Ирик НАСЫРОВ

Насыров Ирик Закиевич. Альманах "Вкус ягоды ямальской". Губкинский. ЯНАО / Губкинская ЦБСНасыров Ирик Закиевич родился 14 ноября 1975 г. в Башкирии в семье учителей. Ирик, творчески беспокойный человек, находится в постоянном поиске. Возможно, именно это не позволило еще в школе легко и безболезненно определиться с выбором дальнейшего пути. Ему одинаково хотелось заниматься музыкой и живописью, мечталось заняться сценическим мастерством, посвятить себя спорту.

В Губкинском с 1989 года. После школы поступил в Учалинское музыкальное училище. Быть бы ему саксофонистом, если бы не вполне закономерный поворот в его судьбе – служба в рядах Вооруженных сил. «Была реальная возможность избежать армейскую практику, - говорит Ирик, - но я ею не воспользовался. У нас в роду в Армии служили все мужчины».

После демобилизации Ирик поступил и успешно закончил факультет журналистики Уфимского института. На выбор профессии повлияла армия. Проходя службу в должности почтальона воинской части, увлекся чтением центральных газет, научился анализировать статьи ведущих журналистов, а вскоре и сам стал писать.

Вернувшись в Губкинский после окончания института, два года проработал корреспондентом информационных программ на Губкинском телевидении. Несколько лет работал журналистом в городской газете «Нефтяник Приполярья». Писал о спорте, городской жизни, освещал молодежные проблемы. Явился автором и руководителем "Молодежного варианта" газеты "Нефтяник Приполярья". В 2005 году стал главным редактором газеты "Вектор-Информ".

Впервые о себе как о человеке, тяготеющем к литературному творчеству, Ирик Закиевич Насыров заявил во втором выпуске нашего альманаха, опубликовав зарисовку "Хорошо в чуме, когда нас нет". Сегодня мы рады предложить читателям новые его работы, выдержанные в характерном публицистическом ключе - рассказы "Северянин" и "Зяба".

Становится очевидным, что творческие усилия Ирика направлены на извлечение из «картины мира» фрагментов из жизни самых обычных людей, наших соотечественников. Как правило, это драматичные и поучительные истории, достоверность которых не вызывает сомнений.

Автор долгое время работает в сфере журналистики, наверное, поэтому его произведения имеют скорее публицистическую, нежели художественную стилистическую основу. Этот факт сильно расстраивает Ирика. Он всячески стремится преодолеть влияние своей профессии на творчество. Оправданы эти усилия или нет? – он должен ответить на этот вопрос сам.

Хорошо в чуме, когда нас нет

О делах семейных

Вовка и сыновья то и дело гоняют от одного чума к другому. Расстояние между ними небольшое, каких-то два–три часа по еще не окоченевшей от холода тундре. Устают. А собственно говоря, что их гонит-то? Сидели бы в тепле и ходили по очереди смотреть оленей? Нет. Кормить надо семью, ртов-то вон сколько! Жены, дети, внуки... Всего человек десять наберется. На всю эту ораву сто голов оленей. Разве это много?
Сейчас не то, что раньше. Месяцев пять назад было и стадо большое, и зверя с птицей вокруг достаточно. Сейчас нет ни того, ни другого, ни третьего. Да что там птица! Сто двадцать голов с диким оленем ушли. Да и нефтяники со всех сторон обложили, не продохнуть...
А ведь старший сын говорил отцу, говорил: "Все, закрыли последний ручей, не уйдут." Все равно ушли. То ли ветер сосну уронил с рогатин, то ли опять сейсморазведка проехала на болотоходе и как всегда забыла или не захотела прикрыть за собой "ворота". Ясно, недоглядели, а потому и винить некого. Одна дорога – за дикарем. А семья, стадо, хозяйство? На кого все? Вовка, немного подумав, решил Петьку оставить за хозяина. Справится, присмотрит.
В чуме охотников неуютно и грязно. Для ненца понятия "уют" и "грязь" те же самые, что и для европейца. Почему почти? Европеец может взять в руки метлу и прибраться в доме, а мужчина-ненец этого не сделает. Так уж заведено. Вот и живут мужчины в чуме без женщин, а вокруг.

