кремля – Спасская, она с другой стороны от реки.
Оставалось пройти городовую стену и войти в речку Осетровку. После дождей она стала глубже, да и удобней для входа в ее устье. На песке-бичевнике под крепостной стеной отроки удят рыбу. То и дело взмахивают они самодельными удилищами из прутьев тальника, и в воздухе серебром вспыхивают рыбьи тушки.
- На ушицу надергают, - решил Левка, сжимая в руке весло. Оставалось пройти всего полверсты. Мимо проносились каюхи – сизые чайки, сновали вдоль берега и рядом с мальчишками, выхватывали из реки рыбешек и с ними улетали.
Не в первый раз подходят поморы к граду Мангазея, но всякий раз радуются они приходу, как в свой первый приход, и волнение охватывает их при виде красавицы-крепости. На Ратиловском лужке гуляет стадо пестро-черных коров. Еще пять лет назад топтали травку на лужке лишь несколько холмогорок, а вот - уже большое стадо, почитай, с полсотни. Коровки-то родные, из Холмогор привезли.
- Молодцы, поморы! – восклицает Левка, радуясь хозяйственной жилке нигде не пропадающих земляков. – А коли молочка в достатке, то и вершки будут.
Вдоль полуторасаженных стен - вертикальные бревна тына с заостренными верхними концами. Не слишком длинны они, как и стены, высота – всего три сажени, но через них не перелезешь. Скрывают они от взора гостиный двор и постройки Кремля.
- Глянь-ка на гулянку! – кормщик толкнул Фомку в бок и показал на верх крепостных стен, по которым на таррасах прохаживались стрельцы с топорами на плечах. Они посматривали внутрь Кремля, оглядывали реку и тайгу. Почти тридцать лет, сменяя друг друга, ходят они по этим площадкам. Все пять башен связаны таррасами. Чтобы по верху обойти крепость, почти версту пройти надо. Но ни разу не кричали они тревоги: никто со злыми намерениями не приближался к городу.
В полторы сажени шириной таррасы позволяли прокатывать по ним пушки. Над таррасами крыша, покрытая дранкой, так что ни снег, ни дождь не падают на головы стрельцов. А ограда с перилами не дает свалиться с трехсаженной вышины. Тяжелые пушки в самом низу башен. И для ружей во всех стенах есть бойницы. Но пушки бухают только в большие праздники. Вот последнее буханье было месяц назад, когда дошла до крепости весть из Москвы о рождении царевича, наследника царя Михаила. В честь Алексея Михайловича целый день стреляли пушки, отсылая в сторону реки фунтовые ядра. Многофунтовые пушки молчали. И стрельцам разрешили по этому случаю исстрелять часть своих боеприпасов. Они старались вовсю, направляя дула в небо.

* "Вкус ягоды ямальской" - 3*

Наверх

 

 

."Вкус ягоды ямальской" - 4

Печь не токмо греет

У Дорофея в доме печь литая из глины. И не было у него трубы над крышей. Поэтому весь дым из печи выходил наружу через волоковые окошечки, вырезанные под самым потолком. И была в доме вечная каржоха, всё и вся пахло дымом, слезились от него глаза, а зимой вместе с дымом уходила и часть печного тепла.
И мечтал Дороха о трубе над крышей, чтобы в доме было тепло, и глаза дым не разъедал. К тому же за прошедшую зиму совсем развалилась печь, потрескались ее бока, и через щели в них дым тоже стал выходить, добавляясь к тому, что, кружась под потолком, устремлялся к волоковым оконцам.
Вот тогда-то и стал он просить Данилу Оленева, приплывшего с артелью, вылить ему новую печь. Здесь Данилу знают как хорошего печебоя - уже не один дым пустил он в посадских домах.
Нынче Данила решил отбиться от артели и ладить печи: кому-то переложить большую кирпичную, заодно и почистить дымоходы, другому сладить трубу, а третьему, как Дорохе, надобно вовсе заново печь из глины вылить.
Дорофей вытащил из печи чугунок с кашей, отставил в сторону напариваться и собрался было уже ложкой похватать кашки, как пришел Данило и уже у порога закашлялся: воздух был совсем не таким, как в море Мангазейском или Студеном.
- Ну, каржоху сотворил! - сразу же после здравствования и пожеланий мира дому сему, возмутился помор.
- Ты бы помог мне отворотить от меня эту дымовую напасть. Низко бы тебе поклонился, - заискивающе попросил печебоя Дорофей. - Сбей, Данилушко, мне новую и чтобы была она, как у многих, с трубой.
Данило осмотрел печь, ощупал ее со всех сторон, даже палец сунул в щель.
- Экая оказь у тебя, прямо беда. И как ты живешь с такой печью?
- Вот так и маюсь, - вздохнув, признался хозяин. - Выручай, Данила.
Печебой присел на скамью возле стола.
- Может, кашки со мной выкушаешь? - предложил Дорофей, - знатна получилась. И маслице коровье у меня есть, и олу немного тоже.
- Благодарствую, Дороха, я уже сыт, отобедал. Да и некогда мне ноне. Завтрева примемся за твою печь.
- Денежки-то у меня есть, - поспешил сообщить хозяин, но Данила его перебил:
- Завтрева и сладимся.
Сбивать, толочь, бить из глины с песком печь - это искусство. Не трудно кирпичи готовые укладывать один на другой да набрасывать на них раствор для связки. Такая печь обычно стоит на земле прочно и никаких ударов не боится. А вот литая, толоченая печь требует к себе осторожного обращения, пока окончательно не высохнет и не станет прочной, как камень. А кирпич-то ведь тоже из песка и глины делается да в печи обжигается.
Назавтра не успел Дорофей вернуться из Успенской церкви с утренней молитвы и раздеться, как на пороге появился Оленев Данила.
- Как ночевалось, хозяин ?
- Спасибо, с Богом. Какой сон у старика, это у вас, молодых..
Данило рассмеялся:
- Да ты, Дороха, хоть и с бородой до пояса, а годками-то меня не шибко обогнал. Ну, да ладно. Теперь давай думать не об том, а о печи. Глину-то с песком сами будем таскать, много ведь надо, али Бориску попросим?
Хоть не очень далека яма, в которой мужики глину берут, но с полверсты будет. И много ли принесешь за раз? Больше на дорогу уйдет времени.
Бориска Васильев на своей телеге, благо был в этот день свободен: пришедшие кочи разгружены и товары с них покоятся в амбарах, навозил и глины, и песка. Как сказал вечером Данило, теперича с лихвой хватит.
Когда Дороха протянул возчику деньги, Бориска даже обиделся:
- Али ты богатенький боярин? Али клад кащеев нашел? Я тебе это задарма делал, из уважения к тебе.
И денег не взял ни копейки. Добавил то ли в шутку, то ли всерьез:
- Обмывать дым будешь, не забудь меня.
С тем и уехал, вспрыгнув на телегу.
Как только появились первые горки песка и глины у дома, мешкать печебой не стал. Прежде всего, запросил у Дорофея несколько досок для опалубки, потом послал его к кузнецу выпросить несколько гвоздей. А сам начал не спеша месить раствор рядом с крыльцом. Сбрасывал в одну кучку несколько лопат глины и песка, в середине делал ямку и в нее вливал воду, ее он черпал из бочки, стоящей под застрехой . И начинал с краев, обходя вокруг, подбрасывать в воду смесь песка и глины и старательно все перемешивать.
Доски, что хранились в сарае, Дорофей принес с берега - остатки коча, что в прошлом году ветром выбросило на береговой песок. И его за зиму мужики по дощечкам перетащили на свои подворья. Досталось несколько досок и Дорохе. Вот из них-то и сколотил Данило ящик-опалубку для низа печи, ее основания - турки. У богатых кирпичные турки зачастую обшиваются досками и потом окрашиваются, любители рисуют на них красками цветы, зверюшек и птичек.
Дороха знает, что за один раз печь такую не льют, работа идет с перерывами на время, которое требуется для подсушки глины, чтобы она взяла свою форму и застыла в ней навечно
Через день, когда пришел Данила, деревянный низ можно было разбирать, глина неплохо подсохла, но печебой не спешил это делать, да и досок, посчитал он, на всю печь хватит.
Нынче продолжали поднимать печь выше. Данила равнял мастерком стенки, вывешивал на нити грузик, чтобы печь не искривить, не вылить ее однобокой, выравнивал бока густым раствором, прибавлял к стенкам или убирал, срезал мастерком.
Часто Данило задумывается об устройстве мира, о богатстве этих мест: и рухлядь, и лес, и рыба, и глину здесь нашли. Щедро одарил Бог эти места. Кирпич не навозишь издалека, а местные мастеровые пока еще не построили печь для обжига. Вот и собирают посадские копеечка к копеечке, чтобы набрать, накопить полтора рубля на тысячу кирпичей.
Время от времени Данило и о житье-бытье рассуждает. Вот Дорофей в эти края пришел стрельцом в отряде князя Масальского и боярина Пушкина. И было это двадцать восемь лет тому назад. И почитай столько же лет ходит он, горбясь и прихрамывая, и помнит до сих пор, как неудачно для него тогда сложилась рубка стен крепости.
Четверть века с женой прожил, недавно похоронил. А детей за это время так и не нажили. Вот и мается теперь один в курной избе с волоковыми оконцами . Дружит Дороха с Ксюшей, торговкой на рынке, помогает она ему: он рыбку поймает, она продаст. Насобирает грибов или ягод, и это продаст она и денежку в дом его принесет. Вот на эти деньги и живет, на паперть не идет просить милостыню, как дед Никита.
Есть еще силы у Дорохи. Вот и сегодня он работает в подмастерьях у Данилы. Тот замешивает глину, а Дорофей ее подносит мастеровому-печебою. Полное ведро унести ему уже не по силам, так он лопатой полведра наполняет и быстро подносит Даниле, чтобы не сдерживать спорой его работы.
Печебой окунул ладони в ведро с водой, обтер их о фартук из плотного полотна и присел на скамью. Рядом с ним примостился и Дорофей.
- Ты-то первым на эту землю ступил, - печник повернулся к стрельцу в отставке. - Кто местечко-то выбрал для города?
Дороха не спешил с ответом:
- Дак давненько то было, - а было ему тогда всего девятнадцать, и был он полон сил и здоровья, - помнится, князюшка Василий Иванович, за что-то Рубцом его прозвали, вместе с боярином Савлуком, как вошли в устье реки, так с ее правого берега глаз своих не сводили, искали подходящее место. На левом-то берегу смотреть было нечего - болота да тальник. А вот на правом – то тайга кондовая...
Не доходя до Ратилихи, ослепила их белизна березового леса, растущего на высоком крутояре, вот они и приказали кормщику идти к берегу.
- Благодатные места, Богом даденные! - повторил вслух свои мысли Данило.
Сегодня от него уже не пахло ни тайгой, ни морем, как пахнет от мужиков, работающих на свежем воздухе в лесу или идущих под парусами, от него уже пахло теперь привычным для него дымом, он весь им пронизан. Он - печебой, мастер глинобитных печей, хотя может сложить из кирпича и большую русскую печь.
Подошел черед верх трубы заканчивать. И Данило с нее не стал опалубку снимать. Спустившись на землю, наказал Дорофею затапливать печь.
- Токо маненький костерок запали, а то от большого огня печь может потрескаться. Надоть ее потихоньку сушить.
Данило стоял возле дома и смотрел на тоненькую струйку дыма, выходящую из его печи, из его трубы. В прошлом году для Родиона Шатохина, кузнеца, он сыродутный горн выкладывал. Так тот какой-то особый кирпич купил, белого цвета, и говорил, что при плавке руды он дольше простоит, чем красный.
- Добрая то речь, что в избе есть печь! – возрадовался Дорофей, выйдя из избы. Он тоже засмотрелся на дымок, впервые поднявшийся над его домом.
- Печь-то она того, не токмо хлеб печет и кашу варит, - радуется хозяин дома, - но и зимой греет.
Печебой слегка тронул Дорофея за плечо:
- Хоть и договаривались мы с тобой о гривне, но я не возьму.
- Да у меня денежки есть, - перебил его Дороха. - Не беспокойся. Намедни Вавле, самоед, добрая душа, был на ярмонке и зашел ко мне. Подарил мне, благодарствую ему, камысы . Так я из них кисы сшил и уже продал.
- Прибереги на пропитание, - доверительно посоветовал помор. - А вот без горьюков тебе не обойтись. Бери оговоренную гривну и дуй в лавку. Дым первый обмывать будем и мою первую в нынешний год печь. Да не забудь покликать Бориску.
Дорофей отошел от дома, обернулся - из его трубы шел сизый дым и устремлялся вертикально вверх.
- Завтрева быть хорошему дню! - отметил про себя старый стрелец и ускорил шаг. И сегодняшний день стал для него радостным.

