| |
Редколлегия

Александр КАРПОВ

* "Вкус ягоды ямальской" - 1* |* "Вкус ягоды ямальской" - 2* | * "Вкус ягоды ямальской" - 3* |*"Вкус ягоды ямальской" - 6* | ВСЕ

Карпов Александр Анатольевич. Альманах "Вкус ягоды ямальской". Губкинский. ЯНАО / Губкинская ЦБСКарпов Александр Анатольевич, необыкновенный оптимист и жизнелюб, родился 7 ноября 1957 г. в селе Уса-Ивановка Кузнецкого района Кемеровской области. Отец, Анатолий Александрович, вместе с матерью, Любовью Федоровной, работали в геологоразведочной экспедиции на разведке золоторудных месторождений.
Семья часто переезжала, срываясь с обжитых мест: жили в Казахстане, на Балхаше, потом переехали на Бирюсу, в Красноярский край. В середине 60-х, когда начали вести интенсивные работы по разведке и эксплуатации нефтяных и газовых месторождений Тюменской области, родители переехали в Нижневартовский район, поселок Колек-Яган, где работали в сейсморазведочной партии, затем в поселок Геологов Кондинского района, а потом на полуостров Ямал, где в те годы велась разведка нефти и газа на Новопортовских и Харасавэйских площадях Ямальской групповой геологоразведочной партией.
Маленький Саша переезжал вместе с родителями, учился в школах-интернатах, за десять лет сменил семь школ. Рыбалка на реках и Обской губе, весенняя охота на гусей и уток, а зимой многокилометровые походы на лыжах по Ямальской тундре, поиски мамонтовой кости на крутых обрывах губы — вот его детские интересы.
В посёлке Се-Яха Александр учился вместе с детьми охотников и оленеводов в школе-интернате, в сильные морозы и пургу оставался ночевать в интернате вместе с ребятами. Там, под завывание пурги, они рассказывали ему страшные истории о злых божествах, о сииртя (сиртя, сирите, сихиртя), мифических существах, которые, согласно легендам, продолжают жить на Северных отрогах Полярного Урала. Позже он узнал, что эти легенды основаны на реальных фактах, археологи склонны относить сииртя к реликтам Усть-Полуйской культуры, даже были проведены раскопки на Тиутей-Сале и на берегах пролива Малыгина.
Каково было его удивление, когда он узнал, что в Се-Яхе стояла стрелецкая застава, и стрельцы брали пошлину за пользование каналом между озерами Ней-то и Ямбу-то с английских, немецких, ганзейских и свейских купцов, которые спешили на торги в Мангазею! Часто бывало так, что паковые льды оставались в проливе Малыгина и попасть в Обскую, а потом в Тазовскую губу можно было только по системе рек Се-Яха. А чуть севернее, через губу, находился остров Диксон, который был обстрелян в Отечественную войну немецким рейдером «Адмирал Шеер», прорвавшимся из Баренцева моря в Карское и уничтожавшим на своем пути все метеостанции и зимовки полярников. А морской бой небольшого транспортного судна «Сибиряков» с немецким рейдером? Об этом подвиге советских моряков мало кто знает, а ведь его можно сравнить с подвигом «Варяга». «Сибиряков» перевозил полярников и их семьи на острова, в одном из трюмов была даже корова и пять тонн сена для нее. «Адмирал Шеер» приказал опустить флаг, но экипаж «Сибирякова» принял бой! И с кем? С кораблем, от которого в испуге шарахались хвалёные английские эскадры! «Сибиряков» погиб, но не опустил флага! Немцы поняли, что прервать Северный морской путь им не удастся, что никель Норильска будет работать на оборону.
А еще он с увлечением рассказывал о путешествии знаменитого зоолога Брэма по тундрам Ямала.
С раннего детства Александр Карпов страстно и преданно полюбил Ямал. Все его здесь очаровало: и бескрайние просторы тундры, и замечательные уверенные в себе люди, их искренность, непосредственность и честность.
С тех пор интересовался он историей Ямала, жизнью и бытом северных народов ханты, манси, ненцев, коми и зырян, эвенов, селькупов, тунгусов и манту.
Остается только удивляться, что не стал Александр Анатольевич профессиональным историком-этнографом, а окончил геологоразведочный факультет Томского политехнического института.
После института был направлен в г. Ноябрьск. Работал гидрогеологом на разбуривании городского водозабора в Ноябрьске, Муравленко, на промыслах Суторминского месторождения, Парка, Ханымее и Пуровска.
В Губкинском с августа 1986 года.
В Губкинском Александр Анатольевич Карпов - с августа 1986 года. Работал в НГДУ «Тарасовскнефть», на Новопурпейском промысле мастером капитального ремонта скважин, НГДУ «Барсуковскнефть». Здесь в цехе капитального и текущего ремонта скважин прошел ступени производственной карьеры: старший мастер, старший инженер цеха, ведущий технолог. С 1991 года - заместитель главного инженера по охране труда в НГДУ, а через год - в объединении «Пурнефтегаз». С 1993 года работал на частном предприятии.
Для коренных губкинцев эта дата говорит о многом. Это время закладки города, которому суждено было стать Губкинским. А тогда это был просто Новый город. На вертолетке объявляли: «Прибыл борт на Новый город», или спрашивали: «Пассажиры на Новый город есть?». Александр Карпов был не только свидетелем становления города и его градообразующего предприятия «Пурнефтегаз», но и активным участником событий, описываемых в предлагаемой вашему вниманию производственной поэме, как метко обозначил жанр сам автор, «Сутки ЦИЦЫ ». Несмотря на документальные факты, фамилии реально существующих и живущих по сей день в Губкинском людей, как в каждом литературном сочинении, возможны факты неточностей или авторского толкования событий, однако, учитывая несомненное краеведческое значение произведения для подрастающего поколения губкинцев, его литературные достоинства, как дань уважения первопроходцам и в память о рано ушедшем из жизни авторе, КАРПОВЕ Александре Анатольевиче, мы публикуем производственную поэму «Сутки ЦИЦЫ» без купюр.

Энтузиаст и подвижник от краеведения, настойчиво и целеустремленно интересовался он историей Ямала. В девятилетнем возрасте впервые услышал о Мангазее, и с тех пор интерес к истории первого русского города за Полярным кругом, «золотой вотчине» русских царей, уже не угасал. Всю сознательную жизнь, исподволь, Александр Анатольевич накапливал фактографический материал для будущей книги о стрелецкой заставе в Се-Яхе, о стрельцах, бравших пошлину за пользование каналом между озерами Ней-то и Ямбу-то с английских, немецких, ганзейских и свейских купцов, спешащих на торги в Мангазею; о годах правления Михаила Романова, первого русского царя из династии Романовых; об обрядах и традициях, быте того времени. Чем больше узнавал Александр Карпов, чем глубже проникался в историю Мангазеи, тем больше болела у него душа за этот исторический памятник России. Книга «НЁЙ» – это дань уважения и почитания былому величию России, это призыв к мыслящему и неравнодушному человечеству: помните и любите свое прошлое! Мы предлагаем вниманию читателей отрывки из неоконченного романа «Нёй».

* "Вкус ягоды ямальской" - 1* |* "Вкус ягоды ямальской" - 2* | * "Вкус ягоды ямальской" - 3* |*"Вкус ягоды ямальской" - 6* | ВСЕ

 

Наверх

ВКУС ЯГОДЫ ЯМАЛЬСКОЙ - 1

 

ПО КЛЮКВУ

 