О доле женской

Женщина ненецкая – это всегда больше, чем просто женщина. Она и мать, и жена, и домработница. Это основные специальности. К ним еще можно добавить вспомогательные: грузчик, дровосек, хлебопек, швея, врач... Единственное, что она не делает в жизни, – не заправляет бензобаки и не управляет снегоходом "Буран". Ах, да! Еще не смотрит за оленем, не режет его и не охотится.
На улице минусовая температура. Валентина, шестидесятивосьмилетняя жена Вовки, сидит у открытой двери (ненцы почему-то называют откидывающийся полог дверью, так и говорят: эй, дверь закрой!) спиной, часто шмыгает носом. На ней нет теплой одежды, лишь свитер сомнительного "возраста" и платье. На ногах более или менее устойчивые к непогоде теплые носки.
Вход расположен не с ветреной стороны, но от этого не легче: холод стелется по земле, заходит в чум и проходит добрых метра полтора, прежде чем встречает встречный поток теплого воздуха. Печь. Она продолговатая и широкая. Ее вечная спутница, самопальная труба, уходит ввысь, в открытое небо. Потому-то и дыма почти нет в доме.
Валентина, двадцатилетняя дочь Ольга и невестка, двадцатичетырехлетняя Светлана, заняты своими обычными делами: одна шьет, как уже говорилось, сидя прямо у двери, молодухи пекут хлеб. Изредка они переговариваются между собой на родном языке. Первой, как правило, начинает говорить Валентина. Ее голос тих и сух, и одновременно строг. Это заметно по интонации. Валентина в отсутствие Вовки и других мужчин в доме за старшего.

О самобытности

Ружья, а их пять, стоят рядочком. Они давно утратили заводской лоск: приклады и другие видимые части поистерлись от регулярного пользования. Затворов и курков не видно, укутаны в материю. Это своеобразная защита от пыли, грязи, песка, влаги и т. д. Говорят, помогает. В аккуратном отношении ненецких мужчин к оружию нет ничего удивительного. Без ружья не добыть еды и одежды. Что это значит для любого человека, думаю, объяснять не надо.
Ненцы давно перестали удивляться тому, что делаем мы, а мы в свою очередь тому , что делают они. Общаемся не один десяток лет, узнали уж друг друга. Когда мы вошли к ним в чум, они не удивились при виде наших "голых" ижевских стволов, мокрых и несколько поиспачканных. Лишь как-то грустно улыбнулись. Разные мы.
Старший сын варит мясо в большой кастрюле. Остальные отдыхают на оленьих шкурах и изредка сплевывают в сторону, туда, где нет шкур, а чаще всего в сторону двери. Во время позднего обеда или раннего ужина (это как вам нравится) весь мусор летит туда же, к двери, и прямиком на улицу. Иногда какая-нибудь кость не вписывается в проем и здорово отлетает назад. Ложится, к примеру, рядом с печью, посреди чума. Считай, надолго. До поры, когда кто-нибудь в печь не бросит...
Оленье мясо чуть сладковатое на вкус. Да что это я рассказываю! В городе его продают предприниматели. Вовка говорит, что сдает мясо по крайней надобности в Губкинский, по килограмм двадцать–тридцать. Получает за это гроши. Другие ненцы это знают и потому сюда не едут. Зачем? Чтобы их обманули лишний раз? Нет уж, научены за годы покорения Севера. И вот ведь незадача: никто оленину в город не сдает, а оно всегда в продаже есть. Свежее и вкусное. Может быть, везут из других мест?

О вкусном хлебе

Ненецкие женщины пекут удивительно вкусный хлеб. Это правда. Берут обычные дрожжи, обычную муку и прочие нормальные продукты, и вот он – хлеб, похожий на лаваш по форме, а по вкусу... Это передать невозможно. И сравнить вроде как и не с чем.
Светлана делает хлеб (я не ошибся, она, с ее слов, делает, а не печет хлеб) едва ли не каждый день. Это уж не такая и обременительная работа. Хуже всего колоть дрова. Быстро устаешь.
Она вышла замуж за одного из сыновей Вовки около года тому назад. Раньше жила с родителями. Отец ее баловал. Дрова колол сам и другую тяжелую работу старался делать. Здесь же, в замужестве, поблажек ждать не приходится.
Валентина всю жизнь колола дрова сама. Муж, если не был занят, брал на себя эту ношу. Привыкла уж за столько-то лет. Вот и сейчас она твердит еще не привыкшей к тяжелому физическому труду Светлане, что все образуется. И эта работа будет вовсе не работой, а так...
Хлеб съедается быстро. Семья большая, здоровая и работящая. Много калорий нужно, чтобы были силы и здоровье. Особенно мужчинам. Женщинам что? Они сидят в чуме: в тепле и не в обиде. Не в обиде даже на то, что едят после мужчин. Когда охотники трапезничать изволят, они рядышком. Ждут. Бывает и такое, что еды не хватает. Тогда женщины режут мясо и снова ждут, когда это мясо сварится. Главное, мужчины пообедали...