 

* "Вкус ягоды ямальской" - 4*

Наверх

Всяка трава во благо

Панфил вылез по ступенькам из подызбицы , держа в руках плошку с увядшими стеблями столетника. Неделю назад срезал он их со своего куста-деревца и с тех пор томились они в прохладе погреба, но до этого три недели он не поливал растение, чтобы в его стеблях накопилось больше жизненной силы.
Сколько лет столетнику Панфил не знает, но помнит, что у него в большой кади он живет уже четверть века, а взял он его у соседки небольшим кустиком из трех стеблей.
Как-то Ерофей, сосед по посаду , зайдя к Сытину, в который раз залюбовавшись могучим зеленым кустом, посетовал:
- Однако, не доживем мы с тобой, Панфил, до того года, как он цветочки свои распустит.
Панфил ни разу за свою жизнь не видел цветущего столетника, но говорят, что раз в сто лет он зацветает, оттого и столетником зовется. Но одно он знает твердо: надобен он людям и давно уже им служит.
Панфил переложил увядшие стебли в два пальца шириной в ступу и принялся толкушкой давить их и растирать, пока все они не превратились в жидкую кашу. А затем принялся из ступы перекладывать кашицу в корчагу с широким горлом. Заполнил ее на треть, потом до самого верха долил корчагу горячим вином из стоящей рядом узкогорлой посудины и обвязал горло корчаги чистой тряпицей. Подхватил потяжелевшую корчагу на руки и снова спустился в подызбицу. Через десять дней зелье это можно будет принимать по столовой ложке во здравие.
Имя Панфил значит «всеми любимый». И он был таким. К нему идут со своими болячками и болями, ушибами и ранами. Но не столь часто заходят поморы, насквозь продутые морскими ветрами, натрудившие свое тело на волоках, чаще это свои людишки в годах, из посада. Но и те, в заботах и делах занятые, коли какая «болесть» случается, прежде всего, лезут на полок парной бани и хлещут себя изо всех сил березовыми вениками. А уж если парная не поможет, то остается прямая дорожка к Сытину.
- Всяка трава во благо, - любит повторять Панфил. - Токо пользу ее знать надобно и меру знать в потреблении.
Панфил и лечит, и ведает, колдует. Лечит травами, настоями и взварами, листьями и кореньями. Никто в посаде лучше его не расскажет, какие растения и когда срывать, когда выкапывать коренья и как их сушить. Лекарь напомнит всякому, что черника для остроты глаз хороша, а листья брусники лечат кости и суставы. Лекарства дает природа, созданная Богом. Пожалуй, все знают чудодейственную, целебную силу меда, но как с ним сделать смеси, чтобы от кашля избавиться или от головной боли, о том знает лучше всех Панфил.
Бывали случаи, мужики жаловались на свою слабость в членах, когда ложились рядом с женками. Тогда Сытин давал им три совета: молиться о здравии, работать на свежем воздухе и потреблять смесь меда, красного вина, столетника и шиповника.
Одного не хочет делать Панфил, хотя и может, это то, чем занимаются коновалы, или, как их называют, лекари. Не хочет обижать животных, их природных предназначений. Если заглянуть в зеленые панфиловские глаза, то сразу же почувствуешь силу их проникновения в глубь тебя, его прямой взгляд немигающих глаз выдержать трудно, невольно отводишь свои глаза в сторону. Но ростом Панфил не выдался, он чуть выше самодина, не вырос за свои пятьдесят лет.
Четверть века назад зимой пришел сюда с соляным обозом из родной Соль Вычегды. Помнит он рассказы родителей о сольвычегодских братьях Строгановых, отправивших за Камень атамана Ермака с дружиною за новыми государевыми землями. Но больше всего запал в его детскую память рассказ о старшем брате Строгановых - Григории Аникьевиче.
Бориска, сподручник, рында государя Ивана Васильевича, как рассказывали, благодаря лекарю Гришке Строганову из-под святых встал. Во время последней ссоры царя Ивана Васильевича с Иваном, когда отец замахнулся на сына посохом, Годунов пытался отвратить смертельный удар и осном, острый наконечник государева посоха, пронзил ему ногу. К счастью Борисову, его не пришлось обмытого и одетого в саван укладывать в красном углу под образами святых, ему повезло - в эти дни в Москве гостили братья Строгановы, старший из них, Григорий, считавшийся в народе ведуном, знахарем и лекарем, поставил его на ноги, излечил рану. Годунов его тогда знатно отблагодарил: отсыпал ему и денег, и дорогих камней.
Скрипнула дверь. Перекрестившись у порога, в дом вошла Аксинья, соседка. Как только она переступила порог, тут же ухватилась за поясницу, ступила на первую половицу - нога подвернулась, и она громко ойкнула.
- Однако, ты совсем оплохела, Аксиньюшка, идешь еле-еле.
- Панфилушка, полечи мои ноженьки!
-Видно много по ярмонке ходила-бегала, что послабленье вышло.
-Так оно, так, батюшка-соседушка, - запричитала Ксения, с трудом усаживаясь на скамью возле входа. - Дай мазь каку али заговори мои ноженьки, чтоб не было в них ломоты и стрелоты. Как прилягу, так бесы крутят их.
- С Божьей помощью заговорим, - пообещал знахарь, глядя на ее припухшие колени.
-Надоть тебе, сударушка, и кровушку почистить.
-Пошепчи, Панфилушка, заговори болести мои.
Панфила помнил, что луна сегодня в большом свете - полнолуние, а это - кстати, пригодится заговор целительницы Натальи. Правда, есть у нее заговоры, похожие на шуточные, к примеру, на зубы: «Месяц в небе, солнце в дубе, замри, червяк, в зубе…»
Вроде бы и несерьезное что-то в этих словах, но Панфил проверил этот заговор, выученный недавно. Заговоры эти помогают ведуну, прочитавшему книги черной и белой магии, рассказывающие о потусторонних силах добра и зла.
Знахарь еще раз ощупал аксиньины колени, перекрестился и зашептал:
- Ангелы светлые, ангелы чистые, укройте крылами ноженьки резвые рабы Божьей Ксении. Пусть косточки нежные не ноют, не болеют и не хрустят. Аминь.
Он трижды прочитал заговор, перекрестил сидящую на скамье Анисью и отошел.
- Кровь надобно тебе почистить, - и из большой чаши, стоящей на подоконнике, принялся отсыпать светло-зеленый порошок хвоща в свежую тряпицу, оторванную от большого лоскута.
- Хвощ-то хорошо кровь чистит,- и протянул маленький сверточек Анисье. - Тута тебе на три чаши. Засыпь все в чугунок, налей воды и поставь в печь напариваться. А когда остынет, пей три дня. Лутче не буде, приползай снова.
И Аксинья наконец-то улыбнулась, услышав добрые слова и вроде как полегчало в ногах. Панфил рассмеялся, вспомнив слова, сказанные ею полчаса назад, когда она с трудом перешагнула порог его дома.
- Благодарствую, сосед, чай слова твоего заговора и до Бога дойдут и освободит Он меня от болестей, да возрадуюсь я жизни сызнова.
- Ладно, ладно причитать. Вот отлежишься, попьешь хвоща, так и пройдут твои болести. Да и листочки брусники заваривай, они тебе тоже в помощь.
- Дай, Бог, и тебе здоровьица !
Аксинья ушла, и Панфил вдруг подумал, надо ноне поболее листа брусничного заготовить, помогает он при простудах да болезнях живота.
- Да ты травами одними сыт, - пошутил однажды пастух Миколка,в стретивший Панфила на Ратиловском лужке, когда тот собирал листья и соцветия кипрея, Иван-чая. - Не зря у тебя фамилия-то Сытин.
Оно и правда, по весне из первой зелени, собранной в лугах и тайге, Панфил и салаты делает, и супы варит. Хоть и бедна травами северная земля, но как ни кусточек-листочек, травка-муравка, так тебе и еда, и лекарство.
Под потолком в чулане, в комнате под самой крышей, на чердаке - всюду висят пучки собранных растений, он при лечении на них больше надеется, чем на заговоры. Правда, старается он в одно время лечить и заговорами, и какой-нибудь травкой.
В доме у него пучки хвоща и кипрея, в чашах брусничный лист и березовые почки. В подызбице стоят в корчагах настои из ягод, весенний березовый сок. Ценит он и гриб чагу, растущий на березе. Для нежной кожи белоствольной березы этот нарост - болячка, а для людей - чай и лекарство. Растолченный в ступе гриб он настаивает на горячем вине. Пьет его сам столовыми ложками, зная, что здоровье и силы он прибавляет.
Устинья уходя протянула ему полушку . И он ее взял, не отказался. На собранные денежки покупает он вино для настоек. Вот они, эти полушки и денежки, и вернутся к людишкам посадским лекарствами, которые он задарма отдает.
В общем-то, Панфил не беден: он, казенный лекарь, получает кошт , деньги из государевой казны. И в год ему платят девять рублей да еще дают два алтына в день на пропитание. Лечит-то одинаково всех: и казенных людишек, и воевод, и дьяков из уездного приказа, и своих посадских, и всех занемогших гостей, приплывших по реке или добравшихся до Мангазеи зимой на санях.
Четыре года назад сольвычегодского соседа Ероху Хабарова лечил, он тогда с братом Никифором первый раз приплыл с солью в Мангазею. Ероха приболел, в пути видать подостыл, то ли здесь где его прохватило сквознячком. Быстро на ноги его поставил.
Едва за Аксиньей дверь затворилась, как на пороге появился еще один сосед - Ероха. Ему скучно дома одному, он, как и Панфил, жену похоронил и детей не нажил, живет одиноким. Вот и заглядывает к соседу, чтобы порассуждать о жизни и вечном. На той неделе приходил с прострелом в спине. Панфил вылечил - вчера встретились, так он бежал, как молодой.
И сегодня он веселый и счастливый - Данила Оленев печь ему в доме вылил да еще и с трубой. Вот и зашел поделиться своей радостью.
- Ты, как носом учуял, что я из подызбицы пиво достал, - встречая его, пошутил Панфил. - Садись в красный угол, кутятнином, почетным гостем будешь.
И поставил на стол под образами в углу две деревянные чаши. После того, как обсудили радость Ерохи и важность печи с трубой, перешли к другим разговорам.
- Не сами травы нас лечат, а та сила в них, что дал им Творец при их создании, - считает Ероха, хотя сам больше лечится паром и горячим вином.
Панфил из корчаги снова налил в чаши пиво.
- А како мы без природы-то матушки, никак нельзя. Покуль жива природа, будем живы и мы.