I. Комсомольское болото

Ты у меня одна, словно в ночи луна...
Юрий Визбор

Андрей проснулся от звука льющейся воды, он сначала слегка приподнял голову, затем открыл глаза и не понимающим сонным взором обвел комнату. Его взгляд остановился на окне, из-за которого доносился неровный барабанный стук от стекающих с крыши струек воды на цемент отмостков.
За припотевшим оконным стеклом, слегка размытым снаружи мелкими капельками дождя, вставал хмурый осенний рассвет. Первой осознанной мыслью, пришедшей ему в голову, было: «Неужели проспал?». Он откинулся назад, отгоняя от себя глубокий сон.
Андрей с трудом оторвал голову и шею от подушки, приподнялся на локтях и повернулся в сторону тумбочки. Нет, всё в порядке, часы показывали пять утра, до звонка оставалось ещё полчаса. Андрей обре¬чённо вздохнул. Ему явно не хотелось вставать, вылезать из-под прогретого за ночь одеяла, но подниматься немедленно надо: он знал за собой нехорошую привычку ещё крепче засыпать после преждевременной побудки, а второй, прерванный сон, мог продолжаться в такую погоду неизвестно сколько времени.
Он пересилил себя и рывком отбросил одеяло; не одеваясь, в одних просторных трусах подошёл к шторе и задёрнул её. Потом вышел в прихожую из своей комнаты и, стараясь потише шлёпать босыми ногами по холодному линолеуму, проскользнул в ванную комнату. Свет, как обычно, был включен с вечера, а может быть, кто-то из домочадцев вставал ночью по нужде, да и забыл в состоянии засонья щёлкнуть по кнопке выключателя. Жена спала с дочерью в супружеской спальне, старший сын дрыхнул в детской комнате после вчерашних танцулек. В доме стояла та чуткая, рассветная тишина, при которой любое движение сопровождается громкими звуками и шорохами.
Андрей закрыл за собою дверь и прошёл к раковине, с внутренним содроганием и ожиданием появления мурашек на коже отвернул на полоборота барашек смесителя горячей воды и некоторое время смотрел на себя в зеркало, ожидая, пока из крана не пробежит застоявшаяся и охладевшая за ночь вода. Из зеркала не него посмотрела помятая физиономия худощавого мужчины неопределённого возраста, того возраста, который прослеживается у большинства людей в период от сорока до пятидесяти лет.
Он внимательно посмотрел в свои собственные серые глаза, подёрнутые по краям желтизной, вздохнул, вспомнив о своей привычке непотребно много курить и о не совсем здоровой печени, побитой в молодости лихими налётами на содержимое пивных бутылок, и приступил к утреннему туалету.
Будильник Андрей всегда ставил пораньше обычного времени подъёма, когда собирался отправиться к реке на рыбалку или же в лес за грибами и ягодой. Сегодня была суббота, можно было бы поехать и попозже, надеясь отдохнуть толком в воскресенье после долговременного ползанья по ягоднику. Но Андрей решил встать рано и поднять на крыло жену, большую любительницу понежиться в постели до позднего утра.
После туалета он включил чайник на кухне, сделал пару бутербродов, намазав на толстые ломти хлеба паштет налимьей печёнки, нарезал притупившимся кухонным ножом крупный помидор на четыре части, отчего примятые дольки помидора по срезу выпустили из себя на разделочную доску сочную мякоть. Андрей чертыхнулся, неодобрительно посмотрев в сторону комнаты, где сладко спал, неожиданно повзрослевший за последние полгода, сын.
Здоровый мужик вымахал, мог бы за минуту и без лишнего напоминания поправить на точильном бруске затупившееся лезвие. Затем Андрей выключил, зашумевший кипятком, чайник, из носика которого, упругой, на взгляд, струёй выходил пар. И только после этого, закончив приготовление немудрёного завтрака, Андрей пошёл одеваться.
Он, как и многие жители нового посёлка, раскинувшегося за шестьдесят третьей параллелью, вдоль круто изгибающихся берегов Пякупура, любил собирать грибы и ягоды, с удовольствием выезжал на выходные в тайгу.
За последний месяц они всей семьёй собрали четыре ведра крупной брусники, похожей по цвету на спелые зёрнышки граната, очистили её от сора и брусничного листа с помощью доски, поставленной под уклон, и наброшенного сверху неё куска марли. Оставалось одно: съездить на хорошие места, где на болотах прячется среди мшистых кочек настоящая сибирская ягода — клюква.
Но ехать по клюкву Андрей не хотел. Почему? Он сам себе не мог объяснить этого чувства. Просто не хотел и всё!
Причина нежелания не могла заключаться в натянутых отношениях между ним и женой, возникших, как бы исподволь, последние полгода назад; за брусникой он ездил с удовольствием, лишь портило настроение ощущение воздвигнутой незримой стены между ним и Наташей.
И сейчас, когда он заносил охапкой из холодной веранды верхнюю одежду и обувку, он чувствовал в душе не пустоту, нет, наоборот, тяжесть и непонятную неуютность...
Однажды, в середине этого лета, в компании с Витей Галкиным, старым приятелем и завзятым рыболовом, он сидел у костра на берегу реки и, как и Витя, поглядывал изредка на поплавки удочек, словно уснувшие под лучами полуденного солнца на спокойной глади омута. Они коротали время ожидания до начала клёва в неторопливой размеренной беседе, отгоняя от своих лиц, помимо привычных комаров, назойливых паутов. На костре грелся армейский котелок с водой для чая, на траве лежала рваная газетка, прижав её сверху, стояла банка тушёнки, рядом с которой уместились полбуханки хлеба и пара луковиц.
Разговор у них зашёл о большой политике, а конкретно о войне на далёких берегах Персидского залива и о пресловутой победе американцев над иракцами при проведении операции «Буря в пустыне». Как обычно в таких случаях, они незаметно перешли на обсуждение достоинств и недостатков армий противников, коснулись вопроса о былой доблести Советской Армии, затронули личности полководцев Большой войны. Андрей невзначай сказал о сыне генерала армии Петрова, молодом офицере, трагически погибшем от рук мародёров во время Ашхабадского землетрясения:
— ...Представляешь, Виктор, кругом рушатся дома, предсмертные крики тысяч людей, а кто-то в это время грабит погибших и раненых.
— Откуда тебе известно об Ашхабадском землетрясении? Ведь, по-моему, ты в то время, когда оно произошло, даже в проекте на числился?— спросил Виктор.
— В проекте числился, но не в этом дело. Вспомнил Ашхабад потому, что совсем недавно прочитал в «Роман-газете» о нашем талантливом генерале. А что касается землетрясений, то в своё время всех студентов геологоразведочного факультета наш профессор по исторической и структурной геологии назубок заставлял зазубривать сведения обо всех крупных катаклизмах. Гонял капитально, нынче-то не страшно вспоминать, а тогда.... Одним словом, и сейчас по берегам Средиземного моря, а также на территории Кавказа, Средней Азии и Дальнего Востока продолжает идти так называемый Альпийский цикл тектогенеза.
— А это что ещё за зверь, я твой тектогенез имею в виду, — поинтересовался между прочим Виктор, закуривая и сбивая метким щелчком с плеча на песок обнаглевшего паута. — В наших пуровских лесах я его что-то не встречал...
— Это глубинные движения крупных блоков земной коры. Мне как-то недавно рассказывал отец, что незадолго перед войной трясло даже Москву. У них в квартире картина сорвалась со стены, а её тяжёлой рамой прибило домашнего ёжика. Это папа со мной делился своими детскими впечатлениями. Вот куда, до самой столицы докатилась волна подземных толчков от берегов Черного моря.... Поэтому многим людям нет смысла сейчас жить в тех районах, что я перечислил. Если, разумеется, это не твой родной край. В этом отношении Тюменская область сейсмически самый спокойный район.
— Как тебя понять? Недавно во всех газетах столько много писали о грядущих землетрясениях из-за того, что нефть из земли качаем, газ добываем. В Нефтеюганске дома под землю уходят, не исключено, что лет через пять и наш Губкинский в тартарары отправится. Ходит упорный слух, что мы прямо над месторождением нефти и газа город свой строим.
— Понимаешь, в чём дело, Витя.... В среде журналистов есть много аморальных людей, умеющих ловко и грамотно слова всякие в газетках тискать. Для них, чем жирнее «утка», тем лучше, щи домашние у таких писак наваристее.... Помнишь о нашумевшей истории с Таркосалинским военным аэродромом? Мой хороший знакомый, Саша Гладилин, в это время в Пуровском военкомате служил «партизаном», ещё одну звезду на свои погоны запаса чеканил. Так он мне говорил, что статья об аэродроме — лажа чистой воды. Если и есть такие рейсы, то они в наше беззаконное время прямо из Шереметьева осуществляются. Наклоняют нашу армию все, кому не лень, а зачем? Кому это выгодно? Кому выгодно, те и «уток» разводят.
— Потом было опровержение, я читал.
— Вот видишь! А о Нефтеюганске никакого опровержения не было.
— Тоже «утка»?
— И ещё какая! В представлении человека, не понимающего, как происходит на деле добыча нефти, всё очень просто: под землёй нахо¬дится озеро, в которое опускаются трубы по скважине и нефть с газом качаются на поверхность.
— А как же тогда?
— Нефть и газ находятся в очень плотных породах на большой глубине и при очень высоких температурах. С чем бы сравнить, ага! Представь себе кирпич, так в него под давлением в триста атмосфер закачена нефть при температуре плюс сто градусов. Каково? А теперь эту нефть надо добыть. Какое-то время мазут идёт самотёком, но потом энергия пласта теряется и поток иссякает. Всё! Теперь, чтобы сырьё извлечь, в скважины специально закачивают под давлением воду. И этой воды в два-три раза закачивается больше, чем добывается нефти. Для этого целые цеха на промыслах созданы. Так какие могут быть пустоты и каверны на глубине, позвольте вас спросить? Мы же не шахтёры! Это в Кемеровской области бывали случаи, когда дома уходили под землю. Видел своими глазами. И то, такое на старых шахтах только бывает, на новых стараются породой не терриконы строить, а забутовывать пустоты.... Прежде чем писать всякие глупости, необходимо было посоветоваться журналистам со знающими людьми. Мне кажется, что в Москве таких грамотных людей хватает. Не может здесь быть ни Спитака, ни Ашхабада.
— Вот оно что.... Вот так живёшь-поживаешь, ничего не слышишь, ничего не знаешь, а кто-то пользуется твоим незнанием и делает под шумок свои дела. В Ноябрьске, я знаю, после той публикации в газете о провалах домов под землю, цены на квартиры резко упали.
— В наше время ничего не исключено, — махнул рукой Андрей и подбросил дров в потерявший силу костерок.
— Кстати, об Ашхабаде. Я тоже могу поделиться с тобой, если интересно будет, своими детскими впечатлениями. И не знаю, честно говоря, что сказать о родном крае... Я родился не в тех местах, но много лет прожил в Средней Азии... — Виктор замолчал, собираясь с мыслями.
— Ну-ну, — поторопил его Андрей. — Не тяни, рассказывай свою историю.
— Мой отец после войны служил на границе Туркмении с Афганистаном, и наша семья в полном составе жила вместе с ним здесь же, на погранзаставе. Дети есть дети, где-то что-то я умудрился съесть и меня, с подозрением на дизентерию, отправили лечить в гражданский госпиталь, а может быть, больницу. Увезли прямо в Ашхабад. В палате нас, заср...в, лежало девять человек. Самому старшему, как сейчас помню его, было на вид лет около восьмидесяти. Крепкий старик, жилистый такой дехканин, кожа у него, словно куртка полярного пилота, — дублёная и коричневая. Самым младшим в палате был я, ходил тогда во второй класс, значит, исполнилось мне годков этак восемь-девять. А остальные же — молодые крепкие мужики от двадцати до сорока лет.
Палата наша находилась в одноэтажном корпусе, в одном дворе с нашей больницей стояло трехэтажное здание роддома. Лежал я рядом со стариком, над нами так и шутили ребята: «Старый да малый». И вот однажды проснулся я от диких криков и воя, смотрю, я спал в этот момент на спине, на меня падает потолок, и всё, больше ничего не помню... Очухался я, наверное, минут через пять, а может быть, что и больше, оттого, что кто-то, весь в пыли от штукатурки, пытался освободить меня из-под обломков. Этот кто-то и был старик-дехканин. Долго он возился со мной, сам был ранен кирпичами и обломками. Когда немного осела пыль, я увидел над собой в черном небе огромные, как мне показалось, величиной с кулак, звезды. А старик, ползая на коленях, разобрал всю кучу кирпичей, досок и шифера, что придавила мне ноги, перетащил меня ползком к окну, а потом в сторону от корпуса, в глубину двора.
— А спасатели?
- Какие там спасатели! Что тогда в Ашхабаде творилось, наверное, одному Богу и чёрту известно. Я помню одно: мы лежали под карагачем, во дворе больницы. До самого утра никто к нам не подходил: врачи, что были в больнице, погибли почти все. А днем сияло яркое, обжигающее солнце. Я был рядом со стариком, как нас подобрали вместе, так мы и лежали подле, друг на друга поглядывая. Вокруг стонали, мучаясь от боли, такие же, как мы, бедолаги. К дувалу, что был чуть в стороне от нас, приносили на одеялах тех, кому не повезло больше - мёртвых. Одними из первых достали ребят из нашей палаты, кроме меня и деда в живых никого больше не осталось. В корпусе, где располагался роддом, обрушилась половина кровли и потолком раздавило палаты с роженицами, а та сторона, которая просматривалась от того места, где мы лежали, пострадала меньше. Рухнула часть стены и угол здания, и внутренность палаты выглядела, словно сцена в театре, на которой стояли кроватки с маленькими детьми. Дети остались целы. К ним было не подобраться, лестничные пролеты рухнули. Только к обеду приехала пожарная машина с лестницей и началась эвакуация грудничков. А от моей больницы ничего не осталось: сплошная груда кирпича и всё. Кругом крики, грохот, едкий и густой дым пожаров, пыльное облако, повисшее над городом. В городе иногда трещали автоматные очереди. Были мародеры, это точно. И звериный страх от ожидания новых толчков... Во дворе, под деревом, меня и нашла мама. Она на машине поехала сюда, в Ашхабад, вместе с нашей соседкой сразу же после землетрясения. Город немедленно был оцеплен войсками, никого не пропускали, но нашу машину выпустили, благодаря принадлежности к погранвойскам. В этот же день прямо за городом экскаваторы рыли траншеи для братских могил, трупы вывозили и сразу же зарывали в зем¬лю. Боялись эпидемий. Мы как раз проезжали мимо загородных пустырей и я видел все это своими глазами. Стояла осень, но октябрь в Средней Азии, что у нас июль в Сибири, жара была невыносимая...У старика, моего спасителя, оказались переломанными обе ноги, а у меня они были сломаны ещё в палате упавшим потолком. Показать места переломов? Срослись хорошо, в армию со своим сроком ходил.
— Нет, показывать не надо, комарья полно, — резонно заметил Андрей.
— Да, что интересного я запомнил из этого приключения: у меня враз и полностью прекратилась болезнь, и ещё я верю, что живность предчувствует землетрясения, да и не только животные. Я не знаю, что это за чувство, но на него я обратил внимание тогда, вечером в больнице. Перед сном почувствовал, что мне как-то не по себе. Не то, чтобы страх, а что-то гнетущее, как бы довлеющее над сознанием. Ну не хотел я находиться в больнице и всё! Парни перед отбоем резвились, как обычно, а потом резко прекратили шутить и расползлись по кроватям молча, чего не было до этого раньше. А толчков, по-моему, было два...
Почему-то именно эту историю вспомнил Андрей, когда натягивал на себя, поверх тёплого трико, энцефалитный костюм.
Он позавтракал, после чего зашёл в спальню и, стараясь не разбудить дочь, потряс за плечо жену. Как раз в это время приглушенно донеслось из его комнаты тарахтенье будильника.
«Его комната, — усмехнулся про себя Андрей. — Пожалуй, что теперь его и надолго».
Второй месяц они с женой ложились спать отдельно. И это всё происходило, несмотря на почти двадцать лет совместной жизни. При детях они вели себя, как будто ничего не случилось, словно в доме всё в порядке и нет между ними никаких трений...
Наташа открыла глаза и сонным, ровным голосом произнесла:
-Уже?
- Уже, вставай, — Андрей не стал ожидать, когда она оденется, хотя раньше, до размолвки, он любил смотреть, как она одевается или, ещё лучше, раздевается. Это всегда приятно возбуждало его.
Сейчас же он вышел на веранду, снял с гвоздя большой абалаковский рюкзак, распустил шнуровку на его зелёных брезентовых боках, развязал верёвку, стягивающую горловину, и втиснул в него большое десятилитровое эмалированное ведро. Для Наташи он принёс из чулана голубое и лёгкое пластиковое ведёрко. Выставил всё это возле двери так, чтобы можно было в один момент подхватить поклажу при выходе из дома, и устроился возле широкого и высокого, под самый потолок, окна в старое кресло, которое на зиму обычно заносилось в дом.
Он сунул руку в нагрудный карман энцефалитника, вынул помятую пачку «Стюардессы». Посмотрел содержимое и решил, что надо прихватить ещё одну, непочатую.
Потом он сидел, курил и смотрел в окно веранды на небо, затянутое в вышине серой мглой, ниже которой торопились на юго-запад рваные чёрные тучи. Дождь давно закончился, ветер качал мокрые серые ветки ивняка, проросшего сквозь песчаную отсыпку поверх болота, на котором стоял дом Андрея и все дома квартала...
С этой клюквой, чёрт бы её побрал, у него с Наташей чуть было не случился скандал ровно неделю назад. В прошлую субботу она весь день ходила вокруг да около, напрямую Андрею ничего не говорила, только вздыхала и с оттенком лёгкой зависти рассказывала не ему, а в его присутствии сыну о том, что почти все соседи уже успели запастись на зиму клюквой.
А клюква является ягодой, необычайно полезной для здоровья северных жителей. Ну, правда, не все соседи запаслись, потому что не все любят ползать на коленях по мокрому мху и собирать её, эту полезную клюкву. Но зато те, кто не будет её собирать, имеют полную возможность её приобрести по дешёвке с рук на Ханымее1, где, по слухам, она продавалась всего по пять тысяч за ведро. Пусть не большое десятилитровое, а восьми, но всё же ведро. А, как знает прекрасно сын, папа его не имеет возможности после покупки машины (пришлось Андрею слегка влезть в долги) делать такие покупки. Зато есть машина, которая стоит под окнами дома в ожидании, когда наступят холода и её начнёт заметать снегом. Потому что папа, в свою очередь, не встал на очередь в гаражный кооператив, хотя прекрасно знал, что машину брать будет в скором времени... Андрей ужинал на кухне, слушал Наташины излияния, а если быть точнее, то Наташино пиление по его нервам тупой ножовкой.
Сын слушал маму, иногда поддакивал, а сам с лёгкой улыбкой косился на отца, ждал от него адекватной реакции. И эта реакция, Андрей уже чувствовал приближение закипающей злости, наверняка дала бы о себе знать, но за окном и в доме резко потемнело: крупными хлопьями густо пошёл первый снег, тут же таял, упав на влажную землю, но его было столь много, что через некоторое время снежный покров лежал повсюду.
У Андрея появилась реальная возможность свалить всю вину за своё нежелание ехать на болота на счёт снегопада, но Наташино красноречие тоже иссякло: она села перед ним на стул, сложила руки на коленях и устало произнесла:
— Всё, набрали мы, сынуля, клюквы — полное ведро...
— Хватит тебе! — не выдержал, прикрикнул на неё Андрей. — Это пока идёт первый снег, а он обязательно растает. В следующую субботу поедем на болото и наберём этой чёртовой клюквы, сколько сможем.
— Да они выбраны уже, твои болота. По ним столько народу прошло, что окурков на кочках больше, чем ягоды! - в сердцах про¬изнесла Наташа, но Андрей явственно почувствовал, что это она сказала только для того, чтобы оставить последнее слово за собой. Он успел проговориться насчёт следующего выходного, она добилась своего, и теперь можно было выбрать другую, не менее волнующую её, тему.
— Я с вами не поеду, — заранее предупредил Лёшка. — Мы с пацанами решили всю следующую субботу провести на реке, возле костра. Последний раз в этом году...
Тогда, неделю назад, Андрей махнул на всё рукой и ушёл к себе в комнату смотреть видеокассету...
Наташа что-то долго не выходила. Андрей не стал её ждать, он затушил окурок в пепельнице и, прихватив вёдра, вышел на улицу. Его малиновая «Нива» стояла возле ступенек при входе на веранду в ожидании хозяина. Он открыл дверцу салона, где было прохладнее, чем на улице после дождя, нагнулся и нажал на рычажок, открывая багажник. Налетевший порыв ветра погнал по крыше автомобиля крупные капли воды, собрал в мгновение ока в лужицу и веером хлестнул её холодными брызгами в лицо Андрею. Он отёрся рукавом энцефалитки, выругался сквозь зубы и подумал, что сейчас самое подходящее время собирать клюкву: кочки насквозь пропитаны водой, ягода мокрая и холодная...
«Сама пожелала, — злорадно подумал он о жене. — Раз есть желание помокнуть, — возможно, что ещё и под косым дождём придётся клюкву собирать, — на здоровье!».
Андрей успел прогреть двигатель и выехать со двора на край проезжей части улицы, когда из дома вышла Наташа. Она посмотрела на хмурое небо, на Андрея, истуканом застывшего за рулём, и быстро подошла к «Ниве». В руках она несла осеннюю куртку, пакет с продуктами и большой трёхлитровый термос яркого лимонного цвета. Андрей понял причину её задержки: кипятила воду для чая, как всегда, опускала в баллон термоса ложку, чтобы тот ненароком не лопнул. Наливала, переливала — процесс долгий... Он наклонился в сторону пассажирского сиденья и открыл изнутри дверь машины.
— Всё взяла? — спросил он, когда она захлопнула за собой дверцу.
— Как обычно, — в тон ему, односложно ответила Наташа и заправила локон волос глубже под лыжную шапочку.
— Вещи убери на заднее сиденье и пристегнись!
Он тронул машину с места и поехал по улице прямо, минуя гаражи, протянувшиеся по обе стороны дороги. Жена долго возилась с ремнём безопасности, но всё же, наконец, настроила его и пристегнулась, не забыв пробормотать, что в это самое время ГАИ на дорогах дежурить не заставишь под пистолетом.
«Ага, не заставишь... Как бы не так! По закону подлости, инспектор с жезлом всегда будет стоять на посту, когда нарушаются правила. Теперь не то, что раньше было», — подумал про себя Андрей, вздохнул о прошлом, но вслух своего мнения не высказал.
Посёлок просыпался: кое-где по безлюдным улицам проскакивали легковушки; на углу, в предвестии холодов, продолжался авральным темпом ремонт узла теплотрассы; возле автобусной остановки стояла толпа народа, с вёдрами в руках и одетого для выхода в тайгу. Видимо, какая-то контора собиралась вывезти своих сотрудников по бруснику и клюкву.
Когда Андрей выезжал на Магистральную улицу, перед ним, в сторону станции, с рёвом мощных двигателей, тонким свистом воздуха в крышках пламегасителей выхлопных труб и оснастке верхнего оборудования, прошла колонна цементировочных агрегатов и смесителей. Тампонажники колонной на заливку скважины пошли. На нашу Тарасовку ребята направились. Или ещё дальше, на Пионерный, в НГДУ «Харампурнефть», — прокомментировал Андрей их появление.
— А мы куда едем? — поинтересовалась Наташа.
— Куда скажешь. Я на Усть-Харампур не хочу, слишком далеко по мокрой и битой бетонке трястись. Можно на Барсуки проскочить, за Верхне-Пурпейскую площадь, а не доезжая подбазы геологов Кировской экспедиции, к реке свернуть, там хорошие места есть в пойме реки Пурпэ...
Когда Андрей говорил о реке Пурпэ, он обязательно добавлял слово «река», как бы подчёркивая этим, что речь идёт не о железнодорожной станции. Иногда коверкал доброе ненецкое слово и произносил «Пурпе», через мягкое «е», что для него означало посёлок при станции.
Вольность в наименовании населённых пунктов «покорителями» Севера всегда коробила его. Слово Пурпэ прекрасно подходит к названию реки, означающее — коричневые, рыжие обрывы, утёсы, скалы... Назвали «покорители» точно так же посёлок несмотря на то, что рядом протекала река Пякупур, а Пурпэ находилась в стороне, за все добрых полста километров. Назвали и получили себе в подарок соответствующий названию посёлок пристанционный... Вечно грязный, какой-то коричневый и аляповатый, словно вымазанный или выпачканный диссидентскими мазками художников с необычайно талантливой «бульдозерной» выставки. И построен он был так же: бестолково и неряшливо, по кривым, лужистым улочкам с непременными балками и вагончиками в непролазной грязи торфяных болотин.
— А поближе есть что-нибудь? Не хочу за Барсуки, в прошлый год мы там совсем мало клюквы набрали. И мелкая ягода была, чуть крупнее брусники..
— Год на год не приходится.... Есть местечко и поближе, ты там ещё, по-моему, не была ни разу. Можно проехать.
— Где это? Объясни подробнее.
— На Комсомолке. Не знаю, как сейчас, давно не был там, а четыре года назад на тех болотах клюквы взяли много. Крупной...
За посёлком, проскочив мостик через ручей, Андрей прибавил газа. Набегающие под колёса серые плиты бетонной дороги влажно потемнели и блестели после недавно прошедшего дождя.
Лес по обе стороны шоссе просматривался глубже, чем каких-то пару недель назад, когда Андрей выезжал на Барсуковский водозабор: там, на стрелке реки, очень хорошо брала на закидушки в определённые часы баская, откормленная за лето щука. И неудивительно, что лес казался теперь просторнее и чище. Сбросили последнюю листву берёза и рябина, вслед за ними зажелтела среди зелени хвойных деревьев, просветляя опушки сосняка, тонкоствольная лиственница.
Мимо промелькнула стела комплексной установки подготовки газа Комсомольского промысла. И вскоре перед их взором открылся широкий вид на ближние кусты нефтяной Комсомолки. Над тайгой, скрывающей блестящие покрытия строений дожимной насосной станции, трепетал огонёк факела, сжигающего попутный газ. А дальше, за сосновым лесом, в небо поднималось облако сизого дыма и белого пара. Иногда сквозь него прорывались яркие и красные языки пламени, показывающие место Большой аварии.
Дорога пошла под уклон, Андрей сбросил скорость и даже слегка притормозил перед мостом через ручей: навстречу, грозно ревя двигателем и изрыгая чёрный шлейф выхлопа, шёл «Ураган» с тралом, поперёк которого громоздился гусеничный карьерный экскаватор.
Следуя направлению указателя с надписью «ДНС-3», Андрей повернул руль налево, но к самой станции не свернул, а продолжил путь прямо. Плиты бетонки вскоре закончились, и автомашина запрыгала по колдобинам отсыпки.
— Смотри по сторонам, тут где-то должна быть разведочная скважина, а прямо за ней — нефтяной куст. Это наш ориентир, а я давно здесь не был, многое изменилось тут. Пока найдём выезд к болоту, так наблукаемся по лесу, что ничего собирать не захочется, — предупредил он жену и включил передний мост. Впереди на дороге темнела большая лужа с густой жирной грязью, украшенная разводьями скопившегося дорожного мазута.
Всё же он первым увидел фонтанные ёлки нефтяных скважин, они находились по левую руку от него. Машина проскочила мимо, даже со стороны было заметно, напрочь замазученного и захламлённого куста. Андрей сбавил скорость, а затем вообще выключил передачу и свернул с дороги. Машина по инерции пробежала немного вперёд и плавно остановилась почти на самом краю высокого и крутого обрыва.
Впереди расстилалось жёлто-зелёным ковром обширное пойменное болото. Когда-то давно, многие годы на этом месте нёс свои коричневые воды красавец Пякупур. Постоянно петляя, он смещался по этой пойме, перемывая и смывая свои собственные отложения песка и ила, замывая под ними стволы и ветви рухнувших деревьев, траву и мох многочисленных старичных болот. И сейчас по огромному телу болот бежали два ручья, заросшие по берегам густым и оголённым к зиме ивняком, карликовыми берёзками, больше напоминающими кустарник, чем деревья.
Болото пересекала, перпендикулярно крутому обрыву, на котором остановилась машина, прямая дорога песчаной отсыпки. Вдоль неё стояли «пьяные» столбы линии электропередачи. Видимо, эту линию тянули зимой, а по весне, когда оттаял грунт (да какой там грунт! — обычная гуминовая трясина пойменного болота), столбы эти повело в разные стороны и, казалось, что они продолжают держаться, а не падают в воду только благодаря туго натянутым и тонким алюминиевым нитям воздушных проводов.
Андрей достал сигарету и неторопливо закурил. Потом он вылез из салона машины и подошёл к краю обрыва. Ветер почти стих. Лишь иногда запоздавшие порывы налетали на вершины сосен, жёлтыми свечками облепивших склон крутояра, но потом, словно устыдившись своего слабосилия, замирали на некоторое время, чтобы опять прогуляться по кронам, листве и иглам деревьев.
Но с противоположного края болота мощной звуковой волной давала знать о себе аварийная скважина. После знаменитой аварии тенгизской скважины, где тысячами голов пали отары овец от ядовитого сероводородного газа, и не менее знаменитого поджога кувейтских промыслов диверсантами Саддама Хусейна, эта авария по своим масштабам, пожалуй, была самой крупной на всей земле.
Каждый раз при строительстве скважин, после того случая, когда Степан Повх в конце шестидесятых ненароком открыл свойства апт-альб-сеноманской залежи, тюменский Север неоднократно предупреждал буровиков об опасности выброса газонефтяного фонтана при несоблюдении ими технологии бурения в интервалах до тысячи метров.
В данном случае правила и инструкции буровой бригадой не соблюдались напрочь. И недра месторождения не заставили себя долго ждать: при быстром подъёме износившегося бурового долота создался «эффект поршневания», пласт на это отреагировал газоводопроявлением и плотность бурового раствора начала резко падать. Бригада лихорадочно попыталась закрыть устье превентором, специальным оборудованием для герметизации скважины, но что-то с ним было не в порядке и оперативно закрыть устье так и не удалось.
Из-за подобного отказа превентора на Комсомолке в начале восемьдесят седьмого года полностью сгорела буровая установка, принадлежавшая Северной экспедиции геологоразведчиков, но там авария произошла зимой, в лютые холода, когда термометр упорно не желал подниматься выше минус сорока шести градусов. У геологов превентор оказался без подогрева, а отогрелся он лишь тогда, когда на месте буровой установки горел огромный костёр. Мачта установки рухнула на землю, а бурильные трубы, словно живые, корёжились и извивались в пламени фантастически гигантской газовой горелки. Та буровая, погибшая зимой, находилась всего в трёх километрах от этой, аварийной скважины...
А здесь, на болоте, проявление переросло в выброс всего объёма раствора, газ с водой пошли вверх неуправляемым потоком, противодавление на пласт падало с катастрофической быстротой, а вскоре начался открытый фонтан. В это время буровикам удалось загерметизировать устье превентором, но лучше бы они этого не делали.
Когда буровики перекрыли устье, то энергия газа была уже настолько велика, что он прорвал пласты вышележащей чеганской свиты, сложенной в основном плотными, алевролитовыми глинами, а затем рыхлые отложения четвертичного периода.
Сначала булькающие грифоны появились, словно безобидные маленькие вулканчики, возле скважины, потом они закипели в посёлке буровиков и на болотах окрест куста в радиусе до полутора километров. Остановить подобное было не под силу никому, живущему в этом мире. Буровики успели эвакуировать людей и кое-что из техники...
Всего через сутки на месте элегантной красотки буровой «Уралмашзавода», высотой более сорока метров, находилась огромная глубокая воронка, заполненная горячей и солёной водой. Из воды прорывался газ, тут же вспыхивал, поднимал за собой высоко в небо песок, пар и воду. Из-за большого количества песка, поднятого из глубин земли, пламя окрашивалось в серовато-жёлтые цвета. Когда ветер менял направление в сторону Губкинского, то гул от вырывающейся и горящей струи газа доносился до слуха жителей, за двадцать с лишним километров отсюда. От посёлка буровиков остались одни лишь искорёженные пламенем вагончики. Техника, трактора и цемагрегаты, которые не успели отогнать на безопасное расстояние, оказались либо в воронке, либо сгорели в адском пламени аварии...
Сейчас прямо на дороге стояла вторая буровая, установленная на безопасном расстоянии от недобуренной скважины. Буровикам предстояло выполнить поистине ювелирную работу: попасть новым стволом в старый ствол, прокачать туда под давлением почти вагон цемента, чтобы запечатать все каналы, по которым газ прорывался на поверхность... Воронка вокруг исчезнувшего устья скважины стала больше прежней раза в четыре, то есть более двухсот метров в диаметре.
— Долго мы будем так стоять? — прервал размышления Андрея нетерпеливый и неприкрыто раздражённый голос жены.
— Дай осмотреться! Надо решить, где сейчас может быть клюква, — в тон ей резко ответил Андрей и втёр ногой окурок сигареты в зелёную кочку.
Когда он сел в машину и тронул рукой рычаг скоростей, жена недовольно спросила:
— Что, ты где-то здесь решил поискать хороший клюквенник?
— Тут раньше были замечательные места.
— Андрей, сам посмотри: шикарная дорога, стоит посёлок буровиков, да здесь, на этой буровой, людей больше, чем ягоды на болоте!
— Хорошо, поедем за Верхне-Пурпейку... — неожиданно для себя согласился Андрей. Он не хотел идти на болото и оттягивал предстоящее над собой насилие на любой, пусть даже незначительный срок.
Этого Наташа не ожидала и поэтому вновь пошла на попятную: - Ну, если почти добрались до места, то стоит поискать. Давай, посмотрим тут, с самого краешка.
— Хорошо, как скажешь, так и будет, — в очередной раз согласился Андрей.
Машину он остановил за вторым ручьём, с довольно широким руслом, быстрое и полноводное течение его удерживали три трубы «семисотки», через которые вода проходила под отсыпкой полотна. Дорогу перед въездом на территорию посёлка перегородил шлагбаум, сваренный из ржавых труб и украшенный кривобоким фанерным
аншлагом с незамысловатой типовой надписью красным суриком в повелительном наклонении: «Стой! Проезд запрещён! Опасная зона!».
— Не выходи пока из салона, неизвестно, как ещё обернётся, -предупредил он жену.
Андрей открыл багажник и вылез из машины. Несмотря на то, что его красная «Нива» стояла почти за полкилометра от места аварии и бьша фронтально прикрыта буровой установкой и стенами вагончиков, звуковое давление было необычайно мощным и невыносимо поглощающим всё человеческое естество.
Навстречу ему из посёлка спешил одетый в зелёное «метео» мастер бригады. Андрей сразу же вычислил его, наверное, потому, что у того на голове была надета защитная и почти праздничная, чистая каска жёлтого до прозрачности, нерабочего цвета; совсем, как термос, что прихватила с собою Наташа.
Перехватывая инициативу, Андрей шагнул навстречу аборигену и протянул руку для приветствия:
— Здравствуйте.
— Добрый день. Ребята, здесь посторонним находиться запрещено.
— Понятное дело. Здесь долго и находиться не захочется, скважина своим звуком всех распугает и посторонних в момент разгонит! Кстати, хоть комары здесь летом были?
— Были, вот эту заразу ничем не распугаешь! А что вас привело сюда?
— Хотели узнать с женой, где здесь клюквенник подходящий есть для разработки.
— Ха! Отсюда надо топать добрых два-три километра вверх, против течения ручья. Там, может быть, что-нибудь и соберёте. Вчера электрики ходили, набрали по ведру. Хорошая, крупная клюковка ребятам на этот раз попалась, но одно плохо - - идти за ней долго. Поэтому у нас бродить по болоту желающих не очень много, да и некогда.
— Я вижу, что у вас инструмент на забое, а что бурение дальше не ведёте? — поинтересовался Андрей.
Всё, закончили бурить. Теперь вторые сутки ждём тампонажников. Геофизики для нас инклинометрию, то есть промер углов ствола скважины, ещё вчера сделали. Наши начальники клятвенно обещали сегодня нагнать техники для заливки. Вы будете здесь собирать или уедете от этого страшилища подальше? — он рукой показал в сторону источника звука.
Будем собирать. Жена моя ненаглядная горит желанием пошляться по болоту.
— Тогда отгони, земляк, машину подальше отсюда, а то пойдёт техника колонной на заливку, могут ненароком слегка задеть. Сам знаешь, народ лихой нынче пошёл: помнут кузов авто и скажут, что так и было...
— Это точно! — засмеялся его словам Андрей, -- Отгоню её от греха подальше, а к ручейку - — поближе. Там, я обратил внимание, отсыпка почти на корпус шире...
— Верно, немного пошире. И нам спокойней чуток будет. Здесь, на буровой, сейчас кого только нет, я шефов имею в виду... Чепляются ко мне по каждому пустяку, сам понимаешь, — начальство!
— Понимаю, я на работе, как и ты, тоже птица подневольная. Тогда до встречи.
— Ни пуха...
— К чёрту!
— Да, держитесь поближе к ручью, левее мы на днях газ в трёх грифонах издаля ракетницей подожгли, к огонькам близко не подходите, под ними огонь во мху мог каверны глубокие повыжигать, провалишься и капец! — донеслось вслед Андрею. Он, не оглядываясь, махнул рукой в знак того, что понял предупреждение и сел в кабину.
Затем, не закрывая багажника, отогнал «Ниву» задним ходом к мостику через ручей, поставил её ближе к краю дороги.
— Пойдём? — он кивнул головой в сторону болота.
— Пойдём, - - вздохнула Наташа и спросила. — Еду с собой прихватим?
— Давай. Может пригодиться. Сунь пакет в рюкзак, чтобы не путался под ногами. И термос туда же отправь.
— Нет. Термос понесу в руках, у него ручка удобная.
— Ага, ну оч-ч-чень удобная, — саркастически хмыкнул Андрей и пожал плечами, — Впрочем, делай, как хочешь. Хозяин — барин.
Болото встретило их, как и ожидалось, жадным чавканьем кочек, пропитанных насквозь и, казалось, навсегда — холодной, тёмно-коричневой водой.
Наталья надела короткие резиновые сапожки и поэтому Андрей в поднятых болотниках шёл впереди, стараясь выбирать подходящий для неё путь. Тропинка сначала петляла среди густого прибрежного ивняка, затем стала забирать левее, в сторону темнеющего вдали околка кедрового леса. Он шёл по этой тропке, вспоминая прошлое.
Андрей впервые попал на здешние клюквенные места несколько лет назад, когда по ягоду приехал его отец: брусники он успел набрать по сосновым буграм возле Ноябрьска, а за подоспевшей в ту пору клюквой решил съездить к сыну на Ново-Пурпейский промысел, не считая ста шестидесяти километров, по северному обыкновению, за дальний путь.
Юра Кириллов, мастер бригады капитального ремонта скважин, к которому Андрей обратился за консультацией, погладил ладонью свою шикарную, взлелеянную бороду и дал вполне дельный совет:
—Езжайте-ка, друзья мои, недолго думая, ко мне, на Комсомольскую площадь. У меня там бригада стоит на четвёртом кусту. Есть вагончик, где можно бросить кости, переодеться, обсохнуть и дождаться машины. Мужики мои понабирали этой клюквы, чёрт его знает, сколько! Забили ягодой в ящиках и мешках все свободные места под нарами. Всё равно сейчас стоим в ожидании бурильной трубы, поэтому возьмёте кого-нибудь из бригады проводником через болота. Он выведет вас на безлюдное местечко, где вы спокойно наберёте по паре вёдер.
— Лишь бы вёдро было... — сказал, как бы про себя, отец, делая ударение на первом слоге.
— Вёдра будут, — успокоил его Юрий Иванович, попросил жестом у Андрея огонька для новой сигареты, наклонился прикурить и, морщась от едкого дыма, удивлённо вскинул взгляд на довольные, смеющиеся лица мужиков. Потом понял, где сделал промашку, лицо его разгладилось, и он тоже засмеялся вслед за всеми:
— Моя бабушка так же говорила о хорошей, ясной погоде...
Тогда они и поступили, как советовал сделать Кириллов. На следующий же день приехал с Юрием Ивановичем на машине в бригаду. Взяли с собою помбура, высадив предварительно мастера, и этой же машиной доехали до знаменитого всей округе болота. Погода стояла хорошая: в ясном небе сверкало солнце, но было довольно прохладно, — давало знать о себе северное, ветровое бабье лето.
Под обрывом, у тропинки, что вела через топи, они нашли припрятанные в кустах длинные и лёгкие, заблаговременно высушенные шесты. Взяли с собою на плечи ещё по одному дрыну из кучи валежника, чтобы бросить, где потребуется, под ноги.
Володя Бережок, проводник-доброволец, пошёл первым. Перед тем, как ступить на густо заросшую морошкой и брусникой, кочковатую и чавкающую под ногами «тропу идиотов», он предупредил:
Мужики, если провалитесь, то бросайте шест поперёк и падайте, недолго думая, всей грудью на него. Но должно быть всё нормально: мы здесь с ребятами уже неоднократно проходили, но никто пока не провалился. Кроме нас газовики сюда заглядывали, из цеха добычи операторы ДНС тоже мышковали с ба-альшими вёдрами. Здесь местами вода глубокая бывает, но это ничего, главное — не бойтесь. Ступайте спокойно, только дно перед собой щупайте шестами, как баб..., аккуратно и нежно.
Отец тогда только головой покачал от Володькиного непроизвольного каламбура, но ничего не сказал, а ступил ногой на тропу вслед за длинноногим Бережком. Последним, чуть отставая, чтобы не получить невзначай по лицу дрыном, что нёс на плече отец, двинулся Андрей, громко скрипя обшлагами резиновых и новеньких, развёрнутых до пояса болотников.
Они прошли тогда метров двести, петляя среди высоких кочек, поросших густой и жестколистной болотной осокой, ощупывая перед собой дно болота шестами, пока не наткнулись на русло первого ручья. Ручей здесь терял своё глубокое ложе и разбивался на множество ручейков, чуть ниже все эти проточки соединялись в длинное, старичное озерцо, которое, подобно лезвию кривой татарской сабли, повторяло своими очертаниями береговую линию болота.
Холодный утренний ветерок к тому времени совсем стих, будто затаился на короткий срок среди высоких и жёстких стеблей привядшей к зиме осоки. Видно было, как по спокойной, тёмной глади болотного проточного озера медленно и неторопливо, словно на экране замедленного кино, скользит табунок уток-шилохвостей.
Володя Бережок, частенько ползающий по этому болоту, насмотревшийся и наслушавшийся вдоволь шибко крикливых утиных и гусиных косяков, мерно уходящих по небу в южные края, кивнул в сторону плавающих птиц:
— Уточки по воде гуляют не даром: старичка эта рыбная, а в верховьях её, Боже ты мой, какой только рыбёшки нет! Там озеро кормовое, щуки, мохтыря2 — валом! Подъязки шикарные попадаются, любо-дорого посмотреть! Дядя Толя, — обратился он к отцу Андрея, — приезжайте к нам по весне, прямо здесь, на болоте, щук будем ловить, они по мелководью в траве и среди кочек, словно крокодилы, ползают.
— Не загадывай, Володя, на будущее. Ты мне сегодня лучше клюкву покажи.
— Будет клюква, нет проблем! А уточки к перелёту готовятся, пыхтят, стараются вовсю, подкармливают молодняк. Смотри, одни хвосты из воды торчат, а селезень, понятное дело, — папашка, на стрёме стоит, чёрт лапчатый, во все стороны глазами так и зыркает...
— А ты говоришь, что щук много, а стайка нетронутая. Была бы здесь крупная щука, от уток бедных одно перо да пух по воде бы плавали.
— Весной, дядя Толя, щуки много. Я про весну говорю... Преодолевать проточки было посложнее, хотя предусмотрительные помбуры и все заинтересованные в клюкве авантюристы, натаскали из леса жердин, сооружая в наиболее непроходимых местах переправы. Мокрые, осклизлые жёрдочки старались вывернуться из-под ног, сбросить уставшего и вспотевшего путника в глубину холодной осенней воды.
Преодолели и это препятствие, вышли, наконец, на сухой берег быстрого ручья. Через него была переброшена слегка прогнутая бурильная труба, по которой, опять же, упираясь шестами о дно, они с трудом перешли на другую сторону.
— Не знаю, как назад с клюквой пойду, — расстроенно сказал тогда отец, оглядываясь на пройденное препятствие, и кивнул на бурильную трубу. — Не те годы, чтобы акробатикой на стальной макаронине заниматься.
— Укатали сивку крутые горки... — засмеялся Володя Бережок.
— Ещё бы, через два месяца шестьдесят пять стукнет. А жизнь моя, Володя, не под пальмами в Гаграх прошла. Нагулялся в ваши годы по этим болотам от души, — ответил отец, сделав в слове «болотам» ударение на последнем слоге.
Тогда они переходили ручей почти в том же месте, где сейчас Андрей оставил свою машину. Пробирались по болоту к богатым клюквенникам этой же тропинкой вдоль реки, потом свернули в сторону кедрача и прошли мимо почерневшей на ветрах пирамиды пункта полигонометрии, сбитого из трёхметровых ошкуренных сосёнок и предназначенного для ориентировки при местной геодезической съёмке.
— Где-то рядом профиль проходит, — сказал отец и остановился, тяжело дыша от быстрой ходьбы по кочкарнику болота.
— С чего ты взял? — спросил Андрей и тоже остановился немного передохнуть.
— Это — младший брат триангуляционного пункта, такие знаки топики, то есть топографы, обычно при разбивке сейсмических профилей ставят, — кратко пояснил отец.
После пункта они тогда завернули ещё левее и обошли вот это неприметное болотце, сплошь, словно гигантской сетью, покрытое длинными стеблями клюквы...
— Наташа, наше место где-то здесь, — предупредил Андрей жену, а сам продвигался вперёд и вперёд, беспрестанно крутил головой по сторонам, восстанавливая в памяти подзабытые приметные места среди однообразного торфяного ландшафта.
— Хорошее ты место нашёл! Да не по сторонам, ты лучше под ноги себе посмотри!
Андрей посмотрел, как того советовала жена, и сразу же с грустью пожалел, что вообще приехал на это болото: кочки, мох, крупные ягоды брусники и клюквы, — всё, буквально, всё было покрыто не просто крупинками, а лёгким слоем серого песка. А рядом, где была вода, на ней расплылась радужная плёнка нефти. На стебельках осоки, торчащих из воды, висели рваные клочья мазута.
Он догадывался об этом ещё там, перед болотом, стоя на обрыве, что авария должна каким-то образом отразиться на жизни и внешнем облике знакомого болота. Но на что-то продолжал надеяться, да и не думал всерьёз, что будет настолько худо.
Само собою, что догадываться было одно, а видеть своими глазами потрёпанную, погибающую тундру совершенно иное. Он долго и молча смотрел на клюквенник, морщинки на его высоком лбу глубоко прорезали кожу, то ли от горьких мыслей, то ли от наряжённого, скользящего по просторам болота, взгляда. Андрей нагнулся и подобрал с длинных зелёных стеблей клюквы несколько крупных Ягодин.
«Хорошая нынче весна для неё была, размером с черешню удалась клюковка, и лето очень подходящее для урожая...», — подумал Андрей и тяжело вздохнул, отгоняя от себя чувство какой-то неведомой опасности, которая подстерегала его на этом болоте.
— Будем собирать, а потом, на досуге, отмывать каждую ягодку от песка и нефти? — язвительно поинтересовалась жена, а потом, поняв, что её слова совершенно неуместны и что Андрей глубоко огорчён и подавлен увиденным, добавила совсем другим тоном. — Это всё добро из скважины?
— Из неё, голубушки. Передаёт привет от сеномана... — растерянно ответил муж, смахивая с мокрых клюквин прилипший песок. Потом перевёл взгляд в сторону буровой. Рядом с ней, над котлованом, по-прежнему вздымалась к небу горящая струя газа и серое облако пара и песка. Тяжёлый, надрывный гул продолжал на одной, вздрагивающей тревожной ноте будоражить осеннюю тишину болота.
«Да, а сеноманская вода достаточно напичкана солями, чтобы повыжигать корни растений. Одно хорошо, что воды много, она собьёт немного солевую концентрацию», — думал про себя Андрей.
— Что прикажешь делать?
— Думать надо... — он непроизвольно бросил в рот клюквину и поморщился, но не от ожидаемой кислинки, а почувствовав, как под зубами неожиданно заскрипел и захрустел кварцевый песок.
— Так думай побыстрей... Мне здесь, посреди болота, честно тебе говорю, торчать совсем не хочется.
— А ты не торчи. Садись на кочку, что посуше. Передохнём, осмотримся. Не может быть, чтобы всё в округе было усыпано этим песком. На всю болотную округу песка из скважины, один чёрт, не хватит!
Андрей сидел на кочке, неторопливо курил, автоматически затягивался, выпускал тонкими струйками дым из ноздрей и посматривал по сторонам. Наташа стояла рядом и ждала: принципиально не села на брезентовый клапан рюкзака, который он предварительно расстегнул и откинул на кочку. Только поставила рядом с собою пустое ведро, из которого торчали горлышко и ручка термоса.
— Там, — Андрей указал окурком сигареты на островок кедрача, выросшего посреди болота, — однажды приходилось видеть, как из вертолёта с очень малой высоты десантировались любители клюквы. Я сам туда никогда не доходил, но если получился здесь облом, может быть, что нам повезёт на тех местах, если они пока не тронуты никем, типа электриков с буровой...
— Мы и так уже отошли на добрых два километра от дорожной отсыпки, а туда, где, по твоему мнению, клюква есть, идти ещё столько же, если не больше. Не забывай, нам придётся ещё и обратно возвра¬щаться.
— Тебе кажется. Километр максимум. Потом может так случиться,
что найдём чистое местечко и поближе, сразу за кедёрками...
— Хорошо, но тогда вставай и пойдём. Сколько уже натикало на твоих часах?
— Половина девятого, — Андрей рывком встал и подхватил рукой рюкзак.
Опять под ногами зачавкал зелёный мох. Он старался обходить обширные пятна окон, демаскирующие себя ядовито-зелёной окраской свежего, молодого мха: ведь совсем недавно на этом месте ещё блестели под небом блюдца глубоких озёр. Потом поверхность зеркала начала понемному стягиваться и будет зарастать метастазами торфов до тех пор, пока не исчезнет со временем окончательно. Но в этом и заключена вся подлость трясины: под тонким слоем не набравшего силу мха, прячется мрачная глубина воды. И глубина эта может составлять десятки метров...
Однажды зимой Андрей видел собственными глазами, как ушла в такую трясину вышка буровой установки высотой сорок шесть метров при её поблочной транспортировке. Ушла полностью, проломив своим весом проран на тонком льду незамеченного живуна, хотя над этими источниками тёплой воды в зимнее время обычно всегда висят облака пара. Правда, это было не здесь, а много южнее, при разведке нефтяных месторождений на знаменитых Васюганских болотах, прочно занимающих второе место в мире после болот в пойме Амазонки...
В то же время Андрей старался не приближаться к большим кочкарникам, по ним идти было совсем отвратительно, приходилось высоко поднимать ноги, утопая по колено во мху. Не будь Наташи, он вообще пошёл бы напрямую, кое-где прямо по воде, между стеблей осоки, которая растёт на более плотной и потому безопасной почве, но короткие голенища её сапог не позволяли идти по глубине. Даже по относительно сухим местам она шла, постоянно ойкая, спотыкаясь о кочки и путаясь в длинных, прочных пучках осоки.
Так они двигались ещё где-то с полчаса, пока не вышли на небольшую, но сухую гривку, чистую от упавшего с неба песка, где в изобилии росли кусты голубики с крупными ягодами, словно покрытые поверх голубой кожицы нежной плёночкой тумана.
Здесь же росла чуть переспелая, сочная брусника, такая крупная и необычайно привлекательная на вид, что Андрей не выдержал и, по примеру Наташи, стал на ходу загребать её полной горстью и с наслаждением отправлять ягоду в рот.
— Ты не хочешь чаю? — крикнула жена за спиной.
— Не откажусь. Что, тяжело тащить баллон? Говорил ведь тебе: сунь в рюкзак... — Андрей остановился и подтянул повыше мокрые отвороты сапог. Потом присел на кочку, подогнув под себя тугие и мелкие ветви карликовой берёзки.
— Не так тяжело, как неудобно, — ответила она, подойдя к нему.
— Давай попьём чайку, да кинь ты мне его, свой термос, в «абалак»». За спиной вес почти не ощущается, не то, что в руках...
— С каких это пор ты меня жалеть начал? насмешливо спросила она, наливая себе в стакан, а ему в крышку от термоса горячий напиток.
«Чёртова баба!», — воскликнул про себя Андрей, но промолчал и принял в ладони широкую крышку, наполненную почти до краёв хорошо заваренным чаем.
— Вроде бы песочка стало поменьше, — сказал он, громко и аппетитно прихлёбывая душистый чай. — Отойдём ещё метров триста за этот кедрач и посмотрим, что там делается с нашим болотом. Плесни-ка ещё чайку, если не жалко.
Он немного повеселел, может, от тёплого чая, а может быть, оттого, что болото стало не таким замызганным нефтью и на уши не так давил, опостылевший за время ходьбы по качающемуся одеялу мха, звук аварии.
— Давай отойдём, — ровно ответила Наташа, протянула руку за крышкой и отвела взгляд в сторону небольших озёр, блестевших вдали среди бурых пятен осоки.
«Когда же это закончится?!» думал Андрей, глядя на её равнодушно-спокойное выражение лица.
Когда началось отчуждение между ними, он успел вычислить. Всё началось с вечеринки у хороших приятелей. Было весело, многолюдно и шумно. Пили водку и шампанское, пели поодиночке и хором, травили анекдоты и танцевали.
Конечно, Андрей не вёл себя по-монашески даже в присутствии жены. В компании были две назамужние девушки, он слегка флиртовал с одной из них, но ведь ничего такого не было. Шёпот на ушко, несколько танцев в ритме танго, пара комплиментов: обычный джентльменский набор для подобных вечеринок или ресторанного застолья.
Но дома его ждал скандал, упрёки, зачастую обоснованные и зачастую — высосанные из пальца. Он обозлился, накричал на Наташу и ушёл ночевать к приятелю, где всё воскресенье благополучно пил с ним водку, а от него же следующим утром отправился на работу.
Всё это было настолько глупо, что он не придал этому большого значения. Ведь столько лет совместной жизни, дети, в конце концов! Надеялся, что всё обойдётся, сотрётся из памяти размолвка. Но всё вышло иначе: когда он пришёл домой с работы, поужинал, посмотрел по телевизору последние новости и решил отойти к Морфею, то с изумлением обнаружил, что спать ему придётся не на привычной двуспальной кровати, а в зале и на жёстком диване. С этого всё и началось...