О гуманных традициях

Дикий олень – это и горе, и радость охотника. Он кормит и одевает. Глубокой осенью, когда рыбу из озера не вычерпаешь, так как хранить негде, и своих оленей под нож не пустишь, так как мало, на дикаря и надежда. Беда от него одна: домашних уводит, да не по одному, а десятками и сотнями. Найти и вернуть пропажу очень сложно. Дикарь боится шума и поэтому не задерживается на одном месте.
Вовка рассказывает историю, как однажды на охоте наткнулся на диких оленей. Уже издали увидел, что их там с десяток. Поднял бинокль, смотрит, а там из этих десяти оленей восемь меченых оказалось и лишь два натурально диких. Метки эти, что интересно, были разные. Тогда их Вовка аж четыре варианта насчитал. Знать, беда эта для ненцев общая, не только Вовка оказался в дураках.
Дикого оленя ненцы-охотники ищут подолгу. Бывает, что и ни с чем возвращаются домой. А если все же встретят – бьют. Попались двое – одного валят, а другого отпускают. Если на мушке трое – двух берут себе, а одного, самого молодого теленка, отпускают на волю. Ненцы убивают живность не ради наживы, а ради пропитания, потому и гуманны к лесным обитателям. В этом их отличие от человека-охотника из города. Тот бил, бьет и будет бить, пока не перебьет всех. Вовка когда-то очень давно, наверное еще в детстве, спрашивал у отца: " Зачем человеку так много оленьего мяса?" Тот ему отвечал: "Человеку никогда не бывает ничего много, а всегда только мало". Мальчик сильно удивлялся и надолго замолкал, а потом снова "зачем?". Сейчас он почти стар, у него сыновья и дочери, есть внуки и внучки. Прожита большая по ненецким меркам жизнь – пятьдесят восемь лет. Сегодня он радуется тому, что никто пока в округе не знает, где осталась рыба и где можно найти дикаря.

О потребностях души

Светлана скучает. Скучает по дому, по родителям, по холостой жизни. Нет, здесь ее не обижают и за бытовые проступки не наказывают строго. Просто скучно. Работа однообразна, по ее словам, как день и ночь. Читать нечего.
...Светлана зачитала "Спид-инфо" до дыр. Есть книги, другие газеты, но их очень мало. Почти вся литература, которая разбрелась по соседним чумам, привезена ею из родительского дома. То, что есть, конечно же, давным-давно прочитано. Пора бы и пополнить скудную домашнюю библиотеку...
Мужу это не нужно. Он слушает губкинское радио "Вектор+" по вечерам. Включает громко, а если в чуме остается за старшего – очень громко. Радиоприемник – подарок Вовки сыну в день рождения – для Светланы едва ли не враг номер один. А все потому, что музыка не позволяет ей думать о родном доме, отнимает единственное, чем ей приятно заниматься в доме мужниных родителей, – ворошением памяти.
Светлана окончила пять классов школы-интерната в Тарко-Сале. Могла бы и десятилетку осилить, но сглупила. Когда осенью прилетел вертолет за учениками, она спряталась в лесу, и не вышла до тех пор, пока "железный птенец" не улетел. Ее искали все, но только не родители! Отец сказал сразу: "Лучше работать, чем бездельничать в Тарко-Сале." Она сейчас очень жалеет, что и после, спустя некоторое время, не улетела в поселок, к детям, к новогодней елке, к чистым кроватям. Вертолет прилетал еще раз. Люди из интерната опять искали и не нашли Свету и, видимо, смирившись с решением отца семейства не учить свое дитя, больше уже никогда не возвращались.
Светлана сначала недоумевала, почему мать Александры из соседнего чума не пустила дочь в интернат? А потом вдруг поняла: разве можно убедить женщину, которая живет лишь мыслью о том, что Александра скоро выйдет замуж за богатого и выведет семью из нищеты? Нет. Свете было больно несколько месяцев, а потом вдруг однажды все стихло. Жизнь сделала свое дело, излечила. Боль изредка возникает и сейчас где-то там, глубоко внутри. Так было на той неделе, когда Света пошла в гости к Александре, и застала ее листающей книгу. Нетрудно было догадаться, что Александра не читает, а рассматривает картинки. Ей пятнадцать лет и читать она не умеет.