 

* "Вкус ягоды ямальской" - 4*

Наверх

Из тундры приходит зима


- Ни неба, ни земли не было, была только вода, - Ватане не спеша рассказывает дочкам, сидящим на оленьих шкурах, сказку о создании мира, услышанную ею уже давно от самодинов, приходящих в их чум издалека, с большой реки Енси-ям. - Жили на маленьком, единственном среди воды кусочке земли гагара и горностай…
Хозяйка чума подошла к огню, разведенному в середине чума, помешала в котле варившееся мясо и снова села у входа в чум, туда, где она обычно сидит большую часть времени, взяла в руки камус, начала его разминать шустрыми пальцами и продолжила свой рассказ о том, как гагара ныряла на большую глубину и принесла в клюве один камешек и одну крупицу земли. Из них Бог всего неба и всей земли Нум со своими помощниками-духами создали большую землю, большое небо, высокие горы. Потом и люди были созданы - самодины. Им дал Нум огонь и созданных им же оленей.
- Гагара краснозобая большую реку перенырнуть может, - сообщила десятилетняя Неко своей младшей сестренке Антям, когда мама на минутку остановилась. У девочек в руках небольшие сверточки из тряпок, в них завернуты высохшие шкурки леммингов – это их мяд хэхэ, домашние добрые духи.
И еще Неко сказала, что зоб у гагары красный от крови, которая пошла из него, когда она глубоко нырнула под воду.
- Но не все духи добрые, как Нум, - продолжила Ватане после того, как девочки обменялись своими мыслями. - Сын Нума по имени Нга вырос злым духом и теперь приводит к нам в чумы злых духов - духов смерти и болезней.
В руках у девочек добрые духи, они не принесут в чум горе.
Ватане снова подошла к огню и положила в него несколько сухих веток. Такая судьба иньки, замужней самодинки - растить детей, шить и стирать, готовить еду, обрабатывать оленьи шкуры и выделывать мех пушных зверьков.
Вавле готовил нарты к зиме. Он сидел недалеко от родного чума на поваленной ветром сосне с пугающими корнями, вывороченными из земли, и подстругивал харом, своим острым ножом, копыл санок. В его легкой нарте он треснул. Это очень важная часть саней, соединяющая полоз и верх нарт, на которых он ездит.
До зимы, до снега, надо построить еще большую грузовую нарту, отдал одну Ябко, когда тот женился, и молодой пока не успел настроить много нарт, тяжелых и легких. У него отдельный чум, свое хозяйство, стало много вещей в его чуме, прибавились вещи жены, привезенные ею из семейного чума. И саней надо несколько.
Сын уже подобрал и срубил жерди-стволы молодых лиственниц, они покрепче сосны и березы, подольше служат, а строгать, сверлить, прожигать дыры не столь трудно.
Вавле услышал тонкий свист и оглянулся: в нескольких саженях от него из кустов вышел молодой рябчик, поднял пеструю голову и засвистел, то ли подругу приглашал, то ли друзей созывал, таких же молодых, нынешних. В августе недавние птенцы уже ходят сами по себе, пересвистываются между собой, набивают зобы морошкой, голубикой, выхватывают из мелких круглых яркозеленых листиков брусники ягоды покрасней. Зимой им придется питаться, чем попало: и сережками, и почками по весне.
Вавле взмахнул рукой, и рябчик с шумом втиснулся в ближний куст, спрятался, не улетел, а затаился в августовской зелени, чуть раскрашенной несколькими желтыми листочками.
Утром Ябко с отцом объехали вокруг стада. Не так много у них животных, чтобы делить их между двумя семьями, вдвоем окарауливать удобнее. Окарауливать оленей им и Мэбэта помогает, выезжает с кем-нибудь из них, подменяет отца или старшего брата.
Ябко сидел недалеко от отца, возле своего чума. Вчера он разрезал свежую шкуру оленя, вырезал полоски во всю длину спинной части. Каждая такая полоска шириной в палец. И вчера же начал плести новый тынзян, аркан для отлова оленей в стаде. И будет он длиной в десять саженей - иногда к оленям, особенно когда они чем-то напуганы, трудно близко подойти. Вот и приходится на рога им набрасывать тынзян.
Парень сматывает четыре полоски с двух крестообразно сложенных палок и закручивает их в четыре пряди. Завтра он протянет тынзян сквозь прожженную дырку в деревяшке, чтобы уплотнить и выровнять кожаную веревку. Затем пропитает рыбьим жиром, и тогда тынзяну ни мороз, ни дождь, ни солнце жаркое не страшны, долго он будет служить хозяину.
Вавле закончил строгать один копыл, выбил из нарты старый, для чего пришлось сбить весь полоз с других копыльев, и стал примерять новый.
Вавле не раз ловил себя на мысли, что в последнее время много думает о жизни, о смысле ее.
- Купил жену, значит купил жизнь: есть дети, и они продолжат дальше жизнь его и Ватане.
Фамилия Вануйто означает «имеющий крепкие корни». И сыновья его идут от этих крепких корней, и ветви их жизненных деревьев устоят в житейских бурях, не сломаются, не упадут на землю, чтобы сгореть в костре. Мэбэто - значит «сильный мужчина», «сильный хасавко». И Ябко тоже можно было бы назвать мэбэто, он тоже сильный и ловкий.
Почему-то Вавле больше думает о сыновьях, но у них все ясно: старший женился, свой чум у него, через две зимы и Мэбэто купит себе жену и поставит она ему их чум.
Дочки, девочки… Они уйдут из его чума, как только подрастут. А растут они хорошими хозяйками, умницами, умелицами, стараются перенимать все хорошее у Ватане, у матери.
Мэбэто разделывал свежих сигов на юколу. Он осторожно, но уже привычно срезал с костей боковины, не дорезая до конца, оставляя у хвостов перемычки, чтобы можно было половинки перебросить через веревочку, натянутую между двумя деревьями. Юкола и собакам зимой сгодится в пищу, и люди из нее на рыбьем жиру сварят порцу.
Олени близко подошли к чумам, привыкают они к людям, всегда с ними. А может быть, волчица появилась рядом со своими щенками - время их учебы пришло, время учить их охоте на оленей. Вот тогда приходится чаще объезжать стадо вокруг, отпугивать волков, прибивать к стаду оленей-любителей грибов.
Волки сейчас сытые, не то что зимой, когда трещат ветки деревьев от морозов и снег глубок, утонуть в нем можно. Но сейчас волчица быстро нагоняет убегающего, отбившегося от стада оленя, и прыгает на него. От неожиданности и под тяжестью волчицы задние ноги у оленя подгибаются, он приседает, и в этот момент волчица рвет острыми клыками оленью глотку. Подбежавшие волчата лижут свежую кровь, отрывают по кусочку мяса и едят с неохотой –э то у них не первый олень. Бросив тушу, волчица уводит своих детей на поиск очередной жертвы. Вскоре нападать на оленя начинают и волчата, они уже увидели, как это надо делать.
Самоеды такую пору пору называют временем травежа животных - волки охотятся не для того, чтобы насытиться мясом, а чтобы научить волчат добывать себе пищу.
Мэбэто вздохнул, жалея олешек, которые могут оказаться во власти волчьих стай.
Потянул с севера из тундры холодный ветер, который напомнил, что через месяц придет хор ирий, время гона оленей. И выйдут хоры на бои за право выбора подруг-важенок. В тихом морозном воздухе звонко застучат рога о рога, раздадутся глухие удары в бока оленей. А на опушке леса у замерзшего болота, места боя, будут стоять важенки, это ведь из-за них капает кровь на белый пушистый снег.
У каждого рода самоедов свои места зимовок и летовок. Вануйты зимуют на Луце-яхе, на реке русских, там когда-то русичи поставили свое первое зимовье. С тех пор и зовут ее самодины рекой русских.
До зимовки из Мангазеи два дневных перехода, потом еще дневной аргиш вверх, к истокам реки и мелким речушкам-боковушкам. На одной из них, на высоком берегу ставят Вануйто свои чумы, два чума да еще пять, в которых живут с семьями братья Вавле - Моло, Пыя и Топчи. В двух чумах их женатые сыновья.
Недалеко от Вануйтов устанавливают свои чумы и родные Ватане - братья и сестры из рода Лапсуй. Поэтому зимой они часто бывают друг у друга в гостях.
И у каждого рода свои места на реках, где по осени ставят они запоры, когда рыба скатывается в большую реку. У Вануйто и Лапсуев свои оленьи пастбища, которыми они дорожат - медленно растет ягель, главный олений корм, поедят его животные, повытопчат и, если долго выпасать их на одном месте, тогда вновь сюда можно будет вернуться не раньше, чем лет через пять.
Пирибта вышла из своего чума, подошла к мужу, присела рядом с ним на нарте, прижалась плечом к мужниному плечу. Ябко завязал небольшой узелок на последнем витке нового тынзяна и отложил его в сторону. Повернулся к женщине, длинными сильными руками обвил ее маленькое хрупкое тело, прижался к ней и поцеловал в губы. Ябко почувствовал, как она, словно от холодного ветра, тихо задрожала. Да и сам он тоже. Но Пирибта вдруг засмеялась, сняла его руки с талии, любовно оттолкнула его и поднялась с нарт.
- Потом, - пообещала она и пошла к грузовым нартам. На двух из них она развязала веревки и принялась снимать зимние покрышки чума и раскладывать их на земле. Днем раньше Пирибта подсушила шубы из оленьих шкур, сшитых мехом наружу, набросила их на высокие кусты тальника, и они весь день обдувались ветром и сушились в последних горячих лучах августовского солнца.
Неко встала со шкуры, прошла на мамину половину чума, где Ватане на невысоком столике что-то режет, толчет. Девочка из чашки взяла горсть муки, это она делает не в первый раз, полила водой и принялась замешивать тесто. Затем маленькими ладошками она скатала комочек-шарик, насадила его на палочку и подошла к костру. Минут десять она сидела перед огнем на коленях, держа в пламени этот комочек теста. Когда хлебец-колобок зарумянился и стал слегка подгорать, она вытащила его из огня и стала дуть на него. Но вот колобок остыл, она разломала его пополам и одну половину протянула Антям.
Второй колобок она испекла для мамы. Ватане никогда девочкам не запрещает самостоятельных поступков, пусть учатся тому, чему хотят научиться - и тесто замешивать, и хлеб выпекать, и многому-многому другому.
Вавле похвалил Неку за маленький хлебец, которым она его угостила и снова убежала в чум жарить колобки, теперь уже для Мэбэта.
Самодин медленно дожевывал пропеченный и приятно пахнущий хлебец и наблюдал за утками, плавающими в небольшом озерке рядом со стойбищем. Молодые утки, уже вставшие на крыло, шумно плескались в озере, то и дело опускали головы, затем резко поднимали их вверх и вода скатывалась по длинным шеям. Они нежно крякали, подзывая к себе таких же молодых селезней, плавающих рядом. Пришло время выбирать себе спутника жизни, с кем через короткое время в первый раз полетят утки в теплые края.
Легкий ветерок коснулся шеи Вавле. Утром он был холодным, вспомнил самодин, и повернулся к ветру лицом. Он дул из тундры, неся за собой летние запахи, теплые воспоминания. Впереди была долгая зима. И придет она с дальнего ледяного моря, из тундры.