Андрей задумался, автоматически обходил кочки и остановился, очнувшись, когда под ногами громко зачавкала трясина и забулькотела, запузырилась, словно живая, вода, слегка отдававшая влажным запахом гнили и прелого мха. Впереди зеленело окно. Он повернулся, высматривая пути обхода. Наташа в это время наклонилась над кочкой, собирая по пути приглянувшуюся ягоду. Она довольно порядочно отстала от него, увлекаясь сбором клюквы. Андрей взял левее и обошёл по кочкам небольшое, почти круглое блюдце топи. Он опять оглянулся и увидел, что жена стоит почти на том самом месте, где он свернул в сторону. Тогда Андрей поднял руку, замахал ею и крикнул:
— Наташа! Давай побыстрее! — а сам повернулся и пошёл к невысоким, но густым и цепким зарослям карликовой берёзы. Возле них должно было быть посуше. Андрей снял рюкзак, решив налегке сбегать до предполагаемой точки рандеву с клюквенником, бросил его на гибкие голые ветви берёзки и резко, словно его внезапно подтолкнула изнутри непонятная сила, оглянулся. Наташи не было...
Чудес на свете не бывает, всего несколько минут назад она стояла на краю болота не далее, чем в ста метрах от него и вдруг исчезла. Он пригляделся, осматривая дальний кочкарник, надеясь, что она наклонилась и потому скрылась за какой-нибудь высокой кочкой, но это было не так: она должна была быть видна отовсюду! Доли секунд ушли у него на анализ. И вывод, к которому он пришёл, был однозначен: она могла только провалиться в болото...
Он бросился к трясине, на ходу стягивая с себя куртку, ставшую почему-то вдруг необычайно тяжёлой и узкой в плечах. Ноги его проваливались по колено в сочную зелень мха и торфа, но он упорно рвался вперёд, к центру топи.
Жену он увидел внезапно, посреди мшистой зеленухи ядовитого, ему показалось, отвратного цвета. Из трясины торчали только её голова и раскинутые в стороны руки, в одной она держала термос, в другой зажала дужку ведра. Посуда для нее оказалась основным упором. До Наташи оставалось ещё где-то шагов двадцать, когда Андрей почувствовал, что зыбучая, ненадёжная почва уходит из-под ног. Тонкая сеть изо мха, торфа и переплетения корней мелкой осоки рвалась под его тяжестью, а тело беспрепятственно поглощалось холодной и безразличной бездной воды, поджидающей очередную жертву.
Андрей рванулся вперёд, грудью и лицом упал в смесь болотной жижи и травы, высоко подняв в воздух перед собой тяжёлый, ему показалось, живой и плотный всплеск воды. Он, упираясь локтями о мягкий, податливый мох, рывком выпростал тело из торфяной каши и воды, быстро, по-пластунски, пополз вперёд, словно делал заплыв брассом.
Дыхание его сбилось, когда он подполз к Наташе на расстояние протянутой руки:
— Руку...руку дай! — прохрипел Андрей. Она только смотрела на него широко раскрытыми глазами, тихо поскуливая, как незаслуженно обиженный кем-то щенок. Тогда он осторожно продвинулся вперёд ещё на полметра и крепко схватил её за мокрый, скользкий рукав куртки где-то у запястья, ощутив ладонью жёсткое ребро браслета часов.
Затем, не обращая внимания на треск материала рвущегося рукава от её куртки, начал рывками отползать назад, хрипло рыча от прилагаемых усилий и сплёвывая попадающую в рот воду. Насквозь прорванная в одном месте, трясина прогнулась под тяжестью двух тел и неотвратимо оседала, продолжала рваться в других местах, ходила ходуном под ними, словно морская волна прибоя, и опускалась вниз.
Всё-таки он вырвал Наташу из глубины, оттянул в сторону от рваного глаза окна и качающейся под ними зеленухи. Почувствовав, что не надо теперь тащить её с большим усилием, Андрей попытался встать на колени, но трясина вновь начала прорываться, но уже под ним самим. Тогда Андрей закричал:
— Не вставай! Продолжай ползти на брюхе! Под тобой ещё слабый торф!
Возможно, что он зря это кричал, она инстинктивно могла чувствовать опасность, но всё равно крикнул, придавая повелительным голосом уверенности самому себе...
Он уже выпрямился и стоял на краю топи, где по колено росла осока и ещё какая-то, неизвестная ему по названию трава, а она всё продолжала ползти, не выпуская, тем не менее, из рук ведро и термос...
— Вставай на ноги, хватит плавать учиться. — Андрей привычно сунул пальцы рук в наполненный водой карман энцефалитника и вытащил раскисшую пачку сигарет, заглянул в неё, словно ожидал увидеть что-либо иное, огорчённо покачал головой и буркнул себе под нос, отбрасывая в сторону набухшие и почерневшие сигареты. — Сплошные неприятности тут с вами...
Он поддержал под руку жену, покачивающуюся в бессилии, довёл её до брошенного у кустов рюкзака.
Она почти упала спиной на огромную и мягкую зелёную кочку, усеянную чистой клюквой, совершенно без налёта песка, и чёрными блестящими бусинками медвежьей ягоды. В изнеможении откинулась назад. В сапогах её хлюпнула вода. Андрей нагнулся и с усилием стянул с неё сапоги, поочерёдно вылил из них набравшуюся и даже успевшую стать тёплой болотную воду. Потом поставил их рядом с ней и тем же самым занялся со своими болотниками, предварительно опустив книзу отвороты сапог.
— Сильно замёрзла? — обеспокоенно спросил он. Холода, в горячке от пережитого и позднего, не по сезону, осеннего купания, он ещё не почувствовал.
— Й-есть н-немного... — ответила Наташа, мелко постукивая зубами. Губы рта у неё словно стали тоньше и быстро посинели от холода и пережитого страха.
— Ничего, сейчас чайком горячим малость погреемся и двинем назад.... А здорово у нас с тобой это получилось! неожиданно развеселился Андрей и закатился громким смехом, показывая пальцем на брошенный поблизости баллон термоса, облепленный, словно водорослями, мокрыми, длинными и зелёными лохмушками молодого мха. — Я тебя спасал, а ты — термос свой... с горячим чаем!
Наташа попыталась неуверенно улыбнуться в ответ, но потом тоже негромко засмеялась и тут же заплакала, не закрывая, по обыкновению, лица руками.
Он придвинулся к ней поближе, приобнял левой рукой за плечи, а правой, немного обсохшей, тыльной стороной ладони, начал вытирать ручейки слёз с дорогого, милого лица.
— Ну, хватит рыдать, хватит. Слава Богу, всё уже позади...
— Я так, я н-ничего... — продолжала плакать Наташа, но истерику свою почти прекратила, продолжая лишь крупно вздрагивать всем телом под его рукой.
Андрей встал и прошёл, не обуваясь, к термосу. Подобрал его и покачал в руке, как бы взвешивая, потом повернулся к жене:
— А вообще-то, неизвестно кто кого спасал, ты — его, или он — тебя. Хоть, зараза, и тяжёлый, но площадь опоры приличную имеет. Хорошо получилось, что мы тогда, перед этим окном, останавливались и чай пили, и его заодно облегчили.
Наташа ничего не ответила, только как-то странно, будто впервые увидела своего мужа, посмотрела на Андрея и начала натягивать на ноги, поверх мокрых носков, свои сапожки.
— Носки сначала возьми и выжми хорошенько! — приказал Андрей и, смягчая свою грубоватую реплику, добавил, словно извиняясь.
— До машины ещё топать да топать, с мокрыми ногами можно запросто мозоль натереть или, того хуже, какую-нибудь простуду подхватить...
Наташа послушно, словно автомат, выполнила его команду, пока он разливал по стаканчику и крышке термоса слегка остывший, сладкий чай.
Возвращались они, как показалось Андрею, намного быстрее, хотя и шли той же тропкой. Может быть, что подгоняла их неприятная, чмокающая стылость внутри сапог и холод промокнувшей насквозь одежды. Голос аварийной скважины между тем становился с каждым шагом всё мощнее и явственно угрожающим.
Когда до буровой оставалось с полкилометра, Андрей обратил внимание на дым, поднимающийся над болотом метрах в ста правее от них. Он остановился, пригляделся и увидел, что справа по ходу движения, за почерневшими возле пламени и потому скукоженными кустами голубики, пляшут несколько невысоких, в рост человека, огней. Это горел газ, прорвавшийся по подземным каналам в сторону от скважины и предусмотрительно подожжённый буровиками.
На краю посёлка их терпеливо поджидал буровой мастер, незадолго до этого вышедший из вагончика на свежий воздух.
Тампонажных агрегатов возле буровой не было видно. Как всегда в таких случаях бывает, операция по заливке переносилась на самое тяжёлое и опасное для работы вечернее время, а то и на ночь. Андрей понимающе взглянул на дорогу: колонны не было видно и там. Проблемы у газовиков и нефтяников, несмотря на разные ведомства, оставались одинаковыми.
Когда они уже поднимались на отсыпку по сыпучему, песчаному откосу дороги, мастер подошёл к краю и галантно подал сверху руку Наташе, но и не забыл, как бы ненароком, заглянуть в пустое ведро:
— Что-то вы слишком быстро возвернулись... Я думал, что вы дольше бродить по сырости будете. А где клюковка?
— Клюковка на болоте осталась, — как можно беспечнее ответил Андрей и, видимо, стесняясь признаваться в своей промашке, криво усмехнулся. - - Пусть ваши ребятки за нас поползают по кочкам, её собирая.
— Провалились мы немного в болоте, пришлось возвращаться, несолоно хлебавши, — добавила Наташа и направилась было к машине, но мастер придержал её за рукав.
— Может, зайдёте ко мне и обсохнете в кандейке? Электрокамин горячий, всего за каких-то полчаса-час станете сухими.
— А как на это твоё начальство посмотрит? Ведь у тебя его не меньше полувзвода в посёлке находится... — засмеялся Андрей, кивком показав на вагончики.
— Раз такое дело, поймут, поди. Чай, живые люди.... А ведь вы не первые в этой топи купаетесь, мои ребята тоже два раза ныряли. Я упустил из вида, не предупредил вас... А в позапрошлое лето, когда ещё не было отсыпки, прямо за первым ручьём отсюда, только чуть в стороне, мужик утонул. На глазах у своей бабы.
— Я что-то не слыхал... — не поверил Андрей.
— Ребята мои говорили, они сами не видели, но что-то такое об этом в местной газетке вычитали. Там одна любительница клюквы ещё предлагала способ от ныряния в трясучку: пустые вёдра к поясу советовала привязывать. Они, дескать, хорошо держать будут заместо поплавков. Ну что, пойдём сушиться?
— Спасибо за привет, но тут до дома полчаса ходу, да и в салоне машины у нас, как заведу тачку, будет тепло, — Андрей пожал на прощание руку буровому мастеру и пошёл вслед за Наташей к «Ниве», потом полуобернулся и крикнул. — Ты мужикам своим, на всякий случай, инструктаж проведи насчёт трясины.
— Надо бы... — ответил мастер и направился к вагончикам.
— А почему вы между собой во время разговора твердили слово «трясина»? — спросила Наташа. — Ведь трясина, это когда грязь...
—...И она ещё засасывает, эта проклятая трясина, — продолжил за неё Андрей. — А ты, когда вышла на болото, что почувствовала под ногами?
— Колышется всё под ногой, даже травы и кусты шевелятся, когда рядом с ними проходишь, — ответила, чуть подумав, она.
— Правильно, а если попрыгаешь, то почва под ногами трястись начинает. Вот почему я и зову эту топь трясиной, сообразно русскому языку. Станет болото старым с годами, вместо воды накопится торф, навеет песку, прибудет отгнивших корней и глины. Такая жижа появится, совсем как на классических болотах...
Вечером, после позднего ужина, Андрей зашёл в свою комнату, чтобы поваляться на диване, посмотреть телевизор и немного почитать перед сном. Он прошёл к своему привычному, давно обжитому лежбищу и удивился, увидев, что на нём пусто. Постель, неубранная им с самого утра, неизвестно куда испарилась.
Он обернулся к подошедшей сзади Наташе:
— Кто тут без меня успел покомандовать?
— Хватит дурить. Я дочку отправила спать в её комнату, а нам постелила, где тебе по штатному расписанию полагается.... И нечего в телевизор пялиться, лишний раз глаза от экрана портить.
— Но, я хотел...
— Хотел? Потом «хотел» будет, когда в постель ляжешь.
— Я думал...
— А я тоже подумала, там, на болоте, что ты меня ещё любишь.... Какой тебе вполне удобный случай представился, чтобы избавиться от нелюбимой жены. Даже хоронить не надо, все расходы по похоронам на себя болото берёт.
— Глупая ты, глупая... — шептал Андрей, обнимая её за плечи и целуя в тёплые родные губы. — Теперь ты знаешь, почему я так долго не желал ехать по эту проклятую клюкву.... Теперь-то ты веришь, что сердце у меня — вещун? До ужаса не хотел по клюкву эту идти, ночами, чёрт его знает, что снилось. Всякие истории вспоминал, даже давнее землетрясение в Ашхабаде.... Теперь мне всё понятно: землетрясение — трясение — трясина.
Подсказывало же мне подсознание об опасности на болоте, даже трудно в это сразу поверить! А тебя я и без всяких проверок всегда любил и люблю, а из болота...
Андрей внезапно замолчал. Он хотел похвастать и напомнить жене, что он битый, старый таёжник, рыбак и охотник, что не в правилах сибиряков бросать людей, даже своих заклятых врагов, на верную погибель, но вовремя осёкся и замолк.
Слишком свежа была память об их несуразно продолжительной размолвке, о хрупкой близости, восстановленной благодаря такому неожиданному и страшному испытанию...