О "горькой"

Вовка не пьет полтора года. Живет не богато, но и не бедствует, как многие ненцы. В том, что его жизнь складывается сейчас более или менее удачно, он благодарит колдуна с Айваседо. Тот пошумел-пошумел, пошипел-пошипел и... взял две туши оленя. И ведь правда, с тех пор – ни капли в рот. А до этого были запои, по неделе - полторы. Мало того, что едва не умер, так и семью чуть не схоронил. Ну, об этом, хватит...
Сыновья взрослые, сами с усами. Мужчины-охотники могут принимать решения без ведома отца. Поэтому и выкраивают пути и время для доставки и употребления. Погудят прилично, а потом не могут отцу в глаза посмотреть. Проходит много времени, прежде чем Вовка сменит гнев отцовский на милость.
Все вахтовые люди в округе знают, что к Вовке идти с водкой – дело провальное. Принять (в чум) примет, но "белой" не потерпит. За это его сыновья и женщины уважают. Сильный он человек, мужественный. В свои пятьдесят восемь не каждый ненец может оленя завалить или слово антиалкогольное сдержать.
Вовка с соседом Василием – одногодки. Так тот совсем плох. Оленя не бьет с самого близкого расстояния. Живет на пенсию, если ее, конечно, дети не присвоят. А такое, Вовка знает по рассказам Василия, случается часто. Поедет тот в Тарко-Сале за пенсией и после зайдет ко взрослым уже детям. Те рады: обхаживают его, расспрашивают, сочувствуют и переживают. А старику много ли надо? Внимание да забота. Сядет он с детьми за стол, выпьет стопочку и тут же пьянеет. А детки того и ждут. Упал старик – рыщут по карманам. Если денег в кармане нет, – лезут в брюки... Сапоги... Майку... И, обыскав всего, находят где-нибудь в подкладке то, что им нужно. Скудную пенсию старика-ненца. Наутро Василий не поймет, когда и как очутился на вокзале или в вытрезвителе.

Чужие

Ненецкие женщины по-настоящему ненавидят водку. Те, что постарше, за исковерканную алкоголем жизнь. Молодые – инстинктивно. А может быть, и примеров было достаточно.
Света и ее муж Петька всегда жили вполне сносно. Не ругались, не дрались. Петя не пил, а когда вдруг начал – пошли ссоры, раздоры и дурные разговоры.
...Вовка привез Свету и ее родителей на смотрины. Погостевали с неделю, а Света определиться не может. Петя – парень не плохой, но ведь сердцу не прикажешь, верно? Может быть, и отказала бы она, да родители ее кинули. Сели в нарты и рано утром, когда все спали, укатили домой. А куда ей деваться? Осталась.
Позавчера заехали в стойбище люди из города. До этого часа три добирались по лесу, застревали по самые кромки бортов гусеничного тягача, валили деревья и выбирались. Добрались. Очень им Вовка понадобился. В стойбище его не оказалось, равно как и других мужчин. Только Петя остался: с мужчиной-то все равно безопасней.
Петька и чужие долго сидели в чуме. Пили сначала чай, ели хлеб и оленину, а потом предложили водку. Суд да дело – прошла. Появилась вторая бутылка, третья. В результате Петька пьянее всех оказался.
Светлане особенно не понравился этот Иваныч-водитель. Все норовил всучить Петьке нож-презент "совершенно даром" и тут же требовал от мужа ответной любезности. Спутники корыстного мужичка его поначалу останавливали, ругали, а потом махнули рукой. Дурак – он и есть дурак. Не дурак – сволочь: выклянчил у Петьки два килограмма мяса...
...Петька лежал на холодной земле в чуме и расставался с содержимым своего желудка. Светлана была просто потрясена: таким она его еще не видела.
А потом пьяна была Света от горя. Она то громко смеялась, то тихо плакала. Жалела и ненавидела себя, Петьку, чум, весь мир. Но больше всего она ненавидела этих людей, которые пришли с водкой. Которые напоили и унизили всех живущих здесь людей и ее в том числе.
А чужие смеялись, глядя на безуспешные попытки Светы привести в чувство своего Петьку.