* "Вкус ягоды ямальской" - 4*

 

 

"Вкус ягоды ямальской" - 5

 

Семь тысяч суток

 

Скрепили прочно дружбы узы
В тот год рождения Ильича,
Когда стал сценой автокузов,
Обвитый лентой кумача.

И с жаром речи говорили,
Бросали лозунги толпе…
И первый камень заложили
В поселок с именем Пурпе.

В года он плыл, как танкер морем,
И счастьем полнились сердца,
Был назван Губкинским он вскоре
В честь нефтяного мудреца.

Мечты и труд связали круто
Всех нас на северной меже,
И позади семь тысяч суток,
И двадцать лет прошли уже.

В делах прошли, не на бумаге,
Известность город приобрел…
На городском трехцветном флаге
Великой Родины орел.

* "Вкус ягоды ямальской" - 5 *

 

Мечты о сирени

 

Выходит Губкинский из тени
Счастливых юношеских лет,
И мэр мечтает о сирени,
Которой здесь пока что нет.

Пусть остается город юным
И в красоте, и по делам,
И я хочу, чтобы в июне
Сирень душистая цвела.

Чтоб наломать к цветку цветочек,
К любимой женщине прийти,
И лишний, пятый лепесточек
На счастье общее найти.

* "Вкус ягоды ямальской" - 5 *

 

Солдаты нефтепромыслов

 

На север мчат автобусы, вагоны,
Вахтовики в них заняли места,
Отвешивают щедрые поклоны
Качалки на Тарасовских кустах.

У каждого – романтика в натуре,
Нелегкий труд – в мозолистых руках.
Восходит утром солнце в Харампуре,
По вечерам садится в Барсуках.

Дела бодрят и вечно жить торопят,
Никто из них не ждет похвальных слов.
Шагают вышки по болотным топям,
Шумят фонтаны нефтепромыслов.

В работе все привычно монотонно,
А нужных дел здесь – море-океан.
Их жизни часть – добыча нефти в тоннах
И голубой огонь в квартирах россиян.

Года летят, и памятные даты
Становятся историей для нас.
Они – твои надежные солдаты,
Добытчики твои, Пурнефтегаз.

* "Вкус ягоды ямальской" - 5 *

 

 

* * *

 

Заблудились гуси в темноте,
Все трудней дается крыльев взмах,
Их тревожный клекот в высоте
Слышен многим в губкинских домах.

Снег осенний кружит над землей,
В тонких льдинках лужицы вокруг,
За морозом, за ночною мглой
Ждет их солнце, благодатный юг.

Там, где воды катит древний Нил,
Ожидать им северной капели,
А сегодня, выбившись из сил,
На безмолвном озере присели.

Громко бьются у гусят сердца –
Им впервой полет в такие дали,
На Ямале вышли из яйца,
На крыло впервые здесь же встали.

Гуси клювы спрятали в крылах,
И, нахохлившись, тотчас заснули.
Над тайгою вьюгой ночь плыла,
И во снах они домой вернулись.

Новый день придет судьбою-роком:
Ждет ли радость в тех краях чужих?
А ведь здесь, на Севере далеком,
Их гнездовья – родина для них.

* "Вкус ягоды ямальской" - 5 *

 

Обратно в юность нет дорог

 

Еще промерзшие болота
Под шубой снежною лежат,
Еще природе спать охота,
И крепок сон у медвежат,

Еще не виснет на застрехах
Сосулек длинных детский сад,
Но дед Мороз давно уехал
К себе на родину назад.

Но вновь оденутся березы
В зеленый праздничный наряд,
Дожди прольют, промчатся грозы –
Все встанет в выстроенный ряд:

И май придет своей капелью,
С шершавым теплым ветерком,
Пусть иногда июнь с метелью,
С холодным жгучим «северком».

Промчится лето яркоцветьем,
Нагрянет осень желтизной…
И в снах вернутся краски эти
Полярной ночью, как в кино.

Весна всегда с теплом приходит,
И лету вновь дается срок.
Круги сменяются в природе…
Обратно в юность - нет дорог.