Наверх

 

II. Селькупское болото

Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены...
Юрий Визбор

Ожидание наступающего праздника всегда будоражит люде: создаёт определённый настрой, ожидание зачастую бывает намно интереснее, чем непосредственно сам праздник...
В этом году предстоящая встреча Международного женского дня у двух человек в буровом отряде сейсмопартии № 23 вызывала самые противоречивые чувства. Но кое в чём переживания этих двоих почти совпадали.
Один страдал от того, что придётся сидеть посреди тайги, натаивать снега для чифиря, а затем и пить его, морщась после каждого глотка, вместо того, чтобы самым культурным образом пить водку в прокуренном насквозь вагончике, в чисто мужской компании, поздравлять заочно женщин, которые радуются жизни и ласкам других мужчин в других, более цивилизованных, местах.
Второй долго ждал этого праздника, чтобы провести его в хорошо знакомом и довольно приятном обществе, где три молодые и симпатичные сестры-молдаванки умеют здорово исполнять песни под гитару и доброе домашнее вино, а их подруга, недавно проводившая своего мужа-хулигана на очередную моложёжную стройку, по её же собственным словам, обещала ожидать его, Алексея. Нет, вместо двух приятных вечеров с шампанским и песнями, праздничным концертом по телевизору и ласками любвеобильной Татьяны, предстояло сидеть в одном балке с Анатолием Ивановичем, курить, пить чай, ходить по снегу за дровами и топить печь-экономку.
Всё складывалось для двоих не так, как планировалось заранее, и поэтому настроение у них, чем меньше оставалось времени до окончания работы, становилось всё хуже и хуже.
В сложившейся ситуации виноватыми оказывались не происки врагов из числа вышестоящих начальников, а они сами.
Три дня назад в этом самом балке они сидели с глазу на глаз, на голых нарах, друг против друга, и решали важнейшую проблему: сколько брать на складе взрывчатки для работы в оставшиеся предпраздничные дни. Одному, мастеру буровзрывных работ Алексею Косачёву, хотелось взять побольше, чтобы изрядным запасом «бомб» стимулировать производительность труда своих бурильщиков. Ясно, что люди бурить скважины будут до тех пор, пока не кончится запас тротила. Не будешь же оставлять остатки взрывчатых веществ на следующий день, тем более, что дострелять профиль, на котором они работали, планировалось в течение трёх рабочих смен, оставшихся до Восьмого марта. Из-за сильных морозов февральский план по километражу отработанных профилей, и без того куцый, был завален окончательно. За этим событием просматривались ушки провала плана работ на весь полевой сезон, что грозило лишением премиальных. А что за зарплата без премий? Как свадьба без гармошки... Положение вполне можно было успеть выправить в течение марта.
Взрывнику бригады, Анатолию Ивановичу Чекушкину, озабоченность и пыл молодого мастера были вполне понятны. Он тоже любил получать премиальные и с удовольствием тратить их летом на Большой земле, ублажая внуков сладостями и подарками, себя и друзей — пивом под сушеную тараньку и неизбежным пол-литровым прицепом. Кроме вышеизложенного, Анатолий Иванович не был лишён чувства обыкновенного человеческого тщеславия, привык к почёту и уважению за долгую безаварийную и качественную работу. Профиля, на которых закладывал взрывчатку Чекушкин, почти всегда, если не подводили аппаратура и сейсмодатчики, давали хороший материал после камеральной обработки в Тюменском геофизическом управлении.
Взрывчатки необходимо было взять тютелька в тютельку: чтобы хватило до конца профиля и, главное, чтобы не прихватить лишка. Если взрывчатка оставалась в отряде неиспользованной, то, согласно инструкциям, её необходимо было либо сдать на склад, или же охранять вооружённым караулом на профиле, для чего в подотчёт Косачёву ещё в начале полевого сезона была выдана шестнадцатикалиберная одностволка с двумя десятками папковых патронов, заряженных дробью второго номера, вкупе с разрешением из Ноябрьской милиции. Этими же правилами взрывчатку полагалось охранять круглосуточно, а для этого необходимо было иметь на профиле не менее двух человек, согласно всем известной статье КЗОТ о суммированном учёте рабочего времени при вахтово-экспедиционном методе ведения работ в условиях... и т.д. и т.п. Инструкций, правил, указов и постановлений всеми начальниками всех уровней было понаписано столько, что Косачёв старался об этом не задумываться...
Можно, конечно же, сдать оставшуюся взрывчатку обратно на склад ВВ, но тогда надо было бы оформить бумаг и разрешений в два раза больше, чем при её получении. И кому из женщин-кладовщиков, скажите, захочется заниматься бумажной волокитой и портить себе настроение в предпраздничный день? Взрывчатки взяли точно на три .полных рабочих дня.
Всё шло хорошо, буровой станок УШ-2Т, по ласковой кличке «Ушатик», сверлил шнеками скважины под заряды, трактор исправно тягал по таёжному профилю вслед за ним балок с мастером, взрывником и взрывчаткой. Косачёв исправно выходил по рации на связь с конторой и докладывал о замечательной работе своих подчинённых, в остальное время писал наряды, читал потрепанные журналы и мятые газеты. Чекушкин, в перерывах между заряжением, вязал рядом с ним сеть для рыбы, курил папироски и грел воду вёдрами. Иногда поочерёдно заскакивали в балок погреться и перехватить кружку чая окоченевшие на морозе бурильщики. Грелись и вновь выскакивали на мороз.
Но сегодня утром, всего через час после начала работы, балок ватагой заполнили работяги и шумно расселись вокруг печки-буржуйки, сбросив рукавицы и протягивая ладони к пышущей жаром трубе. По балку потянуло резким запахом свежего ила, в котором только что вращался шнек, соляры и дыма от разом закуренных папирос и сигарет. - Шеф, мы своё на сегодня отработали... — с явным удоволь¬ствием сообщил Косачёву хозяин бурового станка Федя Зайцев, улыбаясь во весь свой не ущербный, по молодости лет бело-зубастый, рот.
— Что случилось? — поинтересовался Алексей, откладывая в сторону свои бумаги.
— Как всегда, срезало шпильки на ходовой. Вызывай с базы сварку, а ещё лучше — технику за нами. Отремонтируем трактор после праздничков. Верно, мужички?
Мужички одобрительно зашумели.
— Хорошо, вызову сварку и механика сюда, к нам на профиль, -согласился Косачёв. — Но вот только ремонтом займёмся немедленно, до праздничков. Ребята, я - - за! Во всём с вами заранее согласен, но начальник партии нас просто не поймёт. И тягач за нами не пришлёт. Вы уж мне поверьте...
Мужички посудили, порядили и пришли к выводу, что начальник, конечно же, поймёт, но начальнику нужен план, а второе всегда выше первого, а потому стоит навалиться на ремонт скопом и завершить его сегодня же. Принятым ими решением Косачёв остался доволен, но настроение его резко упало: намеченные пылкие встречи и долгожданная пирушка, судя по всему, горели синим пламенем. Оставалось изрядное количество неиспользованной взрывчатки.
Анатолий Иванович ушёл вслед за буровиками прятать в зарядный ящик, что хранился во второй половине балка, мешок с подготовленными «бомбами». Обоим стало ясно, что праздник не получился.
Потом по вызову мастера пришла юркая «газушка», лязгнула гусеницами и заглохла возле балка. Николай Иванович Зарубин приехал одновременно в качестве механика-водителя, главного механика и снабженца, привёз с собою сварного в кабине и сварочный аппарат в кузове, кое-какие запчасти и связку долот к шнекобурам. Не забыл он в суматохе сборов также и о недельной пайке продуктов и десятке примятых пачек «Беломорканала». Николай Иванович родом был из Питера, отработал сезон на станции Комсомольская, что на Южном полюсе, а на зимовку в Антарктике, как известно, слишком забывчивых и малограмотных на работу не берут.
Косачёв встретил главного механика на пороге балка и сразу же повёл его к станку. Они долго ходили возле трактора, наблюдая за ремонтом. Механик ругался сквозь зубы, как и Анатолий Иванович, матерился на всех и вся, а потом, замёрзнув на морозе, зашёл вместе с Косачёвым в балок, жалуясь, что толком не успеет попариться перед банкетом в баньке, которая вместе с камералкой и столовой являла собой ближайший от Ноябрьска культурный центр. Тут он, конечно же, немного загнул лишнего: ближе Ноябрьска находился Товарный парк Холмогорского нефтяного месторождения, а в посёлке латышей, дорожных строителей, был самый настоящий клуб с кино и танцами.
Правда, Косачёв в этот посёлок не ходил: русских и всех прочих «неприбалтов» латыши не терпели, и даже в их относительно богатеньких магазинах продавцы подчёркнуто вежливо не обращали внимания на непрошеных покупателей. Все прочие, кто не работал непосредственно в Латтюменьдорстрое, были почти официально признаны «оккупантами».
Девушки сомнительного поведения, на которых трасса почти всегда имеет полный аншлаг, почему-то в число «оккупантов» не входили и частенько наезжали из Ноябрьска на танцульки по выходным и на праздники...
Как бы то ни было, но через пару часов после обеда, так и не завершив до конца ремонт ходовой части трактора, бригада уехала по команде начальника партии отдыхать на базу. Начальник, Владимир Павлович Казаков, ненавязчиво подчеркнул своим актом доброй воли, что он лучше и душевнее, чем о нём думают.
«Газушка» помелькала немного зелёным, запорошенным снегом кузовом перед взором оставшихся сторожей и исчезла за бугром...
— Всё... Остались мы с тобой, Алексей, одни, как в ... дырочка -Чекушкин выплюнул на снег, раздавленный гусеницами вездехода, окурок «Беломорканала». — Пойдём, дорогой ты мой, к печке поближе и будем думу думать, как нам дальше жить, целоваться с кем...
В балке Анатолий Иванович не стал раздеваться. Он ходил от стола до дверей и обратно, кряхтел, покашливал и посматривал на Косачёва, который, в свою очередь, делал вид, что увлечённо пишет наряды за прошедшую неделю.
Наконец Чекушкин не выдержал:
— Слушай, Алёша, ты как-то мне говорил, что на лыжах стоять умеешь...
— Было дело, по молодости, — согласно кивнул тот в ответ.
— Ну да, по молодости, — хмыкнул Анатолий Иванович, кинув взгляд на молодого парня, которому от силы можно было дать лет двадцать пять, не более того, затем добавил, -- а не разучился ли ты, Алёша, на них стоять?
— Вроде бы нет, пока.
— И ходить сможешь быстро?
— Смогу, если лыжи нормальные и крепления в порядке. Снег сегодня хороший, а кое-где, на полянках, даже наст лежит. Я завтра с утра хотел к ручью прогуляться, среди кочек в березняке куропаток пошугать. Думаю, что завтра пуржить не будет.
— Куропаток надёжнее по ельнику сейчас искать, по крутым буграм они стайками шляются, почку с мелкой берёзы лупят. А крепления на лыжах у меня хорошие, поверь слову старого шорника. Ты всё-таки помоложе меня чуток будешь, может, слетаешь до Ноябрьска? Деньжата у меня найдутся.
— Деньги и у меня есть... — задумчиво произнёс Алексей и почесал затылок. — Вот только какое дело...
— Конечно, с работягой горькую пить не стоит. Сам знаю, что последнее это дело, но ведь большой праздник как-никак: надо же нам по граммульке за милых дам... А я не подведу, никто и ничего про это не узнает.
— Я тебе верю, Анатолий Иванович, просто думаю, что вдруг шефу взбредёт в голову нашу с тобой охрану проверить...
— Слушай меня сюда: я нашего Владимира Павловича знаю уже лет двадцать с лишним. В своё время, он только-только, как и ты, учиться закончил и попал к нам по распределению начальником отряда. Заверяю тебя, — Анатолий Иванович прижал руки к груди, — не поедет он к нам с проверкой! И завтра не поедет и вообще ему тут делать нечего. Чего он тут, на профилях, в праздники не видел? Тундра и тундра...
Ладно, смотаюсь до Ноябрьска, согласился Алексей, складывая аккуратно свои бумаги в коричневый дипломат с цифровым замочком. — Жди меня к полуночи, не раньше. Всё-таки почти полета километров до ближайшего магазина. И попуток сегодня, не в пример обычным дням, поменьше будет.
— Это точно! Вот я тебе и рюкзачок в дорогу опростал из-под капрона, — суетливо захлопотал Анатолий Иванович вокруг Косачёва, выбрасывая между тем из рюкзака вязальные причиндалы и мотки нитей. — Сейчас лыжи спроворю, они у меня на улице привязаны, вместе с глухарём вчерашним на крыше токуют.
— Ты на охоту ходил вчера, да ещё на ночь глядя? -- удивился Косачёв.
— Я ведь вчера здесь оставался, ВВ охранять. Вы не успели отъехать, а эта тощая, весенняя курица прямо с ёлки на профиль спланировала. Всего метрах в тридцати от меня в колею села и в мою сторону пошла. Чтобы ты, скажи на милость, на моём месте делал? Ну, я попятился задом, хорошо, что дверь в балок открытой после вас оставалась. Ружье цапнул со стены и снял глухаря первым же выстрелом. Килограммов на десять потянет, не меньше.
— Может быть, что и поменьше.... А ты не говорил мне об этом
ничего.
— Честно говоря, я забыл про него совсем.... А чего зря говорить? Хотел его от пера сегодня ввечеру ободрать и своих ребятишек, с кем в вагончике живу, шурпой побаловать на праздничек, да, как видишь, не получилось ничего из моей задумки...
— Посмотрим, может у меня чего-нибудь и выгорит из нашей авантюры.
— Выгорит, — убеждённо произнёс Анатолий Иванович. — Спинным мозгом своим чувствую, что выгорит...
— Твоими устами, да мёд бы пить, — засмеялся Косачёв. — Я своим мозгом совсем иное чую, — дорогу дальнюю.
— Абы не казённый дом! — Анатолий Иванович сунул в карман полушубка Алексея смятые купюры затёртых синих пятирублёвок.
— Есть у меня деньги... — начал отказываться тот.
— Пригодятся, возьми на всякий случай. А я, пока ты лыжню по целине торить будешь, займусь глухарём на досуге, да ещё кое-чем из припасов...
— Если не вернусь к двенадцати, то не жди меня до утра. Останусь ночевать у своих знакомых. Нет у меня желания, Анатолий Иванович, мёрзнуть на бетонке в тёмное время суток, а потом почти четыре километра лыжню набивать. Слушай, а если по рации меня шеф будет кричать? — забеспокоился Косачёв.
— Знаю, что сказать. Да не будет он звонить, не беспокойся... Ты не забудь да поставь лыжи подальше от дороги, а то будет, как в прошлый раз.
— А что было в прошлый раз? — поинтересовался Алексей.
— Федя Зайцев взял мою пару, у меня здесь две пары раньше было, а лыжи у дороги спрятал прямо на откосе. И пешком по целине назад возвращался, — весело рассмеялся Анатолий Иванович. — Хорошо, что профиль вблизи был, всего в полутора километрах от бетонки.
— А что случилось-то?
— Умудрился лыжи прямо на откосе в сугробе спрятать, а дорожники ночью взялись чистить шоссе, по лыжам моим автогрейдер прошёл. Вот и вся история.
— Жалко лыжи, Анатолий Иванович?
— Ты ещё спрашиваешь?!
— А по тебе незаметно, наоборот, веселишься.
— Вспоминаю, какой вид у Фёдора был, когда он в отряд вернулся. Пойдём, провожу тебя до ручья.
— Сам дойду.
— Пойдём, мне тоже надо проветриться. Давно хочу немного прогуляться по лесу просто так, в полном безделье.
Двенадцатый сейсмический профиль, прямой, как струна, и сориентированный строго от географического полюса, проходил с запада на восток, представляя собой обычную лесную вырубку, шириной немногим более захвата ножа бульдозера. Вкрест простирания и параллельно ему проходили другие профиля, на которых работали ещё две бригады бурильщиков. Вслед за ними шли «косачи», протягивающие длинные, до километра, сейсмические косы-кабеля с припаянными конусообразными датчиками приёма сейсмических волн. За «косачами» трактора тащили сейсмостанцию, которая записывала и интерпретировала колебания земной коры при взрыве.
Сейчас отряд с жилыми балками «косачей» и сама сейсмостанция оставались далеко позади, отстав от буровзрывного отряда на расстояние недельной работы.
По обе стороны профиля стояли высокие кедры и пихты, снуло опустившие свои гибкие пушистые лапы под тяжестью снега к земле. Алексей легко скользил по расчищенной в морозы дороге, чуть отталкиваясь палками, рядом с ним поспешал Анатолий Иванович, хрустел подмётками подшитых валенок по ломкому от холода снегу.
Они добрались до спуска к пойме ручья, где Косачёву необходимо было сворачивать направо, чтобы треть пути идти по ручью, а остальные две трети — по неширокому, но длинному болоту, пересечённому дорогой от Карамовского перекрёстка на Ноябрьск.
— Смотри, иди по льду поаккуратнее, кое-где полыньи есть. Особо обращай своё внимание на наледи и промокший снег возле крутояров и заломов из бурелома.
— Знаю, Анатолий Иванович, не переживай. Пока! — Косачёв, не снимая рукавиц, поправил шапку, натягивая её поглубже, резко оттолкнулся палками и словно исчез, растворился в гуще молодого пихтача.
Начинало быстро темнеть, пошёл пятый час вечера. Анатолий Иванович вернулся к балку, забросил мороженого глухаря на пол возле печки, а сам отправился за дровами.
Метрах в тридцати, если идти назад по профилю, стояла в глубоком сугробе засохшая древняя сосна. Сегодня утром, приметив её, Анатолий Иванович попросил Фёдора, и тот, откликнувшись на просьбу, повернул трактор и съехал с профиля, свалив эту сосну таким образом, чтобы она легла стволом почти рядом с колеёй. При падении ствол сосны уронил с себя в снежные сугробы толстые, просушенные корявые ветви, необычайно горючие. Теперь оставалось дело за малым: собрать несколько охапок сушин и принести к балку, а здесь, на месте, наломать или подрубить ветви по размеру печки.
Балок, установленный на санях из труб, представлял собой воплощённый опыт постройки балков всех времён освоения Западной Сибири. Он собирался на каркасе из металлического уголка, обшитого снаружи алюминиевыми листами, которые между собой заключали толстые пенопластовые стены промышленного утеплителя. Делился он на две части и имел тоже два входа по торцам, мало того, он даже был оборудован специальным тормозом, которым никто и никогда не пользовался.
Первая его часть, занимающая две трети площади, была жилой, а вторая часть предназначалась для временного хранения взрывчатки и запаса детонаторов. В последней половине запрещалось иметь печку и там стояла такая температура, что и на улице. Поэтому Анатолий Иванович часто готовил электродетонаторы к заряжению в жилой половине и оправдывался в нарушении инструкций перед Косачёвым тем, что взрывнику, как и пианисту, нельзя «портить морозом пальцы».
Жилая половина балка имела снаружи два ящика по обе стороны площадки при входе. Один предназначался под продукты, в основном, для мяса, хлеба и рыбы, а второй — под дрова. Когда человек впервые входил в балок, то он видел прямо перед собой стол и двое нар по обе стороны широкой и длинной, равной нарам, столешницы. Налево от входа располагалась вешалка, под которой лежали сухие дрова и стояла фляга с водой. Направо — находилась печка-экономка, с помощью которой и шести охапок дров балок прогревался до вполне приемлемой для сна температуры в течение суток при сильных морозах. Главное достоинство печки заключалось в том, что дрова за ночь приходилось подкладывать всего один раз. Кому доводилось работать и жить в тайге, тот знает, что это такое вставать ночью из тёплой постели и, клацая зубами от холода, подкладывать дрова в печь, или того хуже — разжигать её заново...
Печь на капитальных ножках намертво прикреплялась к полу, а труба её глухо защемлялась в потолке с помощью асбестовой многослойной прокладки и скоб-хомутов, вбитых в потолок. Две стены возле печки и пол под нею тоже предохранялся от возгорания асбестом, поверх которого нашивались тонкие стальные листы.
Балок имел электропроводку и рубильник, что позволяло его подключать к любому источнику электроэнергии, но сейчас передвижной электростанции поблизости не было, и поэтому Анатолий Иванович достал из-под нар обыкновенную керосиновую лампу, неплохо горевшую от обыкновенной же солярки, слитой из топливного бака трактора. От солярки бывает больше дыма, чем от керосина. Жирная солярочная копоть оседала на стекле лампы, очищать его приходилось с помощью рваных газет и мыльной воды, чтобы добраться за стеклянные, изящные изгибы. Чистка стекла отнимала немалое время, но где в тундре взять керосин?
Под нарами у Анатолия Ивановича находился и небольшой посылочный ящик с крышечкой на мелких шарнирчиках, где хранилось самое святое для него кроме взрывчатки, детонаторов и ружья с патронами: два стекла к керосиновой лампе. Анатолий Иванович бережно и аккуратно развернул вату и вынул одно стекло, которое и вставил в лампу. Потом сложил вату обратно и убрал ящик под нары, где тот плотно прижимался к стене балка с помощью резинового бандажа.
Анатолий Иванович приподнял стекло, пальцами почистил нагар с влажного, пахнущего соляркой фитиля и зажёг его, осторожно опустив стекло в пазы ажурной розетки.
Комната балка осветилась почти ровным, слегка колеблющимся светом. Лампа могла мигать, коптить, бывало, что пламя пыталось сорваться с фитиля при движении воздуха, но сейчас никто по балку не ходил, не открывал дверей, запуская по полу пронырливый пар сквозняка.
Над нарами Чекушкина висела, создавая видимость домашнего уюта, прибитая к стене старая оленья шкура, выше неё висела небольшая, о трёх отростках, лопасть рогов сохатого.
Между нарами и печью находилось небольшое заиндевевшее окно с двойной рамой без подоконника; таких окон во всём балке было два, расположенных друг напротив друга. Окна эти при нормальной жилой температуре, служили неплохим термометром с погрешностью в пять градусов. Анатолий Иванович в начале зимы специально сравнивал свои данные по температуре, полученные визуальным осмотром степени обледенелости стёкол окна, с данными чужих термометров. Рядом с окном на стене почти всегда висели сети, вязать которые Анатолий Иванович считал своим хобби.
Под сеткой стояла разлапистая, для устойчивости, скамья, а под ней - - невысокий, аккуратно обработанный чурбачок, лишённый всех сучков и задоринок. На этом чурбачке Анатолий Иванович любил сидеть по вечерам возле печурки и, конечно же! — вязать сети.
Мужики как-то в шутку предложили ему обработать свой чурбачок бесцветным лаком, на что он ответил категорическим отказом, мотивируя его тем, что ж... к лаку липнуть станет.
Анатолий Иванович снял с печки ведро с горячей талой водой, которое всегда стояло на подогреве, по мере надобности заполнялось снегом и снималось только при переездах. Когда балок тащится вслед за трактором, то его швыряет сверху вниз и справа налево так, что иногда рвутся стальные водила и неуправляемый прицеп старается догнать убегающий трактор. В это время все незакреплённые предметы оказываются на полу и перекатываются, либо перемещаются с места на место...
Чекушкин поставил на печку кастрюлю, налил в неё из ведра кипятка и кинул в воду, предварительно оценив взглядом количество, горстку соли. Затем вытащил из-под вторых нар небольшой алюминиевый тазик, поставил его возле печки и бросил в пустой таз
глухаря, чтобы тот не пачкал окровавленным пером чистые полы балка.
Полевой народец, по своей сути, обычно равнодушен ко многому, что принято называть роскошью, но в то же время, как и зэки на зоне, очень внимателен и привязан к мелочам. Заключенный теряет самое дорогое — свободу, но может даже ценой своей жизни защищать собственность в виде пары драных шерстяных носков. Полевик на Большой земле может за неделю спустить всю зарплату, полученную за сезон, но с болезненной бережливостью будет хранить что-нибудь, вроде шильца с дратвой и кусочком вара.
Анатолий Иванович не был исключением: долгая жизнь в тундре и тайге приучила его беречь мелочи, от которых зачастую зависела его собственная жизнь и жизнь товарищей. Но кое в чём Чекушкин отличался от многих. Вот и сейчас он не стал ошпаривать глухаря кипятком, чтобы быстрее ощипать его. Отнюдь. Анатолий Иванович среди своих многочисленных, как считали мужики, причуд, имел привычку не пользоваться постельными принадлежностями со склада или прачечной. Исключение составляли матрацы, спальные мешки и марлевые полога, без последних в летнее, комариное время в тайге очень плохо спится по ночам.
Одеяло, простыни и две подушки он имел свои собственные. Подушки делал сам, собирая перо птицы, которой в огромном количестве отстреливалось сейсмиками зимой по профилям, а весной и осенью по озёрам и болотам. При сборе пера он не делал различия между боровой и водоплавающей дичью, собирал сначала в одну наволочку всё подряд, а в другую — пух и мелкое перо, оборвыши с крупных перьев. Пеньки же отбрасывал в сторону, справедливо полагая, что они всё равно когда-нибудь проколют подушку и вылезут наружу. Весной, по окончанию сезона, увозил накопленное богатство домой, на Большую землю.
В среде геофизиков-полевиков ходила легенда, что однажды с Чекушкиным случилась такая история. В Новом Порту, что находится на восточном, обском берегу Ямала, сейсмики, возбуждённые запахами весны, ярким солнцем и криками драчливых во время гона куличков-петушков, бегающих по взлётной полосе и чуть ли не под ногами у людей, стояли у открытой двери Ан-2 в ожидании экипажа. Настроение у ребят было прекрасным и, как голубое небо над головой, безоблачным. Предвкушение предстоящего отпуска настраивало всех на игривое поведение. Курили, громко хохотали от старых анекдотов и при воспоминаниях о веселых историях, происшедших на профилях за долгую полярную зиму. Кто-то из ребят заметил, что Чекушкин грузит в самолёт свою знаменитую наволочку, и решил разыграть его:
— Анатолий Иванович, народ в отпуск после полевого сезона деньги мешками увозит, а ты — перо наволочками!
— Я тоже деньги мешками увожу, — невозмутимо, как тибетский монах, ответил ему Анатолий Иванович, пряча взгляд в сторону.
— А где же деньги?
— В мешках.
— А где мешки? — не унимался весельчак.
— Где, да где?! Под глазами! — не выдержал Анатолий Иванович, отмахиваясь от прилипчивого шутника, и побыстрее забрался в самолёт, чтобы занять место поудобнее, успев увидеть вперёд всех ожидающих, что по полю к самолёту идут пилоты.
С тех пор прошло много лет, шутка эта обошла всё Геофизическое управление, перешла к тем, кто пришёл вслед за сейсмиками — буровикам геологоразведки, а от них к другим «покорителям» Севера...
Анатолий Иванович ощипал глухаря, вышел на улицу и опалил его с помощью паяльной лампы, растребушил его тут же, на улице, а подпалины очистил аккуратно ножом. Затем промыл и бросил в кастрюлю, которая, хотя и была по своим размерам рассчитана на всю бригаду, не смогла целиком вместить птичку. Чекушкин долго крутил тушку в кастрюле, пытаясь целиком спрятать под водой, но не сумел и, махнув рукой на свою попытку, решил переворачивать её по мере готовности.
Он начистил картофеля, небольшой запас которого хранился в стенном ящике возле печки, три крупных луковицы, одну из них он тут же бросил в кастрюлю к глухарю, чтобы мясо было чуть нежнее и легонько пропиталось луковичным соком.
Анатолий Иванович принёс с улицы булку хлеба, положил её в глубокую миску и поставил на скамью возле печи. Половина дел на ближайшее время была выполнена. Анатолий Иванович взгромоздил на печку чайник, отыскал свои очки, которые надевал только для чтения или мелкой работы, аккуратно протёр их носовым платочком и сел за плетение рыбацкой сети.
Сети он вязал самые разнообразные: длинные, до ста метров, и короче, выполнял разной ширины стенки, нравилась ему средняя ячея, любимой была сороковка. Вязал иногда и невода, особенно тщательно он исполнял мотню.
— От мотни зависит хороший улов. Пусть крылья у бредешка будут какие угодно, но если рыба испугается и не пойдёт в мотню, то, считай, что заводили и тягали его зря, — учил начинающих рыбаков Анатолий Иванович. Сети он вязал для себя и многочисленных знакомых: заказы к нему приходили со всей области. В последнее время Чекушкин насобачился вязать экраны и косынки, но больше всего он восхищался конструкцией «телевизора»:
— Надо же! Идешь по берегу, держишь верёвочку, потом подтянул к себе этот «телевизор», а в нём — рыба. Вот это рыбалка!
— Анатолий Иванович, так в основном мелочь на него попадается, а крупная рыба по дну ходит, да под корягами отсиживается и в «телевизоры» сдуру не лезет, — возразил ему как-то раз Алексей.
— Мелкая рыба всегда в ухе вкуснее, чем крупняк, — парировал Анатолий Иванович. — Но не в рыбе ведь дело, а в принципе лова. Мне сам принцип больше интересен, чем результат, как гоголевскому ямщику, который Чичикова возил. Всё равно, что читать, главное, чтобы буковки были...