О боли

Наутро приехал Вовка с сыновьями. Он сделал вид, что не заметил царящий в чуме беспорядок. Встретился с этими людьми. Поговорил, те сели в свой гусеничный транспортный тягач и уехали.
В чуме с утра не было дров в печи. Поэтому не было чая, не было хлеба. Было холодно. Но это, пожалуй, не самое тяжкое. У людей, которые остались в стойбище, было нестерпимо холодно на душе.

* "Вкус ягоды ямальской" - 3*

наверх



Северянин


Завидев впереди указатель «Потапово – 1 км», я сбросил скорость и попытался разглядеть в стороне от дороги то самое Потапово. Не вышло: в этот предрассветный час весь горизонт был окутан голубоватым туманом, деревья и пригорки – и те угадывались с трудом. Но выбора не оставалось: пришлось свернуть с федеральной трассы в надежде, что деревня где-то там действительно есть, и она не дальше, чем заявлено на указателе, а твердая грунтовка не уступит разбухшей от дождей колее проселочной дороги. К счастью, «сюрпризов» с утра пораньше не случилось. Довольно-таки скоро, за лесочком, показалась обычная с виду деревушка. Указатель подтвердил: «Потапово».
Дорога вывела на единственную улицу, по разные стороны от которой, – домики рядками, как прижавшиеся к мамке замерзшие детеныши. Мои худшие предчувствия оправдались. Деревня с таким добрым названием умирала. Сплошь – ветхие, перекошенные, почерневшие дома. Заборы – символические и некрашеные. Трава – высокая и везде. Судя по огонькам кое-где, полешкам, сваленным у редких домов да редкому лаю собак, приходилось догадываться, что здесь кто-то живет. Проехав по улочке до самого конца деревни, я так никого и не встретил.
Лишь на окраине вдруг вспомнил, ради чего, собственно, заехал в Потапово – надо было набрать воды. Развернувшись, я вновь покатил по улице, пытаясь выискать колонку. Тщетно. Ни колонки, ни колодца.
Выйдя из машины с канистрой в руках, я пошел вдоль улицы, все-таки надеясь на встречу с обитателями деревни. Ткнулся было в один из домов – заперто, в другой – то же самое, третьем – собака облаяла. Все, думаю, не судьба. Плюнул, пошел к машине. И тут слышу за спиной:
– Парень! Воды что ли надо?
Я обернулся. У дома, в который я уже пытался достучаться, стоял мужичонка. Роста среднего, в рубашке синей, помятых брюках, сапогах, кепчонкой на голове.
– Да, если можно.
Мужичок кивнул. Я подошел к нему, поздоровался. В двух словах рассказал, мол, еду с Севера, вода закончилась, а в машине жена с ребенком, сейчас проснуться, без воды – ну, никак.
– Не проблема, – говорит. – Проходи во двор.
Двор оказался двориком. По левую сторону его – старенький домишко. По центру – то ли сарайчик, то ли банька. Справа еще кое-какие постройки. Хозяин, буркнув что-то себе под нос, исчез в доме, а спустя мгновение появился с большим эмалированным ведром. Мы перелили воду в мою канистру.
– Ты крышку плотнее, плотнее крути. В машине так растрясет – все помокнет. Уж я-то знаю.
Мы вышли на улицу.
– Куришь?
– Нет.
Мужичок сел на скамеечку, достал папироску, закурил. Я почувствовал, что должен составить ему компанию, поэтому сел рядом.
Мой новый знакомец особенно жадно втягивал в легкие дым и с силой вытравлял его наружу. Такой манеры курить мне не приходилось видеть. Взгляд его при этом был устремлен куда-то вдаль. Я решил разбавить наше молчание словами благодарности за воду. Он махнул рукой:
– Не мели ерунду. Подумаешь, воды дал. Мне не жалко, к тому же, своему.
Я вскинул брови.
– Чего удивляешься? Думаешь, ты один – северянин? Знаешь, сколько наших по земле поразбросано?
Он глубоко затянулся сигареткой и улыбнулся. «Пы-ы-ы-ы-х!» – родился густой дым на свет и тут же исчез.
– Ты откуда едешь?
– Из Губкинского.
– Ямал?
– Ямал.
Мужичок подался вперед и стряхнул пепел с кончика папироски.
– Знаешь, я тоже на Ямале работал.
– Да?
– И в «хантах»*. 18 лет общего стажу.
Он бросил окурок в сторону и тут же достал новую папироску.
– Да, пришлось потрудиться в свое время. Я ж по строительной части был.… С геологами в основном работал, но и с нефтяниками было… Помнится, забросят нас, молодых, в тайгу. Кругом лес, болото. Романтика! Мы и довольные: работали, как черти, с утра до ночи, спали вповалку, ели из одного котелка. Трудно жилось, но, оказывается, очень интересно…
В столь утренний час было свежо, но мой собеседник снял кепку и вытер пот со лба.
– Тогда все по-другому было. Лучше, чем сейчас. Жили спокойнее, гордились собой, чувствовали свою, как бы это сказать-то.., нужность. Стране своей – нужность, понимаешь?
Я кивнул.
– А сейчас все не так. Каждый сам за себя, рубль и доллар – смысл жизни. И плевать все хотели друг на друга. А знаешь, почему?
– ..?
– Потому что нет у людей веры. Той большой веры, которая у нас когда-то была.
Я вздохнул. Многое из того, что он говорил, было правдой.
– Хотя в северян я верю. Мы – народ особый. Сильный духом.
Взгляд мой невольно упал на покосившийся и выцветший забор. Он это заметил.
– Живу не очень.., – произнес мужичонка сухо.
–Да…, – ответил я честно.
– Но это ненадолго. Временно я здесь, понимаешь, дочка у меня в Тюмени, обещает забрать. А в городе я не пропаду. На работу выйду. Знаешь, сколько во мне силы? Поэтому временно я здесь. Временно…
– Ясно.
Наконец выглянуло солнце. Первые его неспелые лучики пробежали по росе, а затем и по пригоркам, деревцам, пока не залили все вокруг. И домишки деревни перестали казаться столь уж черными и разбитыми. Деревья налились зеленью. Свет взбодрил все и вся вокруг. Я встал и крепко пожал руку своему земляку.
– Не унывайте. Все будет хорошо.
– Ну, и тебе удачи, – встал мужичок.
Я уже пошел было, но обернулся:
– Как зовут-то вас?
– Контарев я, Федор Кузьмич.
– Всего хорошего, Федор Кузьмич!