* "Вкус ягоды ямальской" - 5 *

Наверх

 

."Вкус ягоды ямальской" - 6

ОНИ БЫЛИ ПЕРВЫМИ

 

Коля – Бурило…


Николай вышел из теплого вагончика на колесах и сразу же ощутил лицом сорокаградусный мороз - вторую неделю января приходится опускать меховые уши зимней шапки и прикрывать рукавицей-меховушкой кончик носа и губы.
Шумела рядом буровая, его буровая, его бригада бурит новую скважину. Ему приятно это осознавать.
Едва слышно поскрипывает промерзший насквозь снег под подошвами собачьих унтов. В овчинном полушубке да в ватных штанах телом мороз не воспринимается, зато его сразу же ощущает кожа лица, краснея и чуть морщась, хотя за эту зиму немного закалились мужики, попривыкли к северным холодам, пришедшим в конце сентября.
Николай недавно стал мастером буровой бригады, незадолго до отъезда на Пунгу. После окончания института походил он в помбурах, постоял за тормозом лебедки, таскающей талевый блок с буровыми трубами вверх и вниз…
Колояров взглянул на вышку: казалось, талевый блок стоит на месте и ротор не шумит, словно буровики покинули площадку. Но он знает, что в это время работа идет на глубине - турбина вращает буровое долото, разрушая горные породы, встречающиеся на его пути.
Нередко ему и теперь хочется постоять за пультом бурильщика. Вот и сейчас, взойдя по мосткам на буровую, не приказал, а просто попросил:
- Вован, дай-ка постоять за тормозом. Отдохни пока, погрейся в вагончике.
Оно и правда, несмотря на то, что лебедка и ротор спрятаны за круговым брезентовым укрытием, и даже несмотря на то, что от работающих дизелей из рядом стоящего сарая идет тепло, возле лебедки не теплее, чем на открытом воздухе.
Володька, бурильщик дневной смены, улыбнулся в ответ на просьбу мастера, не впервые это:
- Давай, Михайлыч, тренируйся! А то, пожалуй, и забыть можешь родное дело, - бурильщик Вованя с искринкой в глазах и с инеем на усах оторвался от главного рабочего места, от подъемной лебедки, чтобы сделать себе маленькую передышку.
Николай крепко обнял пальцами, спрятанными в меховушках, рукоять рычага и сквозь рукавицы почувствовал мягкую дрожь бурового инструмента - километровой колонны свинченных труб, и будто воочию увидел вращение зубчатого долота на забое скважины, и ему сейчас казалось, что слышит напряженное гудение турбины, вращающей долото.
Он чуть ослабил давление на рычаг, чтобы трубы своей тяжестью прибавили силу в разрушение горных пород.
Мастер по опыту знает, что давление на забой должно быть нормальным, чтобы не переусердствовать, не передавить, когда может турбина сломаться или разлетятся в разные стороны три зубчатых колесика-шарошки долота.
- Не навредить бы, - подумал Николай и посмотрел на стрелку прибора, показывающего нагрузку на забой, вес инструмента.
- Порядок, - он остался доволен его показаниями.
А долото с трубами уходило все глубже. И когда к плоскости ротора приблизился верх последней трубы, отметил, что пробурил десять метров, на всю ее длину, значит, пора наращивать новую.
Владимиру не сиделось в вагончике, в тепле, и он вернулся на буровую, подошел к мастеру. Николай повернулся к нему и милостиво предложил:
- Крути дальше!
И передал из руки в руку тормоз лебедки. Так что наращивать колонну еще на одну «свечу» они будут без мастера, тот опять направился в городок к лаборанткам, оставив бурильщика и его помощников возле лебедки. Он не сомневался, что они успешно, быстро и без брака, прикрутят к колонне очередную свечу-двухтрубку, что выстроились в рядки возле ротора, их нижние концы стоят на специальной деревянной площадке, а верхние удерживаются «пальцем», специальным отростком в конструкции вышки. Заводит их за «палец» при спуско-подъемных операциях верховой рабочий, помбур, и место его в это время - специальная кабинка на двадцатидвухметровой высоте.
В свое время и Николаю Колоярову пришлось потрудиться верховым, чтобы набраться опыта на высоте. Потому сегодня перед проведением подобных работ обязательно предупреждает помбуров, которых посылает наверх, чтобы они не забывали пристегивать себя ремнями безопасности к площадке верхового. Не дай Бог, вдруг качнувшаяся в сторону «свеча», а такое случается нередко, не выдернула бы верхового из его кабинки и не сбросила вниз на тяжелый металлический ротор, который необходим для проходки первых метров. А дальше в глубину трубы ведет турбобур, вращающий только долото.
Перед тем, как спуститься на землю по мосткам, мастер напомнил буриле Владимиру:
- Вованя, сеноман будем проходить вместе. Кликнешь меня, пошлешь за мной Степку.
Так зовут одного из помбуров.
Доверять-то он доверяет своим ребятам, но нельзя неопытностью дразнить подземного джина - Его Величество Газ. - Лучше перебдеть, -напоминает в таких случаях мастер своим подчиненным, - чем недобдеть.
Потому и проходят опасный участок недр обязательно в присутствии Николая, мастера.
Случился же недавно на Пунге открытый фонтан. Буровой мастер, приехавший с бригадой из Волгограда на помощь здешним бурилам, не удержал в «земной бутыли джина», выпустил его на вольный воздух. Несколько дней специальная бригада, прилетевшая из Тюмени, в грязи и в неописуемом шуме от рвущегося на свободу газа, надев специальные наушники, чтобы не лопнули барабанные перепонки, стаскивала с устья скважины неисправную превенторную задвижку, призванную удерживать трубы в скважине, чтобы давлением газа их не выбросило из нее. Но тогда острые клинья задвижки не так встали на своих рабочих местах, потому не удавалось усмирить «джина», задавить его давлением глинистого раствора, газ выходил, минуя превентор.
А ошибка прикомандированного бурового мастера была в неправильном выборе параметров глинистого раствора, его удельного веса. Жидкость в трубах своей тяжестью создает противодавление.
Одиннадцать лет назад геологоразведчики искали нефть недалеко от Березово. Пробуренные ранее скважины ничем их не порадовали. И если бы не ошибка вышкарей, немного не дотащивших вышку до точки, определенной геологами, кто знает, когда бы узнали о березовском газе. Тогда буровики и не ожидали такого коварства недр. Газ неожиданно вырвался из глубины и его целый год не могли утихомирить.
- Сколько же газа в воздух ушло? - подумал Коля-Бурило, стоя рядом с памятным знаком, установленным на месте знаменитой скважины. Когда прилетели в Березово, у бригады было время сходить на берег реки и поклониться первооткрывательнице газа, предшественнице пунгинских скважин.
Вот почему Колояров при подходе к сеноману, к тому пласту, в котором до поры до времени дремлет газ, внимательно следит за анализами лаборанток.
- Девчонки, как наши дела? - спросил Николай, зайдя к ним в вагончик.
- Один двадцать пять, - отрапортовала старшая из них. - Каквы и требуете, анализы берем каждый час.
- Через два часа будем у сеномана, - сообщил девушкам довольный их работой бурило, так между собой называют друг друга недропроходцы, -теперь, девчонки, берите пробы через каждые полчаса.
Лаборантки в ответ кивнули головами
Николай вошел в свой командный вагончик. В нем по утрам проводит летучки, короткие бригадные совещания, здесь же он и ночует. Колояров прошел к шкафу, снял полушубок и шапку, минуту посидел за столом, рассматривая анализы глинистого раствора, затем прилег на вагонную полку, застеленную байковым одеялом поверх простыни и матраца. Закрыл глаза, чтобы настроить себя на встречу с сеноманом. Пройти его успешно - это не только большая ответственность, но и радость от завершения работы на очередной скважине.
И еще одно радостное событие предвидится: в субботу из Ишимбая в Игрим прилетает его любимая жена Иришка с не менее любимым их первенцем Мишуткой.
Как нитка тянется за иголкой, так и семья за ее главой. Не захотела Ирина оставаться в родном теплом квартирном гнездышке, полетела в неудобства. Она уже знает, писал Николай, что выделили ему по его просьбе половинку вагончика. И она согласилась жить в тесноте, а не за тысячу километров от него.
Такова судьба любого бурилы: отбурят на одном месторождении, уходят на новое. И, как в цыганском таборе, их семьи рядом с ними. Хорошо, когда в семье двое, муж и жена, но появляется ребенок, а с ним и куча проблем, в том числе его ежедневные купания в полевом вагончике на колесах, совсем не приспособленном для этой процедуры.
Иногда у семей появляется возможность перебраться в благоустроенное деревянное одноэтажное общежитие, построенное на месторождении, но не всегда и не везде в нем все бытовые удобства. Но прежде у первопроходцев встреча с трудностями, жизнь в вагончиках и кунгах. На то они - идущие первыми.
Зачастую буровики со своими женами в полевых условиях не часто говорят о рождении детей. И Коля-Бурило пока не думает о втором ребенке, хотя его отец Михаил Иванович считает, что в каждой семье Колояровых должно быть по три ребенка, хотя сам вырастил двух сыновей.
- А чтобы не исчезла наша фамилия, - внушает он сыновьям, - в семьях должны быть ее носители - сыновья.
- Половину задания я выполнил, - доложил отцу Николай, когда у них родился Мишка. Дед был доволен рождением внука, но оставался при своем мнении:
- Вы должны родить еще одного сына и одну девочку.
Две недели назад бригада Колоярова удачно пробурила скважину 244-бис. Первая, которую построили и пробурили геологи, оказалась «худой» - газ по межтрубному пространству выходил наружу. Ее заглушили, а рядом решили пробурить новую, что и сделала бригада мастера Колоярова. И она показала при опробовании, испытании, дебит, суточную производительность, в полтора миллиона кубометров, только одна скважина может выдать за год полмиллиарда кубометров «голубого топлива».
- Здорово! - считает бурило Колояров. - И эта не хуже будет.
Обращение «бурило» имеет различные смыслы. Если сказать: «Эх, ты, бурило!», то это осуждение. Сказать: «Вот это бурило!» - признать превосходство перед другими бурильщиками. Многие в бригаде обращаются к своему мастеру просто Коля, молод еще, чтобы величать по отчеству. Но высокое начальство во главе с Леонидом Строгальщиковым, директором конторы бурения, уважают Колоярова за умелую проводку скважин и никогда не назовут его по имени, только по имени и отчеству. Друзья добавляют к слову «бурило» его имя, чтобы выделить мастера из трех Коль, работающих в бригаде.
Раздался стук в дверь и, не получив ответа изнутри, в вагончик вошел помбур Иван.
- Николай Михайлович, бурило кличет.
- Подощли? - обрадовался мастер, поднимаясь с полки. - Иди! Я сейчас, следом.
И снова зашел к лаборанткам.
- Девчонки, кто дежурит?
- Настя.
С табуретки, стоящей перед небольшим столиком, поднялась голубоглазая девушка. Николай не раз любовался этой молодушкой, стройной, веселой, разговорчивой, но повода для ответа на ее особый, долгий и прямой, взгляд не давал.
- Пошли, Настюшка, поработаем, - он демонстративно взял ее под руку и, чуть пропустив вперед, толкнул дверь.
После тепла вагончика на морозном воздухе поежился, поправил, потуже затянул шерстяное кашне на шее, чтобы не задувал ветер. При морозе за сорок обычно в воздухе стоит туман и его пошевелить можно быстрым движением человеческого тела. Это движение вызывает ветерок, холодный обжигающий, и человек его тут же ощущает открытым лицом.
Потому и шли они не спеша по протоптанной дорожке в снегу, прикрывая меховушками свои лица.
И вновь радовался Коля-Бурило тому, что завтра они закончат бурение очередной скважины, что послезавтра его заменит Василий, второй мастер, его сменщик. Нынче Василию досталось спускать обсадную колонну в скважину. Затем тампонажники закачают цементный раствор в щелочку, образованную обсадной трубой и самой скважиной, она по диаметру чуть больше «обсадки». Главное, чтобы газ во время добычи не мог из пласта просочиться наверх сквозь эту щель, чтобы был у него один путь - через «елку» - подбор задвижек и вентилей.
Только после этого буровики окончательно передадут газовикам новую скважину.
Когда бригада Николая Колоярова приехала в Игрим и с ними встретился директор конторы бурения Леонид Анатольевич Строгальщиков, он напутствовал их перед перелетом на Пунгу:
- Все скважины должны быть пробурены с высоким качеством, все обсадные колонны должны быть герметичными. И никаких открытых фонтанов.
Колояровская бригада сегодня соответствовала тому напутствию. А тогда, едва Строгальщиков закончил свое напутствие, Николай спросил:
- А когда закончим на Пунге, куда поедем ? Домой?
В ответ Леонид Анатольевич приятно улыбнулся:
- Разбурите Пунгу. Затем у вас будет Игримское месторождение, затем Похромское, все они рядом, затем… В общем в Тюменскую область вы приехали надолго, некоторые из вас навсегда. Работы для буровиков здесь непочатый край…