Кстати, как и многие, кто работает в поле, Чекушкин любил помногу читать, но это удовольствие в последнее время для него становилось всё более труднодоступным: подводило зрение. При свете лампы читать было довольно трудно, да и фитили жечь было жаль, — выдавали их на складе, как и стёкла к лампам, необычайно мало. А в свободной продаже они давно и, похоже, безвозвратно исчезли.
Читал он медленно и обстоятельно, даже самые увлекательные книги не любил читать залпом, а подолгу смаковал, возвращаясь по нескольку раз к наиболее интересным и ярким местам. На это злились те, кто был следующим по очереди, но это Анатолия Ивановича ничуть не расстраивало:
— Хорошая книга, как хорошая женщина, к ней интересно возвращаться вновь и вновь.... А что касается быстроты чтения, так я не заяц и не крол, мне торопиться некуда и некогда.
Разговор у него был чистый, как у нас принято говорить, московский, но иногда проскакивали неожиданные чалдонские словечки и обороты речи, которых он нахватался, долгое время работая и скитаясь по различным районам Сибири.
Анатолий Иванович неторопливо вязал сеть, периодически снимал пенку с бульона, от которого по балку растекался благодатный запах лесной вареной дичи. Заодно он переворачивал в кастрюле птицу, чтобы она более равномерно проварилась. Мясо глухаря к весне тощает, что неудивительно: ягода далеко под снегом, почки деревьев круто свёрнуты в ожидании потепления, а поэтому мясо жестковато и требует долгой варки на медленном огне. Но торопиться Чекушкину было совершенно некуда. Он спокойно занимался хозяйственными делами, прислушиваясь между делом, как в это время за окном начали громко потрескивать стволы старых сосен, предупреждая об усиливающемся морозе.
Когда Анатолий Иванович в очередной раз попробовал бульон и, решив, что всё доведено до требуемой нормы, стал засыпать в шурпу покрошенный картофель, за дверью балка раздался скрип снега, глухие удары и постукивания лыжных палок, которые невозможно спутать ни с чем другим.
Чекушкин открыл дверь со словами:
— Кто тут среди ночи... — и осёкся.
Перед ним на пороге балка совсем неожиданно из морозного тумана открытых дверей появился Алексей.
— Что, не ожидал так быстро?
— Честно говоря, не ожидал... Часа через три ты должен был прибежать, не раньше.
— Дай пройти, что столбом замер на входе? И помоги рюкзачок снять, да будь чуть осторожнее, там всё есть, что для твоей душеньки требуется...
— Вот спасибо! Вот угодил, — заулыбался и засуетился Анатолий Иванович, снимая бережно с плеч Алексея широкие лямки рюкзака.
Пока Алексей разувался у входа и разоблачался от верхней одежды, Анатолий Иванович успел выбежать на улицу, прибрать на место пару лыж, очистив и отряхнув их от снега. Засунул за ящик с дровами лыжные палки и только после этого он вернулся в балок, где налил Алексею кружку горячего, с печки, чая.
— Хлебни с устатку: после бега на лыжах всегда много пить хочется, предложил он мастеру и придвинул к нему по столу небольшую алюминиевую чашку с ложкой, воткнутую торчком в горку свеженасыпанного сахарного песка.
— Я не очень-то быстро бежал, хотя морозец начал давить, не хотелось мне ради скорости горло холодом обжигать. Шёл так себе: ни шатко, ни валко. Но по пробитой колее возвращаться легче было, да и снег на следу успел немного схватиться настом, поэтому лыжи легко скользили. А у тебя здесь как дела обстоят?
Дичь боровая почти готова. Ещё полчаса, да можно и закругляться, — промолвив это, Анатолий Иванович положил на скамью рюкзак и, развязав его, начал доставать заиндевевшие по стеклу и этикеткам бутылки с водкой. Он с удовольствием насчитал их целых четыре штуки, выставив в ряд на полу. С этикетки одной он небрежно смахнул изморозь и, поднеся её ближе к свету лампы, прочитал надпись. Чекушкин поставил бутылку на место, разогнулся и, потирая в предвкушении руки, сказал:
— «Андроповка», доброе вино. Как раз норма, на весь праздник хватит. Как это ты так быстро успел обернуться?
— На шоссе встретил машину, что шла с Ноябрьска. Меня узнали и остановились, чтобы поздороваться и налить выпить. Народ ехал вмазанный, добрый и весёлый, всю дорогу до Карамовского месторождения песни горланили, аж охрипли немного. Там, в кабине, был знакомый спиртовоз с первого Холмогорского куста, он и всучил мне это добро вместе с закуской. Кстати, не захотел брать деньги в честь праздника. Не знаю, что это на него накатило. Может быть, зря я закусь прицепом взял, на улице холодно, возможно, что и перемёрзло на улице овощное хозяйство...
— А что там?
— Сам посмотри в рюкзаке и оцени заботу начальника. Алексей широко заулыбался и с удовольствием наблюдал, как
Анатолий Иванович с нескрываемым изумлением достаёт из рюкзака
свежие помидоры и огурцы, десятка два связок крупного розового редиса и по пучку батума с петрушкой.
— Ничего не перемёрзло, петрушка только по краям пожухла и потемнела. Но это уже детали. Откуда весь этот дефицит?!
— Вестимо, с Большой земли. Ребята говорили, что это добро ещё позавчера в саду произрастало, на грядках солнечного Азербайджана. А сегодня будет украшать наш стол в балке, посреди суровой прелести таёжных дебрей. Ну, может твой начальник дефицит добывать?
— Может, Анатольевич, может, - - щерил Чекушкин в улыбке пожелтелые от махры зубы. — Ты вообще у нас молодец!
— Молодец-то молодец, но меня другое интересует: были звонки от шефа или нет?
— Нужен ты Казакову! Не ломай себе голову, хлебай чаёк помаленьку, грейся, и вовсю радуйся жизни! Помни, дорогой, что она у тебя одна.
— Вот это я всегда помню... — вздохнул Алексей. — В Ноябрьске сейчас такие дамы шикарные за накрытыми столами сидят, а мужики по балкам в сугробах, да.... Вот тебе и одна жизнь. Не береди душу, Анатолий Иванович! Лучше скажи, у нас масло подсолнечное есть?
— Ты имеешь в виду для салата? На него масло есть, но только баночное, оливковое. Между прочим, дефицит импортный, греческого производства.
— Я больше хлопковое предпочитаю, только, где его взять? Придётся на том, что есть. Слушай, Анатолий Иванович, тогда к салату надо бы картошечки отварить. Как ты относишься к моему предложению?
— Положительно, — он засмеялся, вспомнив старую шутку. — Не переживай, это дело я оставляю за собой.
— Анатолий Иванович, что это ты так неожиданно развеселился?
— Вспомнил историю, что Казаков про одного работягу своего рассказывал...
— Расскажи.
«Дело было лет пять назад, а может быть, что и больше, одним словом, несколько лет назад, когда мы работали в районе Надыма. К нам в партию устроился работать ямальский ненец, Максим Окатэтто. Ничего про него плохого сказать не могу: он до этого работал в отряде сейсмиков, «косачил» пару лет на родном Ямале. Там, на Ямале, он учился в Яр-Сале и имел образование в полном объёме восьмилетки. Мужик был непьющий, грамотный. Иногда позволял себе, конечно, на грудь принять, но кто отказывает себе, если деньги и здоровье позволяют?
Через год работы он пришёл в контору, зашёл к начальнику в кабинет и завёл доверительный разговор:
— Владимир Павлович, ты как к членам партии относишься?
— Положительно, сам членом КПСС с шестьдесят третьего года являюсь...
— Это хорошо. А как я у тебя работаю?
— Хорошо работаешь, претензий, как начальник, не имею. И дальше так работай.
— И это хорошо. А к национальным меньшинствам ты как относишься?
— Как отношусь? Положительно отношусь...
— А если положительно относишься к националам, то тебе не кажется, что пора меня уже начальником сейсмоотряда ставить?
У Казакова от таких речей челюсть вниз отъехала...»
Чекушкин весело захохотал своей истории, а Косачёв чуть было не подавился глотком горячего чая, расплескав его от смеха по рубашке на груди.
Вся изюминка этой истории заключалась в том, что начальниками отрядов назначали тех, кто окончил институт или другое учебное заведение соответствующего профиля и имел специальность инженера-геофизика. В среде студентов геологоразведчиков геофизики занимали особое место. На этой специальности учились ребята, прекрасно знающие математику и электронику, физику и геологию.
Начальником отряда не мог работать кто-нибудь из откровенной бестолочи, умеющей только рычать на подчинённых и требовать безоговорочного выполнения плана. Начальники отрядов были золотой элитой Геофизического управления. Грамотные, высокообразованные специалисты, которые не чурались любой работы и беззаветно отдавали себя производству и науке. В сейсмопартии, где сейчас работали Косачёв и Чекушкин, начальники отрядов поголовно все окончили в своё время МГУ. И просьба рабочего на этом фоне, разумеется, казалась нелепой...
— Пошутил Максим Окатэтто, наверное, Анатолий Иванович. А Казаков его просто не так понял, — сделал предположение Косачёв.
— Если бы это шуткой всё было, то тогда и истории этой не существовало бы... — Анатолий Иванович замолчал, вспоминая подробности этой истории. — Нет, он не шутил. Казаков ему отказал, а Максим тогда в бюро райкома партии жалобу подал, у нашего шефа были некоторые неприятности по этому поводу.
Не позже, чем через час, они успели выпить и плотно поужинать. Сидели умиротворённые возле печурки, курили и молча смотрели на красно-синий огонь угольков сквозь отверстия в дверце. Чекушкин поставил рядом с собою на пол початую бутылку водки, стакан, заполненный на четверть и глубокую чашку с отваренной ножкой
глухаря. Он первым нарушил молчание:
— Я думаю, что надо было мне прихватить с собой «спидолу», да хотя бы музычку какую вечером послушать.
— У меня, Анатолий Иванович, честно говоря, настроение что-то не того... в эти последние дни, да и сегодня.... И музыки не надо, полностью отсутствует желание её слушать.
— Эх, бабы, бабы! И кто вас только выдумал? Была у меня одна история с доброй женщиной... Старая история.
Расскажи... — равнодушно предложил Алексей и прикурил очередную сигарету.
— Давай ещё по одной накатим, после этого и расскажу.
— Давай по одной, может, полегчает на душе.
«Эта история произошла со мною в начале шестидесятых годов. К тому времени я уже отработал здесь, в Сибири, больше десяти лет.
А попал я сюда сразу же после армии, когда завербовался по оргнабору. Сначала работал простым чернорабочим в геологоразведочной партии, а потом начальник узнал, что я служил сапёром и принимал участие в разминировании минных полей по России, Украине и почти во всех странах Европы.
А мин было, Лёша, черт его знает, сколько! И сейчас их осталось немало, даже по тем местам, где я сам, своими руками, проводил разминирование. На пахотных землях работы проводили более тщательно, но что касается лесов и болот, но тут, извините...
А по труднодоступным направлениям мин тоже много ставили, на всякий случай. Обе стороны ставили. Наши ребята сапёры уже так наловчились, что восстанавливали тактику боёв с обеих сторон. По установке минных полей можно было рассуждать, что в это время командиры по разные стороны линии обороны думали. Потом ещё мины партизаны ставили, а после войны — бандеровцы и прочая шваль, что подрывала своих же людей. В Литве особенно много в лесах было мин, установленных лесными братьями, а в Польше вред шёл от Армии Крайовой.
Целых три года я подрывал эту гадость, и ничего доброго у меня в памяти от этой работы не осталось. Столько хлопцев потеряла наша часть! Старшина говорил, что во время боёв сапёров, проводивших разминирование, меньше гибло, чем в первые годы после её окончания. Ранее от пули сапёры гибли, да от снарядных осколков.
Когда начальник узнал о моём прошлом, просматривая бумаги в отделе кадров, то, недолго думая, своей властью перевёл меня сначала в помощники, а затем и взрывником назначил, когда я получил допуск к самостоятельной работе с ВВ. Я тогда работал на Хатанге, в Красноярском крае, где мы вели шурфовку на никель и золото.
Работа, в основном, велась в летнее время, а однажды меня начальник уговорил поехать на зиму сюда, в Тюменскую область.
Поначалу работал в Полярно-Уральской экспедиции у товарища Сирина, чуть южнее Салехарда, где мы вели комплексную разведку на цветные металлы, редкие земли, искали слюду и мрамор. Чуть попозже я впервые попал в сейсморазведку. Это случилось в пятьдесят первом году. Тогда здесь работы по геологоразведке только разворачивались, в пятьдесят третьем открыли газ на Березовской площади. Разные работы были.... Так я и челночил почти десять лет. Зимой здесь, летом — в Красноярском крае, пришлось полазать по большеземельной тундре и намного восточнее. И недалеко отсюда работал. Мы ещё в шестьдесят четвёртом году открыли и оконтурили Комсомольскую и Губкинскую газовые залежи, говорят, что скоро начнут их разрабатывать.
В промежутках между вояжами умудрился жениться и заиметь детей, потом с первой женой разошёлся. Не по нутру ей оказалось таскаться за мной по базам и посёлочкам геологов. Не вздумай, Лёша, на городской девке жениться! Для нашего брата, полевика, городская жена, молодая, да если ещё с претензиями, — вилы. Кроме алиментов и ветвистых рогов к собственной башке ничего из такой совместной жизни не получится. Да, о чём я начал говорить.... О женщинах. Та старая история началась с самой обыкновенной клюквы, что растёт по болотам.
Наша экспедиция работала в районе Красноселькупа. Бывал там? Если нет, то я тебе объясню, где его искать по карте.
Красноселькуп находится на одной широте с Уренгоем, только восточнее его. Стоит он на реке Таз, примерно на половине пути, если с юга двигаться, между Толькой, есть такой посёлок в верховьях Таза, и Мангазеей. Ну, про Мангазею ты, наверняка, что-то слышал...»
— Наслышан. Про Мангазею тазовскую, наверное, все слыхали. Она была основана ещё в 1601 году во времена Великой смуты как торговый центр всей Европы и Азии возле полярного круга. Потом, во время сильного пожара, она почти вся сгорела. И после этого её покинули таможенники и вся стрелецкая слобода. Там в наше время проводились археологические раскопки, и на месте пожарища находили следы товаров из Персии и Китая, Англии и Германии.
— Вот, я так и думал, 'что про Мангазею ты кое-что знаешь. А в самом посёлке Красноселькуп располагалась наша база. В те времена Красноселькуп уже был центром большого одноимённого района, граничившего с Красноярским краем на востоке. Район небольшой по территории, размером всего-то с ту Венгрию, да и райцентр соответствовал району — школа-интернат, райсовет, жилых домов штук сорок, может быть, что и больше.
У крутого берега реки, куда приставали во время навигации самоходные баржи-апарельки, которые зовут в народе «колхозницами» из-за малого тоннажа, стояли вросшие в землю толстостенные и
почерневшие склады фактории и рыболовецкой артели, построенные ещё до или сразу же после войны. Сейчас такую архитектуру стараются не признавать и в жизнь не воплощать.
Насчитывалось нас в отряде человек пятьдесят, жили в домах и балках, имелась своя моторка, радиостанция тоже была своя. И были мы там не чужаками, а своими людьми. Сам понимаешь, люди свежие, товары тоже появились кое-какие, потом бюджет района за счёт наших работ увеличивался, и товарооборот на фактории. Стало больше самолётов прилетать. Хорошее было время, и люди были неплохие. Со мной же случилось следующее: по осени я решил отправиться по клюкву...
«Хорошие клюквенные места были и на правой, нашей стороне реки, но мне зачем-то пришла в голову другая, можно сказать, отнюдь не бредовая идея — побывать на другой стороне Таза и проверить там клюквенники. Конечно же, не с бухты-барахты. Просто я приметил, что местные жители очень много хорошей ягоды на обласках привозят именно с той стороны реки. Так и сказал своим ребятам, что вернусь в воскресенье или в понедельник утром к началу рабочего дня. Клюкву буду собирать по левому берегу Таза.
Выбрал погожий субботний денёк, как раз в середине сентября, если не ошибаюсь, то числа шестнадцатого. Собрал рюкзачок, взял в руки ведро и отправился к реке, где у нас моторный карбас на воде стоял. Мотор на лодке двенадцатисильный был установлен, стационарного исполнения, мы тогда подвесных двигателей просто не знали.
Я в лодку свои вещички бросил, оттолкнулся шестом подальше от берега, завёл движок от ноги, как мотоциклы заводят, и повернул её носом против течения. План у меня был простой: отплыть подальше от посёлка километров за пять-шесть, может, чуть и подальше. По пути присмотреть какую-нибудь привлекательную речушку и подняться по ней в верховья. Там где-нибудь обосноваться на берегу, разведать болота, вечером и ночью порыбачить, переночевать, днём пособирать клюкву, а к вечеру вернуться, чтобы в понедельник выйти на работу. Если будет хороший клёв, то можно было бы задержаться на вечернюю зорю.
Решено — сделано. Моторка быстро не ходила, каких-нибудь четырнадцать километров в час, не больше. А против течения, сам понимаешь, и того меньше, наверняка даже десяти не получалось. Чёрт меня понёс так далеко! Да вдобавок ко всему решил, уже в лодке, что поплыву в верховья реки Худосей, никогда не забуду этого названия! Тем более, что я тех мест толком тогда ещё не знал. Мало того! Даже поленился у начальника планшет с картой посмотреть. Карта хотя и старая была, двухкилометровка съёмки 1942 года, но крупные объекты на ней были указаны довольно чётко и точно. Я, к сожалению, её не посмотрел даже мельком. А мог бы не полениться и за пару вечеров какую-никакую копию на кальку снять.
Нашёл я подходящий крупный приток, похожий по всем приметам на горло3 Худосея, и начал подниматься по нему вверх. Отплыл я от Селькупа, на глазок, километров сорок. Отплывать на большое расстояние от посёлка я не боялся: даже в случае поломки мотора, всегда остаётся возможность спуститься вниз по течению самосплавом...
Выбрал я подходящий правый приток, который мне приглянулся, да и завернул в него. Позже я узнал, что он называется Локальны. Проплыл немного, подыскал высокий, относительно сухой берег, заросший густым кедрачом, и решил здесь капитально обосноваться. Неподалёку в приток впадал маленький ручеёк. Я не поленился и прошёл немного по его бережку. Так и есть! Ручей вытекал из обширной и мелкой старицы.
Я пощупал дно старички палкой, а потом и сам забрёл в воду. Дно было, в основном, плотным, с тонким слоем жидкого торфа и ила. На противоположной стороне было поглубже, чем на этой. А с моей стороны дно местами немного заросло осокой. Неподалёку из воды торчали два шеста, как я понял по их расположению, кто-то здесь ставил сети. И точно, на берегу ручья, среди густой травы чернели остатки старого кострища. Не знаю, как насчёт другой рыбы, но щука должна была быть здесь определённо. Я сходил к лодке, взял сетёшку, заранее мною разобранную, да и поставил её между этих же кольев за каких-то полчаса, не больше.
В носовой части нашей лодки всегда лежала армейская палатка на двух человек, ведро, чашки, ложки и кружки. Было ещё полмешка крупнозернистой соли, чтобы на рыбалке в жаркий день можно было подсолить рыбу и сохранить её этим на какой-то, непродолжительный, срок. Имелись две канистры с бензином, уже разбавленным дизельным маслом, и ещё кое-что из полезных вещей, что необходимы человеку в тайге, вроде топора, верёвки, пары сетей с поплавками и оставленной, позабытой кем-то фуфайки.
Я лодку вытащил немного на берег, привязал за верёвку к корням упавшей на землю кедёрки. Перекусил всухомятку яйцом, луком и хлебом с салом, а после этого начал собираться в дорогу, на поиски клюквенных болот. Перетряхнул рюкзак и ещё раз посмотрел, не забыл ли я чего-нибудь из нужных мне вещей. Конечно же, забыл положить соль. Я взял горсть из мешка и бросил в пустой брезентовый мешочек, в котором хранил по обычаю хлеб. После этого, оставив всё лишнее в лодке, я захватил ведро и рюкзак под клюкву. Осмотрел оставленное хозяйство напоследок (не забыл ли чего?) и пошёл в лес, в сторону от реки.
Время уже было обеденное, погода стояла солнечная, небо ясное, без единого облачка. На меня тут же набросилось комарьё, отсидевшееся во время прошедших заморозков под жёлтой листвой деревьев и во мху, но мошки, слава Богу, не было.
Комаров я не боялся, в рюкзаке была коричневого стекла бутылочка с диметилэтилфталатом, то есть обыкновенной ДЭТой, которая исчезла куда-то нынче, уступив место новомодным «рэдэтам» и прочим репудинам. Кстати, ДЭТа — отличная вещь от гнуса, долго держится на коже, но есть и недостаток: её надо много тратить на один раз, потому что она разводится на спирту, и хранить её в тундре намного сложнее, чем тюбик «рэдэта» или какого другого репеллента.
На мне был надет энцефалитный костюм, под который я натянул кальсонную пару и тёплый, верблюжьей шерсти, свитер. На голове -лыжная шапочка, а на ногах болотные сапоги с носками и портянками. Короче, одет по погоде, которая стояла в то время в тундре, по своему обыкновению, нормальное бабье лето. Я к чему это тебе всё подробно объясняю? Потому, что мои объяснения имеют прямое отношение к дальнейшему...
Я вышел на крутой берег, на котором росли сосны. Грибов вокруг меня было полно: моховики, издали похожие на белые грибы; потом попались сами белые, натурально боровые, — плотные красавцы с тёмно-коричневыми, почти чёрными шляпками; жёлтые маслята самого разного калибра; подосиновики с какими-то выгоревшими до белизны, совсем не красными, шляпками. А про остальные грибы даже говорить не хочу, шагу нельзя было ступить, чтобы не раздавить пару штук! Я долго не раздумывал, вытащил своё единственное оружие, тунгусский нож с юкагирской ручкой жёлтой мамонтовой кости, который никогда нигде не забывал и поэтому носил его в чехле на поясе. И сейчас прихватил ножик с собой в тайгу. Нагнулся я к земле, да и нарезал два десятка белых, чтобы вечером зажарить на костре, если вдруг не наловлю по какой-нибудь причине себе рыбы на ужин.
Я выбрал направление по солнцу и пошёл сквозь густой лес напрямик, должен же он был когда-нибудь закончиться. Так и оказалось, примерно через полчаса я вышел к песчаной гриве, за которой раскинулось обширное болото. С моей стороны оно заросло высоким пихтачом, что стоял по обоим берегам небольшого и неглубокого извилистого ручейка. Дно его отлично просматривалось сквозь коричневую воду. По направлению его быстрого течения я сделал вывод, что он где-то обязательно должен впадать в старицу, на которой я поставил сеть в надежде на вечернюю щучью уху.
Переправился по поваленному стволу дерева на противоположную сторону ручья, продрался через заросли ивняка, окружавшие ложе бывшего, засохшего озерца. Здесь я нашёл клюкву, но почему-то необычайно мелкую, хотя и спелую до черноты. Набрал горсть, попробовал, горчит на вкус. Нет, думаю, пройду-ка по болоту дальше, поищу клюкву покрупнее да послаще.
Определил себе трассу и конечную точку маршрута — темнеющий вдали лес. Лес на болоте растёт обычно возле открытых водоёмов: ручьёв либо озёр. Дойду, решил я, до леса. Там разведаю обстановку и, не торопясь и понемногу, поверну в обратный путь...»
— Лёшка, давай ещё по одной... Начал рассказывать и словно вновь оказался на том, проклятом мною, болоте, даже сердце застучало, заволновалось от воспоминаний!
— Давай ещё по одной, только тара не у меня, рядом с тобой, возле чурбачка под ногами стоит, — откликнулся мастер. Он внимательно слушал рассказ своего взрывника, смотрел на огонь в печурке, изредка подкидывал дрова. В балке было тепло, даже больше, чем тепло: мужики разделись по пояс до синих одинаковых маек.
Анатолий Иванович плеснул водки в стаканы:
— За женщин!
— Лучше бы с женщинами... — откликнулся Алексей.
— Вот и я про то же самое.
«Вышел я к тому лесу, что наметил заранее, и ахнул! Клюквы -море... Я сначала всё подряд собирал, а потом дело пошло на выбор. Кочки там большие были и сплошь усыпаны клюквой, да такой крупной - глаза разбегаются! Раз кочки большие, то и нагибаться не очень надо, на колени становиться необязательно. Короче, начал я ходить от кочки к кочке, да обдирать самую пенку. Собрал полное ведро, вытряхнул из рюкзака мешок с грибами. Грибы высыпал на мох, оставил, одним словом, а клюкву пересыпал в этот брезентовый мешок, что служил раньше мне, в свою очередь, в качестве чехла от спального мешка. Убрал клюкву в рюкзак и решил ещё одно ведёрко поднабрать, да утречком от лодки опять сюда сбегать.
Дело в том, что на фактории принимали клюкву в обмен на товар. Тарифы я уже не помню, маленькие тарифы были. Бутылка спирта стоила где-то пятьдесят с лишним рублей на старые деньги, так надо было на половину этой суммы клюквы набрать, а за вторую — непосредственно живыми деньгами расплачиваться. Можно было за весь товар клюквой платить, но какой дурак так поступать будет?
Просто так, за гроши, спирт не продавали, местной советской властью был установлен сухой закон на период осенней заготовки даров природы. Ага, дары! Походи по тайге, да понагибайся за каждой ягодкой, так после этого не захочешь такие труды дарами называть. Это и в общей мырлавке и в заготконторе такие порядки были установлены.
Хочешь выпить? Пшалуста! Только ягодку ведёрочками неси: брусничку, клюкву, сушеную черничку. Принимали сушёные и солёные грибы, рыбу, птицу. Про шкурки, само собою, я даже распространяться не хочу. За них сразу всё-всё, что на складе было из спиртного, давали. Это и на другие дефицитные товары распространялось: бисер, нитки, капсюля и гильзы латунные двенадцатого калибра, ещё на кое-что, по мелочам. Патроны для охотничьих карабинов и жаканы с капсюлями шли строго за соболя, песца и чернобурку не ниже первого сорта...
Решил я следующее: раз пошла мне сама в руки такая добрая масть, то соберу столько клюквы, на сколько хватит у меня времени и терпения. Усталости я в то время практически не знал, молод ещё был, да и привычен полевой, геологической жизнью к лазанию по болотам и сбору ягод.
Одним словом, собираю себе понемногу. Даже не заметил, как небо потемнело и заволокло серой мглой. Заволокло и заволокло. Что тут такого? Тут мне отчего-то показалось, что клюквы мало стало на этом болоте, решил я дальше пройти. Недаром есть поговорка про жадность и того фраера, которого жадность погубила.... Перешёл на другое болотце, а там мне показалось, что вроде бы клюквы поменьше и калибром не та. Перешёл на третье, затем на четвёртое. Наконец набрёл на то, что надо. Опять собираю, на часы иногда поглядываю. Комары пропали, солнца не видать, но по часам выходило, что мог я ещё с полчаса смело на болотах кувыркаться.
Гребу клюкву, кручусь вокруг кочек, даже покурить некогда было. Набрал я второе ведро, разогнулся, удовлетворённый сбором. Достал папироску, чтобы перекурить, не спеша, перед возвращением назад, огляделся и чуть вслух не ахнул: я не знал, куда мне надо было возвращаться!
Не первый день в тайге, приходилось блукать и раньше в разных местах. На Таймыре два дня из каменистой тундры выходил, в Эвенкии по горельнику три дня блуждал, летом, без воды, среди золы и пепла. Только недовольно бучали среди чёрных, обугленных стволов, озверевшие без воды, а потому необычайно злобные и кусачие пауты.... Страшно вспомнить! Но всегда и везде, где бы мне ни приходилось плутать, из подобных переделок выбирался самостоятельно.
Я не испугался: продукты были кое-какие с собой, сухой травы и кустов карликовой берёзы вокруг хватало, чтобы ночь с огоньком перекуковать. Где-то поблизости стоял лес, но быстро темнело, а возвращаться по следам, которые шли не по прямой, а петляли между кочек, было дело безнадёжное.
Самое плохое, что я заимел в сложившейся ситуации — полное отсутствие солнца. Даже намёка никакого, в какую сторону оно садится. Я не переживал бы о солнце, будь у меня с собою компас, но его я не взял. По компасу я хорошо ориентировался, а куда в геологии без него? И не простой компас знал, а специальный геологический, по которому не только азимут брать, но и расстояния вычислять можно, а также углы падения и простирания пластов замерять. Знать-то я знал, только знания мои в тот момент не стоили выеденного яйца...
Стало быстро холодать, и я очень тогда пожалел, что понадеялся на жаркое солнце и не взял с собою фуфайку, что валялась в лодке. Помню, что подержал в руках, прикидывая, стоит брать её на болото или нет. Решил, что не стоит носить с собой лишнюю тяжесть, и бросил обратно в носовой отсек.... Чтобы не мёрзнуть ночью, я начал быстро собирать траву и обдирать кустарник с помощью ножа: сухие ветви карликовой берёзки настолько узловаты, что за так просто их руками не ободрать. Насобирал немного, чтобы можно было только чаю вскипятить, пересыпал клюкву в рюкзак из ведра и им воды принёс из соседнего озерца.