…Уже отъезжая, я посмотрел в зеркало заднего вида. Федор Кузьмич стоял и смотрел вслед. Я просигналил ему. Он поднял руку в ответ, на что мое сердце ответило несколькими сильными уколами.
______________________________
* «хантах» – ХМАО.

* "Вкус ягоды ямальской" - 5 *

 

Зяба
Деревенская история


К полудню жара стала просто невыносимой. Но тесть мой, крепкий и работящий мужик, словно ее и не чувствовал. Пыхтел себе, кряхтел, но дело свое делал: таскал доски, мерил их, резал на небольшие бруски. Я же умирал. Пот – градом, майка к спине прилипла. Не помощник я был в тот день, а так себе: чаще за водой ключевой бегал да дул ее, чем что-то там «робил».
И вот в такой неудобный момент нарисовался Зяба. До этого я не знал, что есть в природе он, очень дальний и почти условный родственник Зяба…
– Бог в помощь, – поздоровался он с нами и, обведя быстрым взглядом двор, зашагал к толстенному бревну, сел.
– Здорово-здорово! – добродушно ответил ему тесть.
Я же сказал «здравствуйте», потому как пришедшему было около 60, не меньше. Вида он был самого обычного: мужчина среднего роста, лысоват, круглолиц, бодр и одет вполне прилично. Такого увидишь на улице – не обратишь внимания. Впрочем, выражение лица он имел несколько надменное, но я почему-то не удивился.
– Вот, привез жену к родственникам, они ваши соседи, дай, думаю, и вас навещу, - начал Зяба.
– Очень хорошо, рад видеть.
Тесть, махнув мне, мол, «бросай, пошли на перекур», направился к тому же бревну. Я бросил полено, скинул рукавицы и пристроился напротив на перевернутом ведре.
– Жара, а вы работаете… И не стыдно вам? – мужчина усмехнулся и с любопытством взглянул на меня.
Тесть отшутился, мол, привык вкалывать при любых погодных условиях. Гость закивал и, обведя взглядом еще раз двор, хорошевший изо дня в день силою и волею тестя, снова вперил свой взгляд в меня:
– А это кто будет? Как-никак сын, а?
Тесть с грустью посмотрел на меня. У него трое детей, и все девки.
– Зятек мой, с Севера приехал.
Зяба, сгоняя горку пепла с цигарки, понимающе закивал.
Я взял в руку бутылку и начал вливать в себя очередную порцию воды. Пьешь-пьешь, а все без толку…
– И как там, на Севере? – обратился уже ко мне родственник.
– Нормально. Жить можно.
– А зарабатывать?
– И зарабатывать… Если работать…
Я посмотрел на тестя. Тот сидел и улыбался.
Зяба продолжил, но уже, как мне показалось, с большим напором:
– И сколько вы там, значится, зарабатываете?
Я ответил не сразу. На ум пошли шальные «телефонограммы»: «С чего это он? Больше не о чем поговорить?». Но я себя осадил, ответил ровно:
– Кто сколько может.
Гость замолчал. Взгляд его скользил где-то по земле, по зеленой траве, полешкам. Пальцы, досель дремавшие на коленях, забарабанили.
– А ты, зять, сколько можешь? – выдал.