Шагают вышки по тайге…



Не так велик по размеру будущий газовый промысел: километра на два вытянулся он вдоль правого берега Пунги и чуть меньше отстоит от вагон-городка буровиков.
Новоселы этих мест сообща построили дорогу на берег Малой Сосьвы, там у них общая пристань, к ней причаливали суда и баржи-самоходки с различным оборудованием, доставленным в эту первую навигацию по рекам из Игрима, с главных складов.
Там, где были топкие места, уложили бревна, лежневку, а отсыпать дорогу не составило труда-был экскаватор и несколько самосвалов, а песка кругом сколь душе хочется.
Один минус - в дожди дорога размокает и автомашины с трудом по ней передвигаются. Но недалеко до исполнения обещания газовиков положить поверх песка бетонные, дорожные плиты. Первый десяток плит уже разгружен на берегу Малой Сосьвы.
Для добытчиков газа эта дорога имеет стратегическое значение - от нее возьмут начало все пути-дороги к скважинам, им они будут нужны не один год, сколько лет будет жить Пунгинский промысел.
Сегодня дорога утопает в снегу, метели накрыли ее толстым одеялом. Но она и не нужна-все грузы с берега вывезены в склады, построенные рядом с поселками.
В своей жизни Александр такого снега не видывал: если сойти с накатанной дороги, а между поселками ее чистят и укатывают, то в пушистом покрывале утонешь по грудь. Были в детстве большие снега, но им не сравниться с этими.
Но жизнь и в заснежье не замирает: легко пробивают себе дороги в глубоком снегу артиллерийские тягачи, разъезжают они от скважины к скважине, от буровой до буровой, оставляя за собой белый непрозрачный занавес…
- Буровую сегодня тащим, - оповестил вышкарей Терновой, начальник цеха, побывавший на утренней «зарядке» в кабинета начальника пунгинского участка буровой конторы. - К обеду трактористы протопчут дорогу на точку и поедем.
А перед тем, как выйти из бригадного вагончика, Иван Иванович озадачил бригадира:
- Геннадий, езжай с мужиками на буровую, подготовьтесь
к приезду тракторов, чтобы сразу и потащить. Светлый день нынче не так длинён, надо успеть до темноты.
- Вчера все подготовили, отдолбили ото льда и стронули с мест. -отрапортовал о готовности к перетаске бригадир. - Осталось раскрутить струбцины оттяжек.
- Вот и крутите до обеда.
Пока идет бурение скважины, в разные стороны разливается глинистый раствор, стекает вниз под ротор и превращается в черные мерзлые глыбы, удерживающие блоки оборудования так крепко, что и тракторами их не сдвинуть с места-рвутся стальные тросы. Потому и приходится отдалбливать низы всего оборудования, всех блоков установки. Вот потому вчера весь день и грелись с ломами и шуфельными, подборными лопатами, выбрасывая из-под буровой выдолбленные куски глины со льдом.
С раннего утра на дороге, ведущей к новой буровой, урчали тракторы-топтуны, идущие вслед за двумя бульдозерами, расталкивающими снег на обе стороны дороги, Здесь же усердно топтал снег и «болотник», трактор с широкими гусеницами, способный работать на топких местах. Пришлось «атээске», в которой ехали вышкари, объезжать тружеников по целиковому снегу. АТС с этой задачей успешно справился.
-Нечего рассиживаться! - пришла очередь покомандовать и Генке, бугру, так его между собой называют мужики. И это не прозвище, а обращение -сокращение слова «бригадир». Прозвиша должны быть безобидными, считают мужики, но «шилом бритый», как прозвали своего начальника Тернового за оставшиеся оспинки на лице, может обидеть Ивана Ивановича. Потому только между собой и зовут его так. Да что греха таить, знает об этом начальник, но не подает вида и повода, и не обижается. В свои сорок лет не раз носил он различные прозвища, и никогда не наказывал за то их авторов.
- Сашка и Венька на оттяжки, - продолжал распределять работу бригадир, - раскрутите все струбцины. Да не растеряйте их.
Через несколько минут вышкари с полученными заданиями отправились на рабочие места: две пары к гусеничным тележкам, другая - к приемным мосткам, третья - к якорям вышечных оттяжек.
Сегодня на буровой один трактор, остальные на дороге. Так что это обстоятельство будет несколько сдерживать работу вышкарей: надо подвести две тележки под кронштейны вышки, прочно закрепить их перед транспортировкой, предстоит оттащить подальше от буровой мостки для приема труб и их складирования. И без трактора эти работы не выполнить.
На сегодня главная работа – перетаска вышки.
Затем вышкари перевезут оставшееся оборудование на новую точку и останется на месте буровой одна «ёлка» - набор задвижек и газовых вентилей.
Вчера «архиповцы» на больших стальных листах с отверстиями для тросов перетащили часть оборудования, что полегче, увезли на трубчатых санях и часть жолобной системы.
А тяжеленные насосы для перекачки глинистого раствора потащат тоже на листах, но уже по натоптанной дороге.
Чаще сорокаметровую трубчатую двухногую вышку, если нет надежной, хорошей дороги, опускают в горизонтальное положение и в таком виде перевозят на новую точку. Но эту Терновой решил перевезти стоя, в вертикальном положении..
Вот почему сейчас он вместе с тракторами и трактористами на дороге - от ее качества зависит успех перевозки и безопасность этой операции.
Бульдозеры очищали от снега широкую полосу, срезая по пути ножами-щитами тонкие сосенки и елочки, обнажая мшистую землю.
- Трасса надежна, - убедился Иван Иванович, пройдя по расчищенной дороге пешком.
А Геннадий поторапливал своих товарищей, подводящих под бока вышечного блока тележки на гусеничном ходу.
Как только приехали на буровую и получили задания, Александр
подошел к первой из оттяжек и принялся раскручивать винтовую струбцину, натягивающую трос при установке вышки. Тросы своей натяжкой обеспечивают строго вертикальное положение, по отвесу, иначе при бурении, при больших нагрузках вышка может покачнуться в сторону. И тогда жди беды.
Сегодя концы тросов на время транспортировки будут привязаны к тракторам. И сейчас, подводя петлю троса под палец тракторного форкопа, вдруг вспомнил Амур-курган, четвероногие вышки и решил, что те перетаскивать стоя намного безопаснее, здесь же всего две ноги у вышки. К тому же там был хоть и сыпучий песок, но надежный, улежавшийся, а здесь болотистая ненадежность.
И не дай Бог, кому-то из здешних трактористов зазеваться, ослабить трос-оттяжку, привязанную к задней литой детали трактора и обвитую вокруг стального стержня, вставленного в отверстия форкопа, беды не миновать: упадет всей своей тяжестью вышка, своей трубчатой конструкцией на снег. Может и на трактор попасть при падении. Потому вышкари и сам Иван Иванович главное внимание обращают на равномерную натяжку тросов во время перетаскивания.
Когда все работы по освобождению вышки были закончены, тракторы уже стояли на своих исходных позициях: три впереди, один позади вышки и по одному по бокам. Иван Иванович поднял обе руки вверх, затем резко их опустил вниз:
- Поехали!
Медленно шагающий впереди этой движущейся процессии
Терновой то и дело поворачивает голову назад, поднимает одну или другую руку, командуя движением тракторов, крутит ладонью, подгоняя трактористов или останавливая рвущихся вперед. Трактористы понимают его команды, держат тросы в нужной натяжке, следят за движениями своих «коней», согласуя общее продвижение вперед.
- Смотри-ка, погода нынче как по заказу Ван Ваныча, - пошутил шагающтй рядом с Венькой вслед за тележкой Александр.
Слепили глаза снежные «зайчики», отражаясь от белого покрывала.
- Очки бы темные! - мечтательно произнес Сашка.
-И море к тому ж, - улыбнулся Венька, - Не боись, «зайчиков» не поймаешь, как при сварке.
- Море-то летом будет, а сейчас они, эти зимние «зайчики», глаза слепят.
Первая сибирская зима для Саньки была в удовольствие.
А какая зима в Туапсе, на берегу моря? Норд-ост - жгучий, пробирающий до костей северо-восточный ветер, редкий, тающий на лету снег, остается иногда на земле на два-три дня и вновь исчезает бесследно. А уже в феврале в горах зацветают фиалки и примулы.
Вчера на новом месте буровой закопали в землю на метровую глубину якоря – трубы для стальных оттяжек. Приишлось разбивать ломом на полметра промерзшую землю, только потом в ход пошли штыковые и подборные лопаты. Задержек с креплением вышки не будет.
До этого несколько дней работали топорами. Прежде Сашка держал топор только в послевоенные годы, когда Орловы, переехавшие жить на юг, не имея собственной квартиры, ютились в половинке дома Крутиковых, чудом уцелевшего во время бомбежек. В то время топором Сашка рубил дрова для печки. Теперь ему приходится часто им пользоваться при устройстве фундаментов из бревен, срубая древесину с двух противоположных сторон и выравнивая полубревно по натянутой веревочке. Блоки с оборудованием буровой должны устойчиво и прочно стоять на них.
Брус, что пилили в Игриме, весь уходил на рубку одноэтажных общежитий на Пунге. С пилорамы брус доставляют летом по воде, а зимой по дороге, накатанной по снегу.
После того, как накрутит струбцины, чтобы троса были достаточно натянуты, Сашка не лишит себя удовольствия на седьмой по счету буровой установке по крутой лестнице подняться на самый верх вышки, на кронблочную площадку, чтобы взглянуть с сорокаметровой высоты на тайгу, зеленеющую елями и кедрами, на заснеженные болота. Это его смотровая площадка. Но не все мужики в бригаде торопятся это сделать, не всем это надо, а некоторые из них просто боятся высоты.
А пока Сашка шагает рядом с медленно движущейся вперед вышкой и слагает стихи. И первое четверостишие ему уже нравится:


Марши лестниц упруги и шатки.
В небо вышку сегодня вонзив,
Мы, как с тучи, с кронблочной площадки
На таежный глядели разлив.


Кронблочная площадка - это самая верхняя точка вышки, где крутятся большие колеса и по ним пробегают толстые тросы подъемного механизма. Вместе с подвижным талевым блоком эта система служит для подъема и спуска труб в скважину.
Сашка несколько опередил события - вышку еще не дотащили до новой точки. Спокойно урчали тракторы, привычно и уверенно впереди них вышагивал Терновой…
В семье Орловых не только он пробует писать стихи. Начало тому положил Ваня, отец Сашки, бухгалтер мукомольного треста в городе Галиче. Он стихами объяснялся в любви Аннушке, дочери бывшего городского головы купца Нешпанова. Он считал, что только стихи могут выразить чувства, не просто сказанные хорошие слова, но построенные столбиком и зарифмованные. Немало в те двадцатые годы было создано им любовных писем в стихах. И Сашка видел эту пачку писем, написанных красивым мелким почерком, каждая буковка была выведена с любовью. Но мама ни одного из них не дала прочитать.
Перед войной, учась в радиотехническом техникуме, начала пробовать себя в написании стихов Валентина, старшая сестра.
Вот и сам Александр вечерами теперь записывает в толстую тетрадку стихи, посылает в газеты и некоторые из них печатают.
Почему-то на Амур-Кургане они не очень писались, а здесь видать чувств прибавилось, новых ощущений, появились дотоле незнакомые природные картины и явления.
Терновой вдруг остановился перед небольшим овражком, предварительно подав сигнал трактористам на остановку.
На зимнике, на дороге в снегу, пришлось потрудиться и бульдозеристу: ножом своей машины он срезал мерзлые земляные бугорки и перемещал их в ямы и овражки, а затем гусеницами, тяжестью стальной машины, утрамбовывал. И засомневавшийся было Иван Иванович убедился в надежности проезда и поднял руки вверх, чтобы начать движение.
Медленно вползли тележки на две бревенчатые мостовые - квадраты фундамента - и застыли на месте. Подошел главнокомандующий, осмотрел попадание на бревенчатые основания и дал команду трактористам чуть развернуть вышку.
И, убедившись в достаточности поворота, Терновой поднял вверх руки, перекрестив их. Это означало: работа окончена, и всем спасибо.

* Вкус ягоды ямальской-6 *

Наверх

.

"Вкус ягоды ямальской" - 7

От судьбы не уехать
рассказ

 

В настоящее время Валерий Воробьев работает над романом о первом «газовом десанте» Западной Сибири, участником которого был сам. Он вспоминает 1964 год и начало освоения первого сибирского газового месторождения - Пунгинского. В этом выпуске мы предлагаем читателям рассказ «От судьбы не уехать». Это повествование о непростых взаимоотношениях мужчины и женщины.