Жильё себе потом начал готовить. Возле кустарника обосноваться было бы лучше, дровишки поближе, но зато там и сырость, а она для ночёвки путника опасна: можно простыть, не даст толком выспаться. Я решил свить себе гнездо на бугре пучения, где торфяник от его роста начал разрываться огромными глыбами. Под торфом таких бугров находится мерзлота, но ведь она глубоко под торфом, а торф, как известно, тепло держит. Сделал какое-то подобие стен, чтобы уют придать своему убежищу, ещё дровец поднабрал. Очень обрадовался, когда, почти в полной темноте, отыскал две сосновые коряжинки, непонятно каким ветром сюда, на болото, занесённые. Скорее всего, росли когда-то по этим буграм, да потом корни от мерзлоты погибли или бурей деревца вывернуло из слабой, торфяной почвы. Кто его знает...
Припёр коряжины к своему лежбищу, которое кое-как отыскал в темноте, развёл небольшой костерок, заварганил чайку из листьев брусники, кинул в воду несколько горстей разной ягоды: клюквы, голубики, что рядом с моим костром и подо мною были.
Пока чай закипал, я банку тушёнки достал, хлеба отрезал и ужин себе соответствующий продуктам сообразил...
Поужинал, чаю попил с помощью обожженной банки из-под тушёнки, остатки которой я на мох поблизости вытряхнул, чтобы утром ими позавтракать. Прикурил от уголька и задумался, как мне дальше быть. Но так ничего доброго и не надумал, кроме того, что утро вечера — мудренее. Перед сном обложил костерок торфом, чтобы тот подсох и его тоже можно было затем на топливо пустить, аккуратно уложил коряжинки в огонь, строго посередине огня и рядом друг с другом. Мне не пионерский костёр на ночь нужен был, а чтобы огонь не затухал как можно дольше. Потом спать улёгся, свернувшись калачиком...
Просыпался за ночь раз пять, когда холод начинал пробирать до костей, подкладывал топлива в огонь, чаем грелся, а утром мне совсем зябко стало: над болотом висел густой туман, лёгкий ветерок медленно гнал это беспросветное белое облако по болоту. Казалось, что клочья тумана ватой цепляются за кочки и ветки редкого кустарника. Солнца по-прежнему не было видно.
Я решил, что светило появится на небе поближе к обеду. Позавтракал остатками вчерашнего ужина и перетряхнул свой рюкзак. Из запасов от цивилизации у меня оставалось следующее: две банки свиной тушёнки, полторы булки хлеба, две с половиной пачки «Беломорканала», три коробка спичек, соли немного, три луковицы средних размеров и кусок сала, весом грамм на двести. Для нормального питания всех этих запасов хватило бы на три дня. А я в то время дольше трёх суток и не рассчитывал блуждать по тайге. Самым главным для меня было — чтобы ручеёк мало-мальский по болоту протекал и я смог бы его отыскать.
Я знал, что на востоке находится большой водораздел между Енисеем и Тазом, так называемый Енисейский кряж. На юге от меня текла река Худосей, которая, по рассказам селькупов и эвенов, брала своё начало на территории Красноярского края. Они туда ходили на охоту, брали зимней порой неплохого соболя.
На севере находился Красноселькуп, мимо него я мог, конечно, если очень захотел бы постараться, проскочить. Но чтобы этого не случилось, мне и нужны были ручьи, которые в любом случае привели бы меня к Тазу или Худосею.... Но это я всё прикидывал как бы стратегически. Блукать долго я не собирался. Был вполне спокоен, из рассказов старых охотников и своего собственного опыта я хорошо знал, что самое страшное в подобных ситуациях, это — паника.
Из остального имущества у меня был брезентовый мешок с клюквой, коричневый пузырёк с ДЭТой, рюкзак, ведро, кружка, сделанная вчерашним вечером из банки, и полупустой коробок из-под спичек, потерянный мною же на прошлой рыбалке, в котором я с радостью обнаружил обрывок лески с двумя крючками на окуня. Не смейся, мне тогда тоже пришло в голову, что я чем-то стал напоминать Робинзона Крузо. Тот тоже собирал всё, что могло помочь ему выжить на острове. А чем я был в тот момент лучше него? Вокруг море болотной воды, а погода — к зиме. И если Робинзон не был ограничен временем, то я такого преимущества был полностью лишён. В любой момент мог пойти снег, и морозы запросто могли ударить. Пусть не в тридцать градусов, но мне вполне бы хватило и пятнадцати, чтобы загнуться среди мёрзлых, присыпанных снегом кочек в течение двух суток.
Я собрал всё своё немудрёное хозяйство, прибрал к рукам и клюкву; продолжала жить во мне надежда, что всё моё приключение закончится к обеду. Но мы предполагаем, а нами — располагают...
Взвалил я на себя потяжелевший от клюквы рюкзак и спустился с бугра на болото. Долго я ходил или мало, блуждая в молочной сырости тумана, это сейчас уже неважно, но когда я наткнулся к обеду на большое озеро, которого я не видел с бугра и не встречал, собирая клюкву, то понял окончательно, что заблудился.
Стоял я возле воды, подо мною была трясина, зелёный мох ходуном ходил под ногами, толстый ковёр его, покрывающий воду, чуть ли не перекатывался волнами. Я вернулся по своему следу к более твёрдой почве и сбросил с себя рюкзак. Решил налегке обойти озеро, потому что оставалась надежда, что из него вытекает ручеёк. Хотя ручьи на низменности и петляют до такой степени, что часто наступают себе на хвост, то есть пересекают свои собственные русла, и ориентироваться в частях света по ним практически невозможно. Я просто мог идти вниз по течению за водой. В любом случае, моё место в настоящий момент было не более, чем в пяти-семи километрах от моторки.
Но ничего из моей затеи не вышло. Прогулялся вокруг озера в тумане, вспотевший от хода по почти сплошному кочкарнику. Местами натыкался на сухие гривки, окружающие болото. На них неровными сухими пятнами рос оленный мох — ягель. Но его было столь мало, что вряд ли по этим местам когда-нибудь кочевали оленеводы.
Приблизительно через час я вернулся, уставший и взмокший от быстрой ходьбы, к своему рюкзачку с клюквой, будь она проклята! Посидел, покурил, чтобы успокоиться, а потом — рюкзак за плечи и вперёд!
Теперь, задним числом анализируя все свои первоначальные действия, я понимаю, что поступал совершенно неправильно. Мне надо было сразу не уходить с места, где меня утром застал туман, и дождаться часа, когда он рассеется. Потом определиться, где нахожусь, и спокойно выйти к реке. В этом случае меня подвела излишняя самонадеянность и, как это ни странно, собственный богатый опыт таёжной жизни. Я зря тогда ушёл от ночного костра, напрасно считая, что по наитию смогу выйти из болота...
Туман рассосался к вечеру, и всё оставшееся до темноты время я посвятил одному: дойти до сухого места, чтобы переночевать в более пригодных местах возле огня, чем на мокрых кочках возле какой-нибудь трясины.
Нашёл что-то, немного похожее на старое место, где ночевал в прошлый раз, а потом, тыкаясь в темноте о колючие кусты, словно слепой котёнок, долго собирал всё, мало-мальски пригодное для костра. Уюта было мало, к тому же под вечер начался ветер, который почти моментально выдувал весь жар угольков, оставшихся от тонких веточек берёзок и сырых, зелёных кусков не успевшего перегнить торфа. Но чая я себе накипятил целых три кружки прямо в банке. Костёр я спрятал от прямого ветра среди кочек и комков торфа, там же и спал вторую ночь на болоте, укрывшись, насколько это возможно, рюкзаком.
Утро следующего дня встречало меня ярким солнцем и пронизывающим холодным ветром. По небу плыли белые небольшие тучки, выше слоились редкие перистые облака. Дождя явно не предвиделось, но погода эта была неустойчива. Рядом со мною находилось два огромных и длинных озера, очертаниями своими напоминающих дыню, разрезанную вдоль и распавшуюся своими половинками на столе.
Я решил идти по гривке между этих озёр, на воде которых плавали большие стаи уток, собирающихся к перелёту. Немного позавидовал птицам, они знали, куда им лететь. Утки жировали на озёрах, и была не исключена возможность, что из этих озёр вытекал ручей. Это предположение, высосанное из пальца, придавало мне уверенности в том, что я всё делаю так, как надо.
Я определился по солнцу, и так вышло, что выбранное мной направление совпадало с дорогой на юго-запад. Шёл я мимо берегов пару часов, прошёл озёра, но ничего напоминающего ручей не обнаружил. На гривке по пути подобрал несколько щепок, выбеленных ветрами и похожих на остатки костей. Недолго думая, я сунул их в рюкзак на всякий случай: деревьев впереди не наблюдалось. Шёл без остановок до вечера, но с этого болота так и не вышел. Когда в темноте сидел возле малюсенького костерочка, грелся в ожидании кружки кипятка, то окончательно понял, что все шутки побоку: речь пошла о жизни и смерти.
Первым делом решил урезать свою дневную пайку, оставить неприкосновенный запас в виде банки тушёнки и кусочка сала, а пока есть соль, пытаться перебиваться подножным кормом. На болоте росли между кочек подберёзовики и оленьи грибы, напоминающие моховики, но только имеющие более крупную сетку снизу шляпки, и если надрезать моховик, то срез его сразу же голубеет, а затем темнеет, как у подосино¬вика, а у этих срез долго остаётся естественного жёлто-розового цвета.
Оленьими грибами можно по незнанию отравиться, если спутать с моховиками. Моховик можно готовить без всякой подготовки, даже мыть необязательно перед готовкой, если на нём нет прилипшего мусора и вездесущего песка, а олений гриб требуется долго вываривать, менять несколько раз воду, а этого я себе по понятным причинам позволить не мог.
Ягоды вокруг тоже хватало, был необычайно урожайный год на голубику и чернику. Только черника на «моём» болоте попадалась очень уж редко, а жаль. Она хорошо укрепляет желудок, что мне было бы как нельзя кстати: подножный корм, да ещё при резком переходе на него, желудок расстраивает необычайно. Я в этом убедился в следующие же сутки...
На пятый день моих блужданий по болотам я, наконец, увидел далеко впереди на западе темнеющую полоску. Это мог быть только лес или высокий берег болота, а может быть, что и то и другое, вместе взятое.
До него было далеко, я никак не успевал достичь его засветло, продолжая идти в том же темпе, но болото мне настолько обрыдло, что я решил на всё плюнуть, даже на здравый смысл, лишь бы не ночевать на открытом месте. С размеренного шага перешёл на более быстрый, и, несмотря на усталость, мне это удалось, во многом благодаря тому, что за плечами у меня болтался почти пустой рюкзак, потому что от клюквы давно и с удовольствием избавился, ссыпав её в ржавую болотную воду. Пущай прорастает!
Каково же мне было, когда на исходе сил я обнаружил, что меня отделяет от леса широкая и глубокая старица! Готов был взвыть волком, но что поделаешь? С тайгой, как и с судьбой, не поспоришь...
По старице, на расстоянии ружейного выстрела, плыла стайка непуганых уток, не обращающих на меня абсолютно никакого внимания. Картина передо мной была изумительно прекрасной: вечер, лес на противоположной стороне отражается в тёмной воде; в мелкой волне от проплывающих уток покачиваются красные и жёлтые, яркие листья берёз, и сами берёзы радуют глаз своим убранством среди тёмной зелени кедрача и пихт. Над верхушками деревьев пролетают и кричат о чём-то вечно недовольные, ожиревшие на спелой кедровой шишке, ронжи; свистят невидимые в ветвях белки и бурундуки.
Утки покрякивают. Недовольно кричат какие-то мелкие птахи. А чуть позже к табунку уток присоединились... кто бы ты подумал? Я первый раз в своей жизни на Севере видел таких красавцев: на воду сели почти одновременно, подняв в разные стороны фонтаны воды, розовые фламинго. Восемь штук! Стайка плыла по тихой, спокойной воде, и похожа была в этот момент каждая птица на огромный букет роз, брошенных кем-то с неба на воду. Они казались такими неправдоподобно большими благодаря своему отражению в воде...».
— Не заливай, Анатолий Иванович, розовые фламинго живут в нашей стране, если я не ошибаюсь, только в заповеднике Аскания Нова.
— На этот раз ошибаешься.... Есть и в наших северных краях эта прекрасная птица, ведь и толстопятые бобры тоже есть, только егеря не выдают места их обитания. Точно также есть и розовые фламинго, только их очень мало. Я знаю, по крайней мере, два озера, где обитает эта необычайная для наших мест красавица...
«Но мне было в то время не до красот, мне ужасно хотелось чудес в виде плота, самого простенького и обыкновенного, из трёх-четырёх брёвен или любой утлой лодчонки, чтобы переправиться на другую сторону старичного озера. Но чуда не было. Я прошёл по берегу ещё с полчаса, пока окончательно не стемнело, и только тогда решил остановиться на вынужденную ночёвку. Фламинго к тому времени улетели, заметив мои резкие движения среди кустарников и тальников. Что такое есть человек и чего можно ожидать от двуногого зверя, они, по-видимому, хорошо изучили во время дальних перелётов, потому что резко сорвались на взлёт, почти без разгона, успев меня только обнаружить.
На моей стороне густого леса не было, но в изобилии рос тальник и стояло несколько засохших берёз с прекрасной, сухой берестой, о которой я мечтал, разводя в прошлые ночи костры на болоте из полусырых дров. Сбросил с плеч рюкзак и занялся приготовлением ночлега.
В первую очередь, повалил от ноги все берёзы, они были настолько трухлявы, что стволы их ломались на куски ещё в воздухе, не достигнув земли, а затем принялся за сбор дров. Их здесь было несравненно больше, чем на болоте. Много ветвей и брёвнышек плавало в воде, либо лежало, запутавшись в густой прибрежной траве. Я быстро насобирал топлива для ночного костра, на этот раз мне экономить дрова не имело смысла, к тому же я хотел немного просушить свою одежду и обувь, а для этого жаркий костёр в осеннюю ночную пору был просто необходим.
Рядом с местом, где я сообразил костёр, успели вырасти несколько кедрачат, по всей видимости, от шишек, притащенных для распотрошения в спокойной обстановке на эту сторону старицы ронжами. До чего противная же эта птица! В тайге двух птиц не люблю, кедровок и сорок! Правда, ронжу есть можно, она вкусна по осени, только жирновата чрезмерно и орехом от мяса прёт...»
— Алексей, может, ещё по одной, ты как на это смотришь?
— Положительно. Тара рядом с тобой.
Когда Анатолий Иванович налил по стаканам, Алексей произнёс тост:
— За птичек!
Чекушкин выпил свою водку мелкими глотками, крякнул, закусил и только потом поинтересовался:
— А почему, собственно, мы пили за птиц? Я ни одной птахи пьющей, кроме своих домашних кур на Большой земле, да ершовской Жар-птицы из сказки «Конёк-Горбунок», не знаю.
— А потому, Анатолий Иванович, что начал ты вроде бы о бабах, продолжил о клюкве, а закончил свой рассказ о жирной ронже.
Лёша! Я ведь историю свою совсем не закончил, мои приключения, можно сказать, только начались с выходом на эту старицу...
«Костёр разгорелся быстро, я в него дров набросал, не жалеючи. Просушил одежду попеременке, сначала энцефалитник, затем свитер, потом кальсонную пару, а в последнюю очередь — портянки и носки с сапогами. Последнее сушил осторожно: больше всего возле костра у уставших путников по недогляду сгорает из одежды обувь. А для меня это было чревато многими бедами. Обувь для нашего брата, таёжника, первое
дело...
Сижу возле костра, радуюсь теплу, дымку, тому, что умылся впервые с тех пор, как на болота попал. Немного взгрустнул о своей непутёвой жизни, тем не менее варю суп из подберёзовиков и брусники. Грибы вместе с ягодами и горячей водой не очень аппетитное блюдо, но полезное для здоровья и довольно питательное. Суп из грибов, да подсоленный к тому же, вещь удивительно хорошая. Я с радости, что к лесу вышел, готов было уже и тушёнку из неприкосновенного запаса в ведро кинуть, но вовремя одумался и не стал этого делать.
Поужинал и так сладко уснул, что чуть было не проспал костёр, да не дал сильный ветер, разбудил он меня с утра пораньше. Я костёр посильнее разложил, суп с дымком вместо хлеба доел, чаю попил с серым пеплом от костра, но зато без вездесущих комаров. Комарами и не пахло в округе, несмотря на яркое и жаркое солнце. Попрятались паразиты от ветра, который с каждой минутой набирал силу.
Утром я умываться не стал, а собрался как можно быстрей. Тщательно затушил костёр, даже не поленился принести в ведре воды и залить его. Пожар на болоте для меня мог кончиться плачевно, тем более, что нам с ветром было по пути.
Я пошёл вдоль старицы на юг, обратив внимание, что листья в воде перемещаются в ту сторону не из-за ветра, а по течению.
Ветер мне постоянно дул почти в спину и даже немного подгонял. К обеду я перешёл на дрзтую сторону старицы, которая превратилась в узенький, быстрый ручеёк. По нему я и пошёл дальше, вслед за водой. Теперь заставить меня отвернуть от его берегов не смогла бы никакая сила. Это я так думал...
Вдоль берега вилась меж стволов деревьев хорошо натоптанная звериная тропинка, вокруг росли могучие кедры, и я часто подбирал шишки, иногда целые, иногда наполовину облупленные зверьём и птицами. А белок в кедраче было много, скакали передо мною совсем рядом, не боясь, словно ручные. Обычно маленькие, молодые белки, не учёные горькой правдой жизни, выбегают так доверчиво под ноги путника. Но здесь и вполне взрослые особи прибегали полюбопытствовать на невиданного зверя. Человеческих следов на этой тропинке я не встречал, лишь пару раз находил на деревьях затёсы, сделанные, по всей видимости, ещё до Отечественной войны.
Орешки кедровые я сначала щёлкал, не переставая, а потом взялся собирать их по карманам. Шишки собирал и дербанил прямо на ходу, не останавливаясь. Когда немного насытился, то стал собирать орехи в карман рюкзака.
Сначала ручеёк бежал по пойме болота, но затем сиганул в сторону увала, здесь в него впадал другой ручей, поменьше размерами. Вдоль бугра идти по тропинке было просто замечательно. Большей частью тропинка шла по сухим местам, виляя между сосен. Здесь по склонам рос седой ягельник, где было полно белых грибов, я их тоже собирал понемногу в свою торбочку. Одно меня не радовало: ветер продолжал крепчать, а допрежь этого голубое небо понемногу начало затягиваться серой мглой.
Потом неожиданно ветер стих, перестал раскачивать верхушки деревьев. Природа вокруг меня словно насторожилась, замерли, исчезли в глубине леса крики птиц и посвист мелких зверьков, а вскоре вокруг внезапно потемнело, и заморосил мелкий дождь. Я начал идти и одновременно присматривать подходящее от дождя убежище, пока не наткнулся на упавшую огромную кедру, не успевшую сбросить с себя жёлто-серую, густую и мёртвую хвою. Под выворотнем её корней я и решил найти себе временное пристанище. Главное, что рядом было много дров для костра.
Я наломал от упавшего дерева длинных веток, которые обламывались под тяжестью моего тела, и устроил из них каркас шалаша, защемляя верхние концы жердин в переплетении корней. Одной стенкой для меня служил корень дерева, вывернутый из земли вместе с почвой и мхом, торцом шалаша тоже был отросток корня, узловатого и широкого, похожего на гигантские рога сохатого. Поверх ветвей кедра я набросал свежего пихтового лапника, не забыл бросить охапку и вовнутрь, а затем ещё добавил сверху свежих веток молодого кедра. Здорово мне помогал в этом деле мой охотничий нож, которым я немилосердно пластал зелёные и мягкие ветви молодых кедёрок. Жалко ли мне их было? Нет, конечно! Какая в тайге может быть жалость к деревьям, когда на кону твоя собственная, а потому — бесценная жизнь...
Со стороны входа, на расстоянии двух метров, росли ещё два кедра, своими лапами они прикрывали от дождя то место, на котором я рассчитывал развести огонь.
Я принёс дров и немедленно разжёг костёр. От энцефалитника сразу же повалил пар: пока я устраивал шалаш, то успел промокнуть насквозь от начавшегося холодного ливня. Шалаш мой, конечно же, протекал. Невозможно на ходу и быстро устроить нормальный балаган. Я сходил под дождём на ручей за водой и поставил всё ведро на разгоревшееся пламя. Потом выбросил всё имущество в виде кедрового лапника под проливной дождь из шалаша, сам ножом прорыл в рыхлой земле, густо пронизанной мелкими корешками, канавку для стока воды, которая уже начала накапливаться в превосходную лужу.
На моих часах стрелки показывали пять часов вечера. Я на всю жизнь запомнил это время, потому что началась такая буря, какой не переживал под открытым небом ни до, ни после этого.
А началось всё с того, что ливень внезапно, как и начался, так и прекратился. Лил он всего не больше часа, но бед наделал много, промочив всю мою одежду и имущество насквозь. В тайге стояла тишина, только было слышно, как капает с листьев и ветвей деревьев вода. Я специально не прислушивался, пользуясь передышкой, сразу же начал собирать дрова, резать ножом лапник для крыши шалаша и таскать к костру лёгкие гнилые стволы берёз, валяющихся повсюду на мокрых кочках среди деревьев.
Чай мой был уже заварен, от ведра поднимался пахучий травяной пар, но мне было не до него. Я торопился, просушивал лапник себе на подстилку возле жаркого огня, успел даже высушить энцефалитник.
Ветра пока ещё не было, однако я видел сквозь кроны деревьев, как по серому небу, на небольшой высоте продолжали нестись огромные и чёрные, явно беременные дождём, тучи. Сильного ветра не было только низко над землёй, а на высоте двести-триста метров уже кувыркалась настоящая буря, значит, глаз циклона неумолимо приближался к моему убежищу, и надо было успеть, хоть немного, приготовиться к его нападению.
Опять начался дождь, покрапал немного и перестал сыпать с неба. Я успел к тому времени нарезать коры и уложить их лоскутья поверх лапника на крышу шалаша, а сверху добавить ещё ветвей, да притащить две огромные и тяжёлые коряжины, чтобы моё сооружение не разметало налетевшими порывами ветра. Я, словно зверь, подсознательно чувствовал подкрадывающуюся опасность урагана.
Дров было набрано достаточно на всю ночь, и я со спокойной совестью начал отогреваться, обсушиваться возле большого костра, для которого я старался не жалеть сушняка, и пил горячий крутой чай из брусничного листа и ягод голубики. Во время сбора дров и строительства шалаша у меня безбожно окоченели руки.
Вдобавок ко всему, за время авральной работы я порядком устал и даже начал задыхаться: по-видимому, на моём состоянии сказалось полуголодное блуждание по болотам, недосыпание по ночам и общая психическая усталость. Поверь, что не так это просто -- идти, не зная дороги, по тайге...
Не успел я допить первую кружку кипятка, заваренного привычной листвой, как налетел порыв ветра такой силы, что чуть было не сбил пламя с моего костра! Уголья враз зашипели от потока воды, слетевшей в один миг с хвои деревьев, стоящих рядом с шалашом, а потом началась такая круговерть, что мне было уже не до костра, разбросанного ветром в течение нескольких секунд.
Не догадался я, к сожалению, положить поверх огня корягу помощнее да потяжелее, чтобы она успела схватиться пламенем и в то же время держала под собою более мелкие угли. Впрочем, огонь всё равно бы залило потоками воды, либо коряжина моментально прогорела. Уж очень необычайно был силён ветер.
Шалаш мой судорожно сотрясался под резкими порывами урагана и его, наверняка бы, унесло или раскидало в разные стороны, но держали тяжелые коряги, и находился он с подветренной стороны, да и всё сооружение было низким, всего не более метра высотой.
Ливень хлестал, не переставая, ветер продувал мой импровизированный балаган, и я решил понемногу начать его утеплять. По силе ветра становилось ясно, что погода подвергла меня довольно длительному испытанию. Мне было очень неуютно без костра, холод и сырость моментально охватили всё тело, но на душе всё равно было спокойно: грела мысль, что я все-таки вышел с этого проклятого клюквенного болота. А что было бы со мною сейчас, в такую погоду, там, на открытой местности?
От ветра я спрятался бы под торф, завалив себя всего, но вот от влаги меня ничего бы не спасло. А в лесу, где сила ветра всё-таки сбивалась стеной деревьев, и в шалаше, который спасал от прямых потоков ливня, было мне намного спокойнее и несравненно лучше. Решив не обращать внимания на вой урагана в вершинах деревьев и порывы ветра, проникающие в балаган, я начал его понемногу устраивать для ночлега.
Сначала разобрался в полной темноте с рюкзаком и вытащил из него брезентовый чехол из-под спального мешка. Рюкзак пристроил за своей спиной, чтобы не надуло в поясницу, туда же сунул пока и чехол. Затем начал понемногу собирать в темноте сырые дрова и затаскивать их внутрь шалаша. Они валялись вокруг входа, разбросанные ветром из бывшей когда-то аккуратной кучи.
Потом вылез из шалаша под дождь и на коленках ползал по мху, насквозь пропитанному ледяной водой. Старания мои увенчались успехом: я нашёл гнилые стволы берёз и подтащил их к входу в свою берлогу. Забрался под крышу и вытащил из ножен доброе лезвие, с помощью которого нарезал широкими листами бересту. Из дров, бересты и гнилушек я за несколько часов соорудил внутри балагана нечто, похожее по форме на лукошко или гнездо. Прорытая канавка продолжала спасать меня от потопа. Вода стекала по ней прямо к земляной стене и уходила куда-то в глубину почвы, развороченную корнями при падении кедра.
Можно ли было обойтись без этого труда вслепую, под звуки урагана и дождя? Да, можно. Но я твёрдо знал, что если перестану двигаться, то завтра могу и не встать. В моём положении гонять лодыря не имело смысла...
Всё-таки я удачно выбрал место! Буря ночью стала такой сильной, что лес вокруг меня просто стонал. Иногда сквозь вой и рёв ветра доносились глухие удары и страшный треск, и тогда почва подо мною сотрясалась, это рушились на землю, не выдержав напора ветра, деревья. На шалаш мой тоже падали обломанные ветви, но от падающих стволов деревьев Бог шалаш мой и меня в нём избавил.
Так продолжалось четыре дня, тютелька в тютельку. Под вечер четвёртого дня буря утихла. Я к этому времени уже так забаррикадировался в своём шалаше, что кое-как выбрался наружу. Леса я не узнал. Деревья стояли оборванные и какие-то поникшие, под ногами лежал толстый слой мокрого мусора из веток, листвы, хвои и обломков коры. За время сидения в шалаше я все же умудрился несколько раз развести костёр и накипятить себе в баночке чая. Правда, на это у меня ушёл остаток спичек из второго коробка. Я открыл третий, последний коробок. Хочу тебе сказать на заметку: в те годы в коробке спичек было ровно шестьдесят штук...»
— На эту тему количества спичек мы как-то поспорили с одним другом в приличной компании, и я выиграл спор. Купили в ближайшем магазине десять коробков и подсчитали их содержимое. В одном коробке было на две спички меньше, но в двух — на две больше. Сейчас покупаю коробок, а в нём половина того, что быть должно. Стоимость та же, копейка! Отвлёкся я немного от темы.... Тогда давай ещё по одной, чтобы водка не кисла в бутылке!
— Давай, — уже привычно откликнулся Алексей.
«Больше всего меня начал волновать вопрос: не ударят ли морозы после сильных ливней и прошедшего урагана? Одно радовало, что ручей под боком и можно продолжить свой путь. Лишь бы выйти к большой воде.... Через день похолодало. Я проснулся утром возле притухшего костра и обнаружил, что в ведре с чаем, стоявшем в стороне от углей, образовался по краям лёд. Тоненький, мгновенно тающий между пальцев, но лёд. Опять же, нет худа без добра! Плоды рябины, что росла по берегам ручья, стали нежнее и не такими горькими на вкус. Я научился радоваться всяким мелочам....
А гуси и утки интенсивно продолжали уходить на юг. Одна за другой стаи с жалобной перекличкой пролетали над моей головой, а я брёл вслед за ними. Да, Лёша! Уже брёл. Не мог просто идти, часто останавливался, чтобы перевести дух, держась за стволы деревьев. Без нормальной еды стало мне совсем худо. Однажды я не выдержал, нарыл своим ножом в кустах ивняка десяток крупных лесных червей-выползков, достал леску и сообразил удочку. Я решил потерять время, но хоть чем-нибудь более существенным, чем ягода и орехи, набить себе желудок, в котором поселился маленький, но страшный зверёк — Голод. Упаси Бог, всех живущих от этого зверька!
Леска была короткой, без грузила, но я решил всё-таки попробовать. Выбрал омуток и забросил крючок с наживкой. Я всякие видел рыбалки, но такой! Сначала, минут десять, я спокойно курил, сплёвывая слюну и надежду в воду. Но потом.... Мохтики, длиной с две мои ладони, и, такие же по размеру, красноглазые сорожки прямо сдурели, кидаясь на наживку. Я рыбачил примерно час и надёргал за это время десятка четыре рыбёшек... Черви у меня кончились, а ковыряться ножом в мёрзлой илистой земле мне больше не хотелось. Тогда я попробовал рыбачить на бруснику. Рыба пошла и на неё, но хуже, а потом и вовсе клёв прекратился. Видимо, кончился у неё жор или ушла стайка из этого омутка, спугнутая каким-нибудь хищником.
Сложил я пойманную добычу в рюкзак, скрутил удочку в карман и побрёл себе дальше. Не выдержал, съел пару сорожек на ходу сырыми, не дожидаясь костра, только крупными косточками по сторонам отплёвывался! Эта удача на рыбалке меня очень обрадовала, вселила некоторую надежду, что в нетронутых людьми местах обилие рыбки меня спасёт. Выбрался, вроде бы, из одной беды, а другая мне уже навстречу спешила в виде двух медведей.
Начала меня отгонять медведица от ручья подальше в лес. Видимо, у неё где-то рядом была берлога, а я ненароком ступил на её территорию. Осенью медведя бояться не стоит, они к этому времени откормлены на зиму, тем более, что лето на всякую зелень было урожайным. Но медведица была не одна, я видел ещё и её наследника, возможно, что где-то мышковал и пестун. Такое бывает в медвежьих семьях, что погодки живут в одной берлоге. Поэтому я поддал жару по тропинке, торопясь уйти от греха подальше.
Но ей этого было мало: она продолжала сопровождать меня до тех пор, пока я не свернул в сторону от речки. Переночевал вдали от неё, а утром всё равно постарался выйти к воде. Не тут-то было! Она как будто караулила меня, и опять поднялся по тайге шум. Не нападала, просто отгоняла подальше от своего логова. Я перебрался по валежине на другую сторону ручья — бесполезно! За спиной слышу треск, рык, а иногда такой рёв, что у меня сердце в пятки уходит. К концу следующего дня я всё-таки оторвался от любвеобильной матушки-медведицы.
Теперь шёл, осматривая тропинку на предмет медвежьих следов, чтобы не столкнуться нос к носу с Хозяином. Но встретился с лосями. Вожак, увидев меня, только топнул копытом и фыркнул, нагнув рогатую голову, а самки и лосята, словно презирая, мельком глянули в мою сторону, и опять принялись драть кору с молодого осинника. Меня как ветром сдуло! Сохатый, а по срокам был гон, в такую пору пострашнее медведя будет. Тропу ему в это время года переходить очень опасно, может запросто поднять на рога...
Ушёл я и от этой напасти. Мельком видел оленей, а уж про рябков и зайцев говорить не хочу! Когда ты не на охоте, а живёшь в тайге той же жизнью, что и зверьё, они как будто специально под ноги лезут и на глаза попадаются. Им, не пуганным, я был интересен, как объект изучения, а мне было не до них, а если интересовали они меня, то только с кулинарной точки зрения.
Рыбка у меня кончилась, черви исчезли, спасаясь от холодов в глубине земли, я сам уже беспрерывно дрожал, не помогала даже ходьба. Одежда толком не просыхала, от меня постоянно шёл пар. Костёр я разводил только на ночь. А ручей продолжал петлять из стороны в сторону, и я продолжал петлять вслед за водой. Пробовал рыбачить, убил на это полдня, а не смог поймать ни одной рыбки. Охватило меня такое безразличие, что я, было, решил тушёнку, неприкосновенный запас свой, прикончить, но пересилил голод.
Свежих грибов уже не было, кое-где попадались замороженные, почерневшие и осклизлые маслята и моховики, я их складывал в рюкзак на вечернее варево, слизь обрезал лезвием ножа, боясь отравиться. Соль давно у меня кончилась. Как я ругал себя, что не бросил ещё одну горсточку из рыбацкого мешка! Шишки с орехом попадались всё реже и реже, сезон заготовки закончился, да и после бури шишка вся попадала на землю, а на земле, кроме белок и бурундуков, других зверьков хватает. Мышки, к примеру, тоже жить хотят и орех кедровый не меньше нас любят.
Продолжала спасать меня ягода. Малина по берегам реки была, но очень мелкая и сильно побитая утренними заморозками. Возьмёшься за ветку, а она сыплется на землю. Иногда попадался спелый и сладкий шиповник, но весной, когда он цвёл, были сильные и холодные ветра, побившие весь цвет, и поэтому плодов его было очень мало. А однажды я набрёл на огромные заросли черёмухи. Ветром ягоду посбивало в траву, там её было много, но собирать — дело бесполезное. Набрал несколько горстей в лечебных целях, пищеварение у меня стало никуда не годным...
Помню, что как-то ещё раз удалась мне рыбалка. Проходил мимо омута и в чистой воде увидел стайку мохтика. Тут же нагрёб брусники и начал дёргать рыбу одну за другой. Поймал десятка два, да не уследил: пришла из глубины щука и оборвала мне крючки вместе с пойманным мохтиком! У меня сил уже не было возмущаться, принял удар судьбы, как должное. Кое-как разжёг костёр, истратив на это несколько спичек, и сварил из мохтиков уху. В качестве приправы пошла та же брусника и нижние части стеблей осота. Это уже для густоты...
Потеряв удочку, я совсем пал духом, а когда немного насытился и спрятал оставшихся мохтиков в рюкзак, то небо начало заволакивать тучами, а чуть попозже пошёл крупными хлопьями снег. Я шёл, словно продирался, сквозь густой снегопад. Было тепло, но я знал, что, как только перестанет идти снег, то сразу же похолодает. Так оно и получилось под вечер.
Всю ночь я дрожал возле костра, пытался согреться, стучал от холода зубами, любовался крупными звёздами на ночном небе, крутился возле огня, подставляя то один бок, то другой, но ничего у меня не получалось. Тогда я разделался с чехлом, распоров его ножом и сделав какое-то подобие безрукавки. Но эта хламида не могла заменить мне обыкновенного пиджака. Чугь позже я такую же операцию проделал с рюкзаком, потому что нести в нём всё равно было нечего. Тушёнку я съел за два дня, разделив банку на две части. Думал, что протяну на ней больше, но не получилось.... От голода голова работала немного не в том направлении. Сварил из банки и найденных грибов полведра жиденького супа, поел, а остатки нёс с собой в ведре, пока не прикончил и это.
Кочки, схваченные льдом, хрустели и хрупали под ногами. У меня, когда я вспоминаю свою эпопею, начинают звучать в голове звуки шагов — навсегда остались в памяти эти звуки. Хруп, хруп, хруп...
Передвигался я уже совсем медленно, часто падал лицом в колючий снег, потом с трудом вставал. Снега выпало мало, и для ночёвок я находил подходящие местечки под деревьями, где его пока совсем не было. Я бы потерял счёт дням, но часы мои были с календарём, хорошие часы, швейцарские. Достались мне в наследство от армейского товарища, а ему они перешли от убитого на фронте немца. Товарищ мой пошёл на разминирование, часы оставил, положив мне в ладонь. Ушёл и через полчаса подорвался...
Заморозки были по утрам, к обеду немного пригревало солнце, начинал понемногу оттаивать снег, но наступал следующий вечер, а следом за ним приходила очередная ночь, которую я ожидал с содроганием во всём теле и каким-то первобытным страхом. Страх этот был похож на угрозу при шахматной игре. Угроза страшнее самого хода. Так и ожидание ночи было страшнее её самой. И ещё: сначала я боялся уснуть возле костра и не проснуться. Много знал я подобных историй, когда находили замёрзших людей в тайге возле прогоревших углей, имеющих торбы, полные продуктов и других запасов. А у меня и еды-то не было. Позже я уже не боялся уснуть и не проснуться. Стало всё равно. Объяло меня полное равнодушие ко всему. И только внутренняя дисциплина поднимала меня от костра в дорогу.
Наконец наступила ночь, но я не лёг на лапник возле костра, а просто приткнулся носом к стволу сосны, обнял руками собственные плечи и так сидел, потихоньку замерзая в ожидании первых лучей утренней зари. Это не было апатией. Просто у меня кончились спички. Папиросы закончились намного раньше, но это не было настолько смертельно, чтобы я долго переживал. Ну, нет и нет! Без махры обойтись трудно, когда жратва есть и от нечего делать на курение тянет. А вот спички... без спичек я не мог даже сделать чая, чтобы согреть себя изнутри.
Утром следующего дня до меня дошло, что всё будет решаться в течение одного-двух дней. Если за эти дни я не выйду к реке, то тогда от меня даже костей не найдут. Я свято верил, что меня ищут, но ведь никто не знал, куда я направлюсь. Так у меня всё глупо и безалаберно получилось, что я сам, загодя, дал полную дезинформацию о своём предполагаемом маршруте и местонахождении.
В тот день, а это уже давно был октябрь, светило яркое солнце, даже слепило глаза, но было довольно холодно. В небе, на большой высоте, проходили последние косяки гусей. Ручей мой неожиданно круто свернул к высокому берегу, и тропинка повернула наверх, в гору, заросшую по склону соснами. Я с трудом, задыхаясь и часто останавливаясь, поднялся наверх и пошёл по тропке через увал, с трудом угадывая её под снегом.
Пробрёл через сосновый бор и вышел на полянку с шикарным голубичником. Я подошёл к кустикам и начал обирать мороженую, сладкую ягоду. В желудке урчал Голод, я с удовольствием насыщал его и желудок, не замечая ничего вокруг. Изо рта у меня вырывались вместе с хрипом рваные облачка пара. И вдруг я услышал позади себя посторонний звук: неожиданно скрипнул снег.
Я медленно повернулся на месте и на какое-то время замер от неожиданности. Прямо перед собой, на расстоянии трёх-четырёх метров, я увидел чёрное отверстие дула винтовки. Я перевёл взгляд со ствола на хозяина и чуть не потерял сознание от радости: передо мною стоял человек! Наконец-то, за последние три недели я впервые увидел лицо человека!
Это была женщина, судя по её верхней малице и орнаменту, молодая женщина. Но мне было всё равно, кто она по половому признаку. Главное, что я всё-таки вышел к людям!
Я сделал к ней шаг, но она отступила и, дёрнув стволом чуть вверх, сначала выстрелила над моей головой, а лишь после этого крикнула:
— Стой на месте!
Я стоял, боясь шевельнуться, и ничего не мог понять. Зачем она держала меня на мушке? Она внимательно посмотрела на меня и, видя, что я подчиняюсь, спросила более миролюбиво, но не опуская ствола винтовки:
— Кеолока?
— Геолога, геолога, — подтвердил я словами и кивками головы верную догадку, непроизвольно имитируя её неправильное произношение.
— Ипать путешь?
Я подумал, что она меня боится как потенциального насильника, и быстро так забормотал:
— Не путу, не путу.
Она отступила ещё на шаг и лихо передёрнула рукоять затвора, я уже успел марку рассмотреть, пятизарядного охотничьего карабина. Тут я почувствовал, что ощущает негр перед линчеванием, потому что в морозной тишине воздуха щёлкивающий затвор явственно произнёс: «Ку-клукс-клан»!
А моя «спасительница» непререкаемым тоном произнесла:
— Путешь-путешь...
Я упал перед ней на колени прямо в снег и, поверь мне, Лёша! Я заплакал, словно дитя обиженное, запричитал:
— Господи! Вразуми эту женщину! Ну, какой из меня...?! Я забыл уже, когда ел и спал нормально...».
— Врешь ты всё, Анатолий Иванович, — захохотал Косачёв, представив на какое-то мгновение своеобразную картинку: на поляне под
дулом винтовки стоит на коленях, словно перед иконой, заросший, голодный и грязный мужик, у которого рюкзак на плечах надет вместо куртки, и протягивает руки с мольбой и слезами, словно инок перед иконой Богородицы...
— Не вру! Ей-богу, не вру...
Врёшь, Анатолий Иванович! Я эту историю от самого Бованенко4 ещё в детстве слышал.
— Так это я ему про себя и рассказывал! Клянусь, что это со мной произошло, а уж потом по всему Северу эта история разошлась в виде анекдота.
Мне самому её, только в другом варианте, один мужик в поезде «Москва—Воркута» рассказывал, когда я ехал из Красноярска в Салехард с заездом в столицу. Клялся, что он лично знаком с тем, кто под винтовкой стоял. И, якобы, эта история случилась не здесь, а в Якутии. Я ему прямо заявил, что с ним незнаком! Такие вот дела, Алёша...
— Ну, ладно-ладно, Анатолий Иванович, трави дальше, приятно слушать, — засмеялся Косачёв, наливая Чекушкину дозу из следующей бутылки. — Чем дело-то закончилось?
— Тогда слушай на мой сторона...
«...Она мне и говорит:
— Та, я за топой толка шла. Слет у тепя сапсем плохой...
А откуда у меня хороший «след» мог взяться с такого корма? Объяснил я ей всё, а у самого в глазах временами темнело от усталости и недоедания. Потом мне один лепила говорил, что это от недостатка гемоглобина бывает. Или когда кислорода не хватает. Кислорода мне в тайге, по правде сказать, вполне хватало, даже с избытком. Так я понимаю, что у меня депрессия наступила от переживаний или что-то вроде неё...
По словам женщины выходило, что она меня ещё рано утром вычислила, шла потихоньку позади, а я ничего вокруг себя от усталости и голода не замечал. Привела она меня к себе домой. По дороге мы с ней познакомились, у неё было красивое русское имя — Майя. Привела, первым делом чаем сладким напоила, заставила с себя всё грязное и пропотевшее бельё скинуть и одела меня по-новому, была у неё мужская одежда. Потом поставила мясо вариться, чтобы понемногу меня бульоном отпаивать».
— Тут ты ошибаешься, Анатолий Иванович, Майя — имя далеко не русское и даже не библейское. Третий месяц нашего года по римскому календарю, а год у них начинался с первого марта, назывался Майус, по имени богини земли Майи, — прервал рассказ Чекушкина Косачёв.
— Ну, русским я его потому назвал, что имя не селькупское, а принятое в России, хотя и малораспространённое сейчас. Но, вообще-то, тебе насчёт имён виднее... — сказал Анатолий Иванович и зашёлся мелким смехом. — Я теперь знаю, что ты с именами больше никогда и ничего не напутаешь!
Косачёв тоже рассмеялся, вспомнив свою оплошность. История эта в своё время доставила ему немало хлопот и волнений.
Всем известно, что самое главное в работе мастера, это толково закрывать наряды в'конце месяца, а о работе мастера его подчинённые судят, в основном, по тому, как, когда и какую зарплату они получают. Бухгалтерия и нормировщики тоже составляют мнение о мастерах, проверяя наряды и табеля, предъявленные к оплате. И если мастер ещё может ошибиться в нарядах, то вольность в обращении с табелями беспощадно пресекается на любом толковом предприятии, а уж если мастер умудрился напутать с фамилиями или именами, то тогда он обязательно наказывается руководством. Что ты за мастер, если толком не знаешь своих подчинённых?
Косачёв только-только пришёл на производство после окончания института, и ему, чтобы он побыстрее забьи полученные в институте и абсолютно ненужные на профилях знания, а заодно приобрёл новые, нужные и полезные в деле изучения личного состава сейсмопартии, Юрий Петрович Бевзенко, будучи тогда его начальником, поручил протабелировать всех рабочих, кроме «косачей» и отдыхающих в отпуске.
Часть народа тогда находилась в тайге на рубке профилей и топографической съёмке, часть в Ноябрьске, третьи строили арочник на капитальной базе возле будущего асфальтового завода, а остальные — возле Товарного парка Холмов на основной полевой базе партии.
Старых табелей в конторе не нашлось, и Косачёв мотался целых двое суток по всем объектам, где были его люди, потому что табель в Тюмень необходимо было сдать строго к двадцать пятому числу. В Ноябрьске он познакомился со всеми рабочими, переписав в черновик табеля данные, необходимые ему для порученной работы. Там он познакомился с Федоруком, трактористом «комацу», проработавшим на профилях добрых тридцать лет. Во время знакомства, дело было в обеденный перерыв, все окружающие Федорука обращались к нему весьма почтительно и с уважением, называя его строго по имени и отчеству: Мотор Иванович.
Называли в своё время детей и более экзотическими именами, типа Индустриализация или Ким, что означало: «Коммунистический Интернационал Молодёжи». После гибели ледокола «Челюскин» в Карском море и эпопеи папанинцев многих девочек называли Каринами. Встречались и весёлые сочетания: Косачёв знал женщин по имени Анжелика с фамилиями Митькина и Хренова. У него самого двоюродный дед носил имя Нинель Алексеевич, которое являлось не производным от женского имени Нелли, а было перевертышем клички «Ленин». Просто его двоюродный дед родился в двадцать четвёртом году, а его крёстной матерью на «красных крестинах» была сестра покойного вождя — Мария Ильинична Ульянова.
Поэтому он, как и другие, называл Федорука — Мотор Иванович. А Федорук словно родился с этим именем и откликался на него.
В армии он служил танкистом и в дальнейшем всю жизнь работал трактористом, а под старость лет даже закончил специальные курсы, чтобы пересесть на иностранную красавицу японского происхождения, тем более, что зарплата на них была намного больше, чем у водителей тех же Т-130. Короче, Алексей не перепроверил правильность имён и фамилий по спискам кадровика, а так и заполнил табель со слов и личного восприятия: против фамилии Федорук написал то, что слышал.
А настоящим именем его было Максимилиан Иннокентьевич! Но в Тюмени никто из бухгалтеров не стал вникать в причины допущенной ошибки, а просто вычеркнули эту фамилию из табеля. Разумеется, что денег Федоруку тоже не начислили.
Представьте себе: рабочий вовремя не получил заработной платы! Такого не могло быть, просто не могло! Конечно, через месяц бухгалтерия сделала бы перерасчёт, но ведь Федорук не получил зарплату вовремя! Дело запахло разбирательством большого плана, вплоть до выговора начальнику по партийной линии, а это, в свою очередь, было бы для самого Косачёва не меньшим наказанием.
Купив бутылку водки по наущению того же Чекушкина и заняв деньги опять же у Анатолия Ивановича до следующей получки, Алексей пошёл на поклон к Мотору Ивановичу. Тот поломался для блезиру, но обещал не разводить скандал из-за выеденного яйца, от предложенной бутылки не отказался тоже.
Выговор Алексей получил по Управлению и не лишился квартальной премии только потому, что не успел её просто заработать. Наказание он не стал опротестовывать, хотя и относился к категории «молодых специалистов».
Посмеявшись вдосталь, Анатолий Иванович продолжил свой рассказ:
«Чум у Майи на реке был летний; зимний в стороне находился, возле рыбных озёр. А этот стоял прямо на берегу Худосея, где в него впадала речка Кашкы. Ручей, по которому я выходил к людям, являл собой правый приток этой самой Кашкы. Потом я хорошо разобрался с топографией этого района и клял себя, на чём свет стоит! Так получалось, что я мог выйти с болот к реке намного раньше, стоило только свернуть вправо от лайды5. В пяти-шести километрах от того места, где я ураган пережидал, Худосей протекает. А вот как я умудрился почти в центр болота забрести в тумане, этого до сих пор не пойму...
Майя одна жила в лесу, вдовствовала после гибели своего мужа на рыбалке, а вновь замуж не торопилась. Интернатовское обучение несколько развращает тундровых женщин. Родители её жили километрах в ста от того места, где мы находились, но она не хотела покидать охотничьи угодья своего нового рода и продолжала жить в одиночестве. Детей у неё не было, сын умер совсем маленьким.
Занималась чисто мужскими делами: рыбачила, охотилась, по тайге у неё бродили всё лето олени, лишь на зиму она пригоняла своё небольшое стадо, десятка три голов, к зимнему чуму. Там у неё были оборудованы загоны, где держала оленей, загоняя их из тайги в кораль на время метелей или перед поездкой к соседям. Остальное время олешки жили сами по себе, как и полагается жить северному оленю.
Мне казалось, что я в себя приходить буду не меньше месяца после всех лишений, — нет! Через двое суток я уже на солнышке возле чума грелся, махорку из трубочки курил.
А погода какая стояла! Опять потеплело, снег растаял, солнце во всю светило, но ночами бывали достаточно крепкие заморозки. Осока по берегам Кашкы утром покрывалась изморозью, жёсткие стебли её полегли к земле, да появлялись тонкие ледяные забереги на спокойной воде омутов.
Откормила меня Майя, отпоила жирными рыбьими бульонами и отварами трав. Начал я подумывать, как мне до Красноселькупа добираться.
Спрашиваю у своей Синильги:
— Майя, у тебя лодка есть?
— Нету лотки.
— А как ты рыбу без лодки ловишь?
— Морта ставлю.
Да, тут я тебе хочу сказать, что по тому ручью, по берегу которого я так долго брёл, моя Майя ставила мордушки, а я их просто не видел, голодовал сдуру, мимо уже пойманной рыбы проходя.... И меня-то она встретила, когда пошла в очередной раз проверять свои снасти на улов.
— Маечка, а соседи твои далеко отсюда находятся?
— Талеко, талеко. Три тня ната оленем ходить.
Прикинул я мысленно расстояние, получалось за сто с лишним километров. До Красноселькупа по реке ближе выходило. Решил я тогда до своей лодки добраться, запаркованной в приточке, объяснил своё решение Синильге, а она мне в ответ:
— Нету твоей лодки!
— Я её оставлял привязанной к коряге.
— Я там была, лодки нету.
Стоит упорно на своём; говорит, что она недавно туда ходила по каким-то своим лесным охотничьим делам, но лодки в устье не было. Я ей всё же поверил, всякое могло случиться, тем более, что меня ребята искали, могли на брошенную лодку наткнуться и забрать её с собою.
Потом выяснилось, что лодку мою оторвало от привязи в бурю и угнало по течению вниз. Кто-то из местных рыбаков увидел её, плывущую свободно по Тазу, и приволок в посёлок. Сначала думали, что я утонул, но потом обнаружили, что кроме меня в лодке не хватает рюкзака и ведра. Поэтому поиски «кеолока» продолжали. Но откуда они могли знать, что я заплыл в Худосей и что брожу, в общем-то, невдалеке от Красноселькупа?
Через пять дней я окончательно пришёл в себя, начал немного двигаться и по возможности помогал Синильге по хозяйству. Она собиралась через несколько дней свернуть свой летний брезентовый чум и перебраться на место постоянной зимовки.
В это время начинался большой ход щуки и сырка, а лучший улов был на том месте, где в лабазе хранился её зимний чум. Я помог ей перенести на плечах кое-что из вещей туда, к лабазу, а остальное она хотела перевезти позже по снегу нартовыми оленями. Зимнее стойбище Майи находилось километрах в десяти от нынешней стоянки, вблизи нескольких проходных озёр. Продолжай я свой путь по ручью, непременно бы вышел к этим озёрам и самому стойбищу.
Помог ей поставить зимний чум, одному сделать это очень и очень трудно, а русскому, без привычки, практически невозможно.
Сначала поставили конус из жердин, длиной до четырёх метров, на это ушло, я специально считал, тридцать две чумовых палки. Потом сверху настелили оленьи шкуры.
Внутри чума, прямо посередине, под очаг постелили железный лист, а больше ничего делать не стали, вернулись обратно к летней стоянке. Летний чум Майя укрывала брезентом, а раньше, как она говорила, летние чумы покрыты были берестой. Брезентом, конечно, лучше. Быстрее собирать, разбирать, намного крепче и теплее в них.
А нынче летом я был у знакомого охотника ханты, так у него лет¬ний чум вообще из «дорнита» сделан. Недалеко от его стоянки бетонную дорогу строители ремонтировали, так он приехал к ним и за мешок рыбы выменял два рулона «дорнита», мог бы и больше взять, да оленей пожалел. Лето не зима, далеко нарты с большим грузом не уйдут.
Однажды я отправился на «свой» ручей, чтобы в очередной раз проверить морды. Начал доставать первую из воды, рыбы килограмм двадцать попало, как вдруг услышал монотонный стук двигателя со сто¬роны реки. Ошибки быть не могло, по Худосею шла моторная лодка. Кинул я свой улов и, чуть ли не бегом, бросился обратно. Было понятно по звуку, как лодка петляет по фарватеру реки: звук то приближался, становился громким, то вдруг затихал и неожиданно появлялся вновь, но уже в другой стороне.
Прибежал я, весь в мыле, к Синильге, а она уху варит, хлопочет у костра.
— Майя, был кто-нибудь здесь?
— Не был.
— Лодка по реке шла, я моторку услыхал и сюда побежал со всех
сил.
— Не витела.
Отвечает так невозмутимо и спокойно, что я, было, ей поверил, но обратил случайно внимание на прибрежный песок, а там след от баркаса. Когда лодка к берегу приставала, то носом ткнулась, так и осталась в песке глубокая клинообразная борозда.
— А это что?! — ткнул я пальцем в след.
— Это? Какой-то кеолок тайка пропал, тавно ищут...
— Так это же меня ищут!
— Сачем тепя искать? Тепе со мной плохо? Я им сказала, что нет кеолока, муш есть, за рыпой талеко ручей хотил, тепя нет тома...
Не такая она глупая была, моя сибирская скво! Я так понимаю, что её эгоизм был по-детски прост: не хотела меня, как свою законную добычу, упускать. Но в тундре законы суровы и воспитание женщин не позволяет им перечить мужчинам. Я обозлился и начал собираться в дорогу.
— Что тут началось! Слёзы градом, а рёву — я и не рад был, что в живых остался!
— Куга ты пошёл? Тепе кушать нато, спать нато, польной ты сапсем!
— Майя! Как ты не поймёшь, меня люди ищут, беспокоятся обо мне! Вместо того, чтобы работать, по рекам катаются, самолёт уже, наверное, на мои поиски вызвали. Мне и так попадёт по самое-самое...
Короче, уговорила она меня остаться ещё на сутки, а под утро следующего дня исчезла из чума, пока я спал. К обеду приплыла на обласке, а по нашему -- душегубка, загребая лихо по обеим сторонам однолопастным веслом. Собрались мы побыстрее и отчалили в путь. Лодчонку свою долблёную она где-то на озёрах держала, а от меня этот факт по понятным причинам догадалась скрыть.
Плыли день и ночь, только останавливались и иногда выходили на берег, чтобы перекусить, да в порядок себя привести. Успели в посёлок вовремя, через неделю где-то зима началась.... От начальника мне досталось, как я и ожидал, по самые-самые. Много народа меня искало по тундре, начиная с третьего дня, как я пропал. И самолёт меня искал, «Аннушка» с поплавками вместо колёс».
— А где же любовь, Анатолий Иванович? Ты ведь обещал про любовь...
— Любовь.... И любовь была, как же без любви? Как она мне при первой нашей с ней встрече приказала, так всё и было. Я — мужик
исполнительный, — засмеялся Анатолий Иванович.
— А потом как у вас дальше всё развивалось? — поинтересовался Косачёв.
— Встречались ещё, конечно. И не раз. Она приезжала ко мне, когда выбиралась на факторий за товарами. Я часто бывал у неё, задерживался на несколько дней, мы недалеко от её угодий били по тайге профиля, но, слава Богу, крупных газоносных структур не подсекли, природа осталась заповедной и нетронутой буровыми работами. Даже на том болоте я закладывал взрывчатку, а потом с наслаждением её подрывал. А в шестьдесят втором, если мне память не изменяет, нашу партию перебросили в Пуровский район. Тоже бывали с ней встречи, а вскоре из Тарко-Сале меня отправили на Ямал.
Но у нас, Лёша, интересы были совсем разные: она не могла жить без тундры, а я, хоть и люблю тайгу, а от своих привычек и любимой работы отказаться тоже не мог.
— А мог бы и жениться?
— Мог, почему не мог? Я ведь к тому времени с первой, городской и с большими претензиями, успел разойтись. Был человек вполне свободный, честный, так сказать, алиментщик. У нас многие ребята женились на девушках из местных, до сих пор живут, внуков растят.
И я мог на своём настоять, я ведь тебе говорил, что у северных народов мнение женщины учитывается в последнюю очередь. Но свою Синилыу я наклонять не мог и не хотел. И ещё тебе скажу, таких красавиц, как сулькупки, я на Севере нигде больше не видел. Она позже перекочевала, еще при мне, к своим родичам. Одной в тайге жить невозможно. А любовь у нас с ней была, словно клюква: много не съешь сразу, а вкусно, приятно и ещё хочется... Вот так и бывает иногда в нашей жизни, пойдёшь по одну клюкву, а найдёшь совсем иную.
Анатолий Иванович встал с чурбачка и открыл дверь на улицу, проветривая балок от голубого папиросного дыма. Он постоял на пороге, всматриваясь в ночное морозное небо, заполненное звёздами.
— Да, кончилась, Лёша, зима. Теперь начнёт завевать-пуржить снегом, а морозы хоть и будут ещё, конечно, но уже не такие жестокие.... А по клюкву я, — засмеялся Чекушкин, — после того давнего случая лет пять не ходил, сколько меня мужики ни уговаривали им добрые места по болотам показать.
Анатолий Иванович опять сел на свой привычный чурбачок возле печки, закурил очередную папироску и надолго замолчал, думая о чём-то своём и глядя вприщур на прогорающие угли в печи.
Алексей не полез к нему с пьяными душевными разговорами, постелил спальный мешок и завалился спать на жестковатые нары, а ночью, во сне, к нему приходила его Синильга.

* "Вкус ягоды ямальской" - 1 *

 

"Вкус ягоды ямальской" - 2

Чужое

На палубе бурового агрегата чужой фирмы стоял дизель. Ах, какая прекрасная, чистенькая машина находилась на подъёмнике! Даже издали было видно, что двигатель совсем новенький, что на его ярко красном корпусе не имелось потёков мазута и клякс бурового раствора, обычно разбрызгиваемого из худого вертлюга. Да, установка недавно сошла с заводского конвейера, и эта скважина для неё – премьера.
Бурильщик Клюев ходил мимо чужого и глотал слюнки, жаба зависти теснила и давила грудь. Неудивительно – на клюевской «уэрбэшке» дизелёк стоял такой же изношенный, как и старая, потрёпанная к весне фуфайка на его костистых, вечно зябнущих плечах.
Месяц прошёл, не меньше, как эта установка развернулась на котельной БПО товарного парка, стремилась ажурной стрелой буровой мачты к голубому апрельскому небу. Возле неё стоял компрессор, молотил третьи сутки, подавая воздух для откачки. Вода из скважины вырывалась периодически чистым зеленоватым фонтаном, сбегала ручьями к бетонке и уходила в многочисленные не зарытые глубокие канавы с трубопроводами, опоясавшими со всех сторон ЦПС , построенный на песчаной отсыпке. Чуть в стороне от буровой, словно присел в сугробы по самую крышу, вагон «Минспецмонтажстроя» на подкатной тележке, в котором жили рабочие буровой бригады.
Клюев прошёл, было мимо, но тут его громко окликнули знакомым голосом:
- Сергеич, зазнался, чёрт старый!?
Клюев медленно повернулся, щурясь встречь лучей яркого солнца; к нему шагал, переступая через сверкающие ручейки убегающей воды, помбур Колька Башкирин.
- Привет, Коля! – улыбнулся бурильщик.
- Привет, Сергеич! Чё в гости не заходишь? – Коля протянул руку.
- Тороплюсь, меня начальник заждался, – ответил Клюев, пожимая сильную шершавую ладонь.
- Не помрёт, поди! Заходи, чайком побалуемся, есть, что и покрепше…
- Извини, но сейчас недосуг, нам на днях отбывать в таёжную каторгу, дали задание шефы отбурить на Тром-Аганском водозаборе такую же дырку, – Сергеич кивнул на булькотную скважину.
- Пошла работа?
- Ну, пока не пошла…. Готовимся к ней.
- Чё хоть платят?
- Пока – тариф, сам понимаешь. Но начальник обещал пятнадцать процентов от сметы на зарплату пустить, – скромно сказал Клюев.
- Ого! – воскликнул Коля и добавил завистливо. – Нам Вася Бойкий больше восьми не нарезает…
- Знаю, потому я от него и слинял, надоел он мне своим скупердяйством.
- Что ни говори, а «Холмогорское» управление насчёт денег богатое, совсем не то, что наша управа…
- Это верно.
- А мастер у вас как, не гоняет понапрасну?
- Молодой ещё, зелёный, как новых три рубля, если что, так быстро и правильно жить научим…
- Я его знаю? Как его фамилиё?
- Вряд ли ты его знаешь… Грачёв Алексей, слыхал о таком?
- Нет, не знаю…. Слушай, Сергеич, там, у тебя в бригаде, местечка лишнего не найдётся для толкового помбура?
- Всё укомплектовали людьми, в «тайге» места не хватает…
- О-о! Вам даже «тайгу» под жилуху дали?!
- А ты как думал? Дали. И обеспечение, – дай Бог, вам такое же иметь! Сейчас иду запчасти токарям заказывать…
- Да, не плохо пристроились, совсем не плохо… А нам любую железяку в Вартовске надо заказывать…
- То-то и оно…. Скоро на другое место сниматься будете? – поинтересовался Клюев между делом.
- Завтра думаем опустить в скважину насос, и – баста! Начнём демонтироваться. Сегодня что у нас?
- Среда.
- Значит, выходные отдыхаем в Ноябрьске.
- Ладно, пока, Коля. Ждёт меня мастер…
- Пока, Сергеич. Заходи вечерком, чаю попьём, старое помянём.
- Зайду как-нибудь…
Сергеич топал галошами старых валенок между талыми сугробами по узенькой тропиночке к дыре в заборе базы, проделанной в сетке «рабица» чьей-то заботливой рукой. По этой тропиночке и сквозь забор от остановки автобуса быстрее всего можно было добраться до цеха, где ему сегодня была назначена встреча.
В конторе прокатно-ремонтного цеха Клюева должен был ждать его мастер – Лёша Грачёв. Что-то не получалось с заказанными железками у молодого начальника, не могли токаря разобраться с представленными чертежами. Сергеич шёл, а в голове его блуждали мысли об одном: где б раздобыть такой же новенький дизель?
Тром-Аганский водозабор Холмогорского нефтегазодобывающего управления находился у чёрта на куличках, в Сургутском районе близ села Русскинские, что расположено не в Ямальском округе, а в Ханты-Мансийском. Воду там забирали из одноимённой реки и качали по трубам за тридевять земель, чтобы затем загнать её в нефтяные пласты с целью поддержания пластового давления.
Ну, то, что до водозабора было более двухсот километров, так это пустяки, вся загвоздка заключалась в том, что дорога к водозабору могла оказаться неустойчивой. Стоял конец апреля, синоптики на этот год обещали бурное таяние снегов, а отсыпку на автотрассе Ноябрьск-Сургут местные латыши и когалымские литовцы делали зимой. Значит, её обязательно где-нибудь должно было размыть! В этом Сергеич ничуть не сомневался. Из этого логически следовало, что бригада должна была жить по принципу черепахи – всё своё ношу с собой.
В огромном и тёплом светлом цехе стоял шум от десятка работающих фрезерных и токарных станков, под потолком бегали взад-вперёд две кран-балки с тельферами, в углу возле входа натужно гудел пост дуговой сварки, поэтому высокие ворота «балкана» были настежь распахнуты для дополнительной вентиляции. Сергеич прошёл мимо всей этой механической мощи, цепким взглядом проверяя, что новенького появилось здесь за время его отсутствия. А что, вдруг, да пригодится какая-нибудь штуковина на его бригадирскую бедность?
Контора находилась на втором этаже в конце здания, там он и нашёл своего мастера, Лёшу. Он сидел у стола начальника прокатного цеха Бориса Куцко, рядом с ним, почти уткнувшись очками в чертежи, расселся пожилой токарь Филиппыч
- Здравствуйте, – Сергеич разулыбался, здороваясь с каждым за руку.
- Привет, привет! Чего так долго? – Куцко кивнул на чертежи. – Мы тут головы ломаем, как выйти из создавшегося положения, а ты где-то шастаешь…. Вот скажу Тарабрину, он тебе махом хвост прищемит!
- Борис, мышкуем день и ночь, не спим, не курим…. А чертежи эти,… да чёрт с ними! Я помбурам дал команду, они завтра привезут образцы нужных резьб с буровой. Филиппыч, ты сможешь по образцам новые резьбы нарезать?
- Конечно, смогу! Давно бы так…. Что толку от этих бумажек? – токарь небрежно ткнул пальцем в аккуратно вычерченные карандашом линии на жёлтой миллиметровке. – Мне по шаблонам сподручнее…
Лёша Грачёв возмутился:
- Ничего себе, бумажки! Я три ночи не спал, все ГОСТы по справочникам поднял, рисовал, словно одержимый, а ты говоришь – бумажки!
- Мне по шаблонам сподручней точить, – упрямо повторил Филиппыч, поправил очки и повернулся к начальнику. – Раз такое дело, то я тогда пойду? Дел много, Алексей Макунин нас опять забросал заказами для бригад подземного ремонта.
- Конечно, иди. Но завтра, как эти орлы подгонят тебе шаблоны, сразу же переключайся на их заказ.
- Слушаюсь, начальник! – вскинулся Филиппыч, только что честь не отдал, и вышел из кабинета.
- Ну, Лёша, что делать будем?
- Ничего, автобус остаётся ждать на Ноябрьск, уже конец смены, пора бы и отдыхать….
- Тоже дело…. Сергеич, ты, что такой грустный?
- Сейчас мимо бригады «Востокбурвода» проходил, они там водянку для котельной закончили…
- Знаю, я уже подписал им приёмные бумаги, как член комиссии.
- Дизель у них новый…
- Ну и что? Не тяни, Сергеич, – поморщился, как от зубной боли Куцко, – говори прямо, что тебе надо?
- А у нас дизель старый, вот чего! Выедем к Борисочеву на Тром-Аган, начнём ему бурить, не дай Бог, если дизель наш посреди сургутской тайги гавкнет!
- А чего ты рогом упираешься? Сломается, так и чёрт с ним! И, вообще, не дури мне голову, по всем автотранспортным вопросам обращайся к Гайсину… Ваша установка у него на балансе, пусть у него и голова болит за ремонт.
- Это главный?
- Да-да, главный инженер транспортного управления.
- Ходил я к нему, – заныл Клюев, – он мне новый компрессор дал, и всё! Об остальном и слушать не захотел!
- Сергеич, иди ты к чёрту! – ласково сказал Борис, глядя, как Клюев, недовольно бурча, убирается из кабинета, и улыбнулся Лёшке. – Ну и помбуры у тебя!
Грачёв пожал плечами, сказал отрешённо:
- Помбур, как помбур, да нет, бурильщик он, на правах бригадира…
- Во-во, ты обратил внимание, что и каким тоном он говорит?
- Нет, а чё он сказал такого?
- Моя бригада, дал команду, говорил с главным… Дорогой, ты мой! Если он так перед посторонними выпендривается, то жди, скоро сядет тебе на шею! Он мужик битый, а ты спишь на ходу, сопли жуёшь.… Не он, а ты должен команду дать, ты с вышестоящими должен разговаривать… Ты меня понял?
Лёшка густо покраснел:
- Это очень важно?
- А как же, друг мой юный! – воскликнул Борис. – С этого и начинается руководитель! В бригаде должно быть веским твоё слово, мастерское, а не его. Он должен командовать на устье скважины, там его рабочее место. А в остальных случаях…. Ладно, до завтра.
- До свидания, – промямлил Грачёв и вышел из конторки, ему было о чём подумать.

На следующий день Сергеич появился возле цеха задолго до начала утренней смены. Он зашёл к знакомому сторожу на воротах, не спеша покурил с ним в кандейке, поговорил о том, о сём, и отправился осматривать территорию базы. Клюев долго лазал по металлическим стеллажам открытого склада, на которых были разложены бухты кабелей и стальных канатов, нашёл моток пеньковой, просмолённой верёвки, чему несказанно обрадовался. Ещё бы, в хозяйстве всё пригодится! А особенно при работе «у чёрта на куличках». Конечно, Саша Борисочев без устали расхваливал свой водозабор, говорил, что там всё есть. Но Клюев справедливо считал, что в глухомани можно найти всё что угодно, но той малости, из-за которой иногда встаёт вся работа, может в нужную минуту и не оказаться под рукой…
Он уже слез со стеллажей, отряхнулся от мокрого снега и собрался идти в контору, как за арочниками складов в гулкой тишине прозрачного весеннего утра неожиданно затарахтел пускач дизеля. Пускач прогрелся, прокрутил маховик, чихнул и заглох, а на смену ему ровно заработал дизель.
«Хороша машина! А наш с первого тычка хрен заведёшь…. Хм, «бурвода» что-то слишком рано проснулась, – подумал Сергеич, – наверное, хотят пораньше в Ноябрьск слинять, ведь там водка у спиртовозов по двенадцать, на трояк дешевле, чем на промысле».
В Ноябрьске властвовал сухой закон, давая возможность массе жучков создавать теневой капитал в «двенадцатом орсе» на счёт балдеющих от полярок нефтяников.
Сергеич решил со стороны полюбоваться за демонтажом буровой. Он обошёл склады, пролез сквозь знакомую дыру в заборе и присел на связку ржавых водопроводных труб, край которой успел вытаять из-под снега.
Он сидел, курил, наблюдая, как двое сонных помбуров-конкурентов, словно весенние мухи ползают вокруг агрегата. Компрессор уже не работал, иссякнувшие ручейки воды схватились по краям ломким ледком. Сергеичу стало ясно, что насос в скважину бригада опустила ещё раньше, скорее всего, прошлым же вечером.
Колька Башкирин завёл двигатель автомашины и было видно через боковые стёкла, как он, нахохлившись, сидит в холодной голубой кабине и курит «беломор». Незнакомый Клюеву бурильщик деловито встал возле рычагов гидрораспределителя, что-то крикнул помбурам, и они, повинуясь команде, отошли в сторону от агрегата. Башкирин вылез из кабины, громко хлопнул за собой дверцей и подошёл к помощникам бурильщика, стоящим за переполненным шламовым амбаром. Бурильщик добавил оборотов дизелю, и стало слышно, как тонко запел маслонасос гидросистемы. Сверкающие на солнце поршни начали втягиваться в цилиндры подъёма и спуска мачты. А она недовольно скрипнула своими стальными холодными суставами и потихоньку начала наклоняться к земле, повинуясь мощи механики.
Самым критическим и ответственным моментом в таких случаях считается наклон в 450. Сергеич знал, шкурой своей чувствовал, как неровно дышит сейчас бурильщик, ведь он сам десятки, сотни раз проделывал эту операцию за свою долгую рабочую жизнь, и всегда волновался при этом. Всё его внимание было приковано в эти мгновения к кронблочной раме мачты.
Внезапно шум маслонасоса изменился, Клюев заметил краем глаза, как бурильщик начал суетливо вращать барашки распределителя, но техника почему-то отказывалась повиноваться человеку! Мачта буровой поползла быстрее и быстрее, а затем с размахом и металлическим лязганьем рухнула на опорные стойки.… Наступила секундная тишина, а затем раздалось громкое, надтреснутое кряканье железа, это лопнула сварная конструкция мачты, затем не выдержали динамики удара опоры, и вторая секция мачты с грохотом проломила крышу голубенькой кабины автомобиля!
Сергеич подскочил, словно ошпаренный, резво зашевелил коленками, спеша по тропинке к буровой.
Из вагончика в одной фуфайке на голое тело выскочил мастер бригады, Сашка Кобылин. Мастер, игнорируя ступеньки, спрыгнул на снег прямо с крылечка и побежал к скважине. Но что толку? Всё было кончено: вторая секция мачты и кабина восстановлению не подлежала. Главное, что кабина автомашины приняла всю силу удара на себя, и дизель на палубе буровой продолжал по-прежнему ровно бормотать, пуская в воздух синеватый дымок выхлопа.
Клюев оказался возле буровой, когда Сашка Кобылин успел врезать по зубам бурильщику, и без того очумевшему от случившегося:
- Ты, гад! Ты, ты…. – захлёбывался бешеным криком Сашка.
Башкирин подскочил к нему сзади и, обхватив его своими длинными руками за плечи, потащил разъярённого начальника в сторону, приговаривая:
- Александр Македонский герой, но зачем буриле челюсть ломать?
Клюев, не обращая внимания на разборки и дикую ругань буровиков, обошёл вокруг агрегата, осмотрел гидроцилиндры, потрогал рычаг тормоза лебёдки. К нему, судорожно кривя лицо, подошёл Сашка, спросил глухо:
- Видел?
- Видел.
- Как думаешь, почему рухнуло железо?
- И думать нечего, твой орёл не прокачал цилиндры маслом перед спуском, вот и всё…. Видишь? – Сергеич показал пальцем на чистую зелень краски. – Потёков масла нет, значит, он просто забыл приоткрыть краники, а там воздух скопился… Долго ведь стояли?
- Месяц, – мотнул непричёсанной головой Кобылин, – день в день!
- Воздух надо было спускать перед демонтажом…
- Я ему шкуру с зубов спущу! – взъярился Кобылин. – Пара месяцев всего, как эту технику получили, меня Бойков за это – высушит!
- Чему быть, того не миновать, – философски заметил Клюев и, прищурившись по-ленински, добавил. – Ты лучше найди пол-литра, я тебе кран подгоню прямо сейчас, пока наши плетевозы не пошли за трубой по кустам.
- Зачем мне кран? – не понял Кобылин.
- Ты собираешься ещё месяц здесь стоять?
- Нет. За вагончиком сегодня машину пришлют, переезжать нам надо на городской водозабор, там уже другая буровая смонтирована.
- Видишь, а ведь мачту надо снять, кабину тоже. Дай команду Кольке, пусть машину глушит, да начинает демонтировать то, что пойдёт под пресс. А я с ребятами-стропалями как-нибудь договорюсь…
- Спасибо, Сергеич, с меня причитается! – поблагодарил его Сашка.
- Да чё там! – отмахнулся Сергеич. – Свои ведь люди, сочтёмся…

Вечером бригады «водомутов» уже не было на территории товарного парка, одна лишь буровая установка сиротливо стояла на опустевшей площадке. Её изогнутая, лопнувшая мачта лежала на брусчатых подкладках в стороне. Кабину же снять не смогли, нужна была газорезка, а потому машину решили оттащить в город на жёсткой сцепке. Но дизель! Дизель гордо стоял на железной палубе агрегата.
Клюев и Грачёв не спеша шли мимо площадки конкурентов, направляясь к остановке рейсового автобуса.
- Сергеич, – сказал Лёша через плечо. – Меня завтра здесь не будет… Ты справишься с делами?
- Какой разговор! Конечно же…. А ты куда собрался