Теперь уж я взял паузу… «Вот это дела… Не очень хорошо получается, вроде как лезет ко мне в карман... А может быть, зря я напрягся, а? Ответить ему, да и все», – понеслось у меня в голове.
– На жизнь хватает, – ответил я без признаков оптимизма в голосе и уставился в землю. Жара, допросы какие-то…
– Чего это ты на парня?.. – тесть наконец «ожил».
Эту фразу Зяба даже не услышал. Его уже несло.
– А, скажи, брат, ты доволен своей жизнью?
– Вполне.
– А что в ней хорошего?
– А что плохого? – перешел я от «глухой обороны» к некоторым действиям.
– Неужели ты не видишь, что все вокруг плохо? Ты же молод, глаза-то разуй.
– ???
Зяба ждал, но я из своего «окопа» решил в деда больше «не стрелять», молчал.
– Путин всю страну развалил, – продолжал тот развивать мысль, совсем уж передразнивая меня. – А ты говоришь: «Чего плохого?!».
Зависла пауза. Тесть курил. Я смотрел неприцельно куда-то в сторону. Зяба играл желваками. Он и не думал отпускать меня:
– Вот ты скажи, Путин – хороший политик?
– Хороший.
– А чем он хорош-то?
– Много чего делает. Реформы проводит, налоги вот снизил, а пенсии постоянно поднимает. Чего жаловаться? Стабильнее, чем при Ельцине. Колбаса есть, – говорю.
Тут Зяба вскочил, зашагал туда-сюда. Я уж пожалел, что вступил с ним в «перестрелку».
– Стало быть, ты его поддерживаешь?
– …
– Ну, говори же!
– Да, поддерживаю!
Зяба как-то весь напрягся, застыл передо мной, вытянув вперед подбородок и сузив глаза. Я смотрел на него, не отводя взгляда: извини, дед, разговор принципиальнейший!
– Ну!.. Зять! Блин!.. Зять! Ты и ДУРАК! – прошил меня очередью Зяба и стремглав бросился вон – к калитке.
Мы с тестем так и остались сидеть. Прошло добрых пять минут, прежде чем нам удалось собрать все мысли в кучу. Тесть смотрел на меня пристально и, кажется, виновато, пытаясь, видимо, измерить глубину моего огорчения и обиды. Я успокоил его. «Все хорошо», – говорю. Тут уж тестя прорвало:
– И какая его, блин, муха укусила?! Не пойму. Путин, видите ли, во всем виноватый! Я помню, как в 80-е годы он бегал здесь, предлагая на двоих купить мотоцикл с люлькой. «Совсем труба без техники, брат, совсем труба!». А сейчас что: на одной «Волге» ездит, над другой в гараже чахнет, как Кащей. Дв-е-е-е машины купить ему кто, Брежнев что ли помог!
Тесть встал, громко и далеко сплюнул. И уже более спокойным тоном сказал:
– А ты молодец, зятек! Свое мнение имеешь. И сумел отстоять его. Все, пора обедать. Пошли!
Я вскочил на ноги и пошел за тестем.
Ну и жара, блин, была в этот день, просто ужас...

* "Вкус ягоды ямальской" - 5 *

 

наверх

 

 

Все тексты в нашей библиотеке предназначены только для личного использования.
Любое коммерческое использование текстов категорически запрещается.
Все права защищены. 2005-2009
Контактная информация