Сашка не причислял себя к москвичам, хотя прожил в столице несколько лет. В паспорте у него две печати – о прописке и выписке из Москвы. Сегодня у него новое место жительства – Западная Сибирь. Есть ещё штамп о регистрации брака в ЗАГСе Пролетарского района с Кузнецовой Михалиной Акимовной. А на следующей страничке документа записана дочь Елена. Согласно этой записи ей восьмого июня исполнилось шесть лет. В будущем году она пойдёт в школу, в первый класс… Уже третье лето подряд в отпуске, проездом в родной город Туапсе, он на несколько дней останавливается в Москве, чтобы побыть с дочерью.
Он вышел из метро на станции «Автозаводская». Не сосчитать, сколько раз спускался вниз по этому эскалатору… Прежде, выходя из метро, спешил в семью, не замечая окружающих домов и построек. Сегодня, словно попал сюда впервые, мужчина принялся разглядывать солидные многоэтажные дома, возведённые ещё в тридцатые годы, до войны. Сейчас в Москве строят «хрущёбы» – пятиэтажки с тесными комнатами и низкими потолками…
Впереди показались строения завода «Динамо», за ними Липки – микрорайончик из десяти столетних двухэтажных деревянных домов. Жильцы называют их «клоповниками». Все внутренние стены крохотных комнатушек обклеены в несколько слоёв обоями и газетами, в пустотах которых гнездятся клопы. И что ни делают против них хозяева жилья, как ни травят, - после короткого перерыва зловредные насекомые переползают из соседних деревяшек.
Александр вспомнил свою борьбу с клопами и вздрогнул… У жителей «клоповников» осталась одна надежда - на переезд в новостройки. Шли слухи, что скоро Липки снесут, потому что завод «Динамо» расширяет свою территорию. Говорят, на окраине города уже строятся дома для переселенцев.
Сашка подошёл к дому, в котором и нынче жила его бывшая семья. Он был таким же, как и год назад, - с прилепленным сбоку двухэтажным туалетом и с выгребной ямой - при её чистке запахи разносились по всей округе. Он открыл дверь в прихожую. Там никого не было, пустовала и общая кухня, из которой три двери вели в три маленькие комнатушки. В одну из дверей он постучал. Вошёл, но увидел не Михалину, как ожидал, а Люсю, её старшую сестру.
Свояченица была хороша собой, как прежде, но Сашка успел заметить несколько новых морщинок на гладкой коже лица, когда по-родственному чмокнул её в щёку. Обе сестры красивы, но Люсины глаза в своей голубизне смотрелись веселее и радостнее, чем зелёные глаза Михалины. Оно и понятно, у Людмилы забот поменьше: ни детей, ни мужа.
- Не ожидал тебя здесь встретить. – Александр без стеснения рассматривал Люсю, он всегда восхищался её красотой.
- А ты-то надолго? Или насовсем?, - Она улыбалась, с хитринкой в глазах.
- Как обычно – на день-два. – Александр понял её намёк. Поссорившись, он не раз уезжал от Михалины, а вскоре возвращался в семью. Но сейчас и мысли такой в голове не держал. – Пока хочу на Алёнку взглянуть, - ответил он .
- Что-то никого не вижу из жильцов здешних, - он рассматривал прежний свой угол: тот же письменный стол, за которым Толя делает уроки, хотя, судя по новой детской кроватке, мальчик со своим топчанчиком спать переехал в тёмную комнатуху.
- Толя в поход с классом ушёл, Ленку отправили на дачу в Поленово, на Оку. –
- А Линка-то где? На работе? И ты что здесь сторожишь? –
- У меня сегодня выходной. А Линка…, - сестра бывшей жены сделала паузу, - она… в роддоме.
- Как? – вырвалось у Сашки. – Замуж вышла?! –
И тут Люсю словно прорвало:
- В том-то и дело, что не замужем, а рожать собралась. Захотела третьего, двух ей мало. А у него жена и двое детей, и уходить от них не хочет. –
… В памяти Сашки всплыли времена их совместной с Михалиной жизни, и вспомнилась обида, что жена не родила ему первенца…
Они познакомились в Туапсе. Михалина (она уже была в разводе с первым мужем) с пятилетним сынишкой Толиком приехала туда на отдых. Сашка успел закончить техникум, отслужил в армии, работал на местной ТЭЦ и успешно занимался спортом. В общем, был по меркам южного курортного города завидным женихом. Местных невест хоть отбавляй, а он без памяти влюбился в зеленоглазую москвичку старше его на пять лет. Впрочем, любовь закружила головы обоим. Мать сразу почувствовала: с сыном что-то происходит, и причина этого - женщина. Попросила познакомить, а при встрече с Михалиной, вздохнув, сказала ей:
- Сашка – добрый парень, но гуляка и пьяница, а ты – серьёзная женщина, к тому же с ребёнком. Как будете жить, - ума не приложу…
- Ничего, - ответила ей Михалина, - мы любим друг друга, и у нас будет всё хорошо. –
После сладких вечеров и ночей, которые продолжались целый месяц, Михалина уехала в Москву, пообещав вскоре вызвать любимого. Наступила дождливая осень. Были грустные письма, несколько раз Александр слышал её голос в телефонной трубке… И в зиму наконец приехал в Москву.
Его не испугала ни теснота шестнадцатиметровой комнаты в коммунальной квартире, ни соседство с вечно бурчащей себе под нос тёщей бабой Катей и старшей сестрой жены Люсей. Угнетали полночные часы, когда он и Линка ложились в постель. Обычно в это время появлялись в квартире родственницы, обе после трудового дня. Баба Катя, простояв весь день на паперти с протянутой рукой (она была очень набожна и заработанные таким образом деньги сдавала в церковь), Люся - после смены в Большом театре, где работала гардеробщицей. Сразу же начиналось шлёпанье домашних тапочек, бесцеремонное хождение туда-сюда мимо кровати молодых. Тёща варила суп из вонючей селёдки. Люся жарила любимую яичницу с колбасой. Каждая готовила на себя, но запахи были общими, и дышать от них становилось трудно.
А утром в семь Сашка был на ногах - проезд до места работы занимал полтора часа.
В январе Михалина сказала Сашке, что беременна. Он несказанно радовался будущему первенцу. Но в один из вечеров, вернувшись с работы, не застал жены, и почему-то баба Катя была дома, ходила по квартире из угла в угол и шипела. Зять уловил в её шёпоте:
- Детоубийцы! Душегубы!
И вдруг пожилая женщина громко выкрикнула:
- На аборте она! –
На другой вечер он увидел Линку бледной, с виноватыми глазами. Вместо приветствия и поцелуя Сашка лишь выдавил из себя:
- Как же ты могла? –
Михалина заплакала:
- Я боюсь родить ребёнка, похожего на Толю –
Это была их общая боль: Толя, её сын от первого брака, смышлёный и умный мальчишка, был хондродистрофик – карлик с большой головой и короткими ногами и руками. Кому только Михалина его не показывала - московские медики были бессильны. Правда, в Кургане есть врач, который нашёл способ удлинения конечностей. Но клиника у него переполнена, нужно ждать годы…
… Сашка, ещё вчера собиравшийся уехать домой, понял её боязнь. Он сел рядом на кровати, обнял жену за плечи. Она молча плакала… А через год Михалина вновь была перед выбором: рожать ребёнка или принять приглашение главного режиссёра Чебоксарского драматического театра… Она занималась в театральной студии при дворце культуры автозавода имени Лихачёва, где тогда же занимались впоследствии известные артисты Михаил Ножкин, Валерий Носик, Василий Лановой; была лауреатом Всероссийского конкурса чтецов-декламаторов, участвовала в массовках на «Мосфильме». Театр был её мечтой и, наконец, эта мечта могла сбыться. Надо было только отказаться от ребёнка. Сашка сказал:
- Тебе решать. - Она отказалась от театра и родила дочь.
Сквозь его мысли прорвался голос Люси:
- Дура Линка, ей же не семнадцать, на троих детей и сил втрое надо. Дошоферилась, - продолжала с досадой сестра.
Сашка знал, что Михалина окончила шофёрские курсы, работала водителем у какого-то начальника. Оказывается, начальник и стал отцом её третьего ребёнка.
- Так она на сохранении? –
- Какое там сохранение, родила уже, мальчика. В пятницу выписывают, вот приданое собирать сейчас буду, - ответила Люся.
- В какое время выписка? – спросил Сашка.
- В десять утра. Ты придёшь? –
- Приду. Роддом тот же? – Сашка имел в виду расположенный неподалёку от дома Михалины родильный дом, в котором появилась на свет его дочь.
- Тот же, - подтвердила Люся.
На следующий день он плыл по Оке на маленьком теплоходе к дочери и заново переживал вчерашние новости. С годами его обиды на жену затушёвывались, становились не столь болезненными. С годами Сашка начал понимать, что и сам он – не подарок. В принципе, они с Михалиной, когда сошлись, были разные люди. Он – юнец, привыкший жить легко и весело, ни за кого не отвечая. Она же надеялась на крепкое мужское плечо, на мужа-добытчика…
Когда родилась Лена, жена оставила работу, и стало остро не хватать денег. Сашка пошёл слесарем на шинный завод. Со средним специальным образованием в Москве можно было выбрать работу и поинтеллигентнее, каким-нибудь начальничком среднего звена. Но на шинном платили больше. Пару раз в месяц – в аванс и получку, как водится у работяг, распивали горькую. Водка, принятая после тяжёлой работы на голодный желудок, действовала на усталого Сашку мгновенно, и домой он прибывал «готовеньким». Шумел, заплетающимся языком болтал глупости и, не дай Бог жене сказать что-то поперёк, - начинал размахивать руками. Бить – не бил, но всё равно, как и всякий перепивший человек, был мерзок. Михалина чаще молча терпела, а утром вела себя, как обычно. Но иногда раздражалась, получался скандал, и она выгоняла его. Он уезжал на вокзал, садился в зале ожидания, сидя засыпал и потихоньку приходил в себя. Несколько раз он так уходил и возвращался. Но не считал себя виноватым, а своё пьянство – позорным. На упрёки жены трезвый отмалчивался, а в пьяном кураже кричал:
- Пил, пью и буду пить! И отец мой пил, и дед! -
Впрочем, зарабатывать больше он старался. Вечером после заводской смены шёл на разгрузку вагонов или на овощную базу перебирать картофель, морковь, яблоки, арбузы, - что придётся. Домашние любили, когда он с полными сетками отборных фруктов и овощей вечером возвращался домой. Но денег всё равно не хватало, и скандалы тоже бывали. И через три года такой жизни однажды Михалина предложила ему оформить развод…
Казалось, они окончательно разошлись. Сашка искал жильё, чтобы снять. Михалина предложила ему пока пожить в маленькой тёмной комнатке. Как-то вернувшись с работы, он услышал в соседней комнате мужской голос. Позже так и не смог понять, как очутился перед дверью и открыл её без стука. В комнате он увидел Михалину в постели с незнакомым мужчиной. Она услышала тихий скрип двери, приподнялась на кровати, видимо хотела что-то сказать, но не успела - Сашка прикрыл дверь. В своей тёмной комнатке он упал на кровать и повернулся лицом к стене.
Через несколько секунд без стука вошла Михалина. Стала объяснять:
- Это Толин отец, он проездом в Москве. Ему негде ночевать, и я предложила пойти к нам…-
Она ещё что-то говорила, но Александр её не слышал, слишком велика была обида и ревность. Через день он снял комнату недалеко от Павелецкого вокзала, а ещё чуть позже уехал на Север.
Теплоход приближался к дебаркадеру с названием «Поленово». Высадившись, мужчина ещё с полчаса ходил в поисках нужной детсадовской дачи, потом уговаривал охранника, чтобы тот пропустил его на территорию – день был не родительский. Наконец после объяснения с директрисой ему разрешили увидеться с дочерью.
Ленка встретила отца спокойно, словно не было целого года разлуки. Из дачного домика девочка вышла в лёгком ситцевом платьице, с лёгкой косыночкой на голове, защищающей от жгучих лучей солнечных лучей.
Обед уже прошёл, до вечера оставалось не так много времени. Но они успели побродить в сосновом бору и поболтать. Впрочем, дочь задавала отцу мало вопросов, а узнав, что он заехал в Москву всего на несколько дней, почти потеряла интерес к разговору и шла молча. Александр чувствовал: ребёнку хочется услышать слова о том, что он приехал в Москву насовсем, что они снова будут жить вместе. Но с болью понимал, что ничего не может обещать дочери, так уж сложилась судьба их отношений с Михалиной. Он сказал Лене, что ещё раз приедет, в воскресенье, и тогда они подольше побудут вместе.
В пятницу, как и договаривались со свояченницей, Сашка с большим букетом цветов был в родильном доме. Люся пришла пораньше, чтобы передать приданое малыша: пелёнки, одеяльце, маленькую шапочку и всё остальное.
- Наверное, уже одевают, - сказала она. Когда в проёме дверей показалась Михалина с акушеркой, несущей сверточек с младенцем, Сашка вдруг заволновался, словно вновь встречал жену с новорожденной Алёнкой. Он подошёл к женщине в белом халате и принял лёгкий свёрточек из её рук, обменяв его на букет цветов. Улыбнулся и сказал: «Спасибо!» Затем с той же улыбкой, но уже со словами «Поздравляю, поздравляю!» поцеловал Михалину. Она тоже улыбнулась, но ни особого удивления, ни радости не выказала, словно всё так и должно было быть. Впрочем, уже на улице сказала:
- Вот уж не ожидала, что ты окажешься там, где нужен! –
Их дом был рядом, и они пошли пешком. Сашка бережно нёс малыша по знакомым улицам. Идущие рядом женщины о чём-то бойко разговаривали. Он их не слышал – думал о своём. О том, что мог бы быть родным отцом этого ребёнка… А вдруг ещё сможет? Ведь подружились же они в своё время с Толей. Мальчик так его и называл: «отец». Не «папа» («папой» был другой, родной ему по крови человек), а именно «отец». Но самой главной была одна мысль: «Человек родился!». Сашка думал о том, что у мальчишки, которого он нёс из роддома, будет своя собственная судьба, своя собственная жизнь. Как всё сложится, - покажет время, жизнь ведь надо прожить. Но почему-то (и это удивляло его самого) с каждым шагом мужчина чувствовал свою ответственность за этого, по сути, чужого ему младенца. Может быть, потому что он всё ещё любил его мать…

 

* "Вкус ягоды ямальской" -7*

 


Авторы альманаха "Вкус ягоды ямальской" | Выпуск -1 | Выпуск-2 | Выпуск-3 | Выпуск-4| Выпуск-5| Выпуск-6| Выпуск-7


 

Все тексты в нашей библиотеке предназначены только для личного использования.
Любое коммерческое использование текстов категорически запрещается.
Все права защищены. 2005-2009
Контактная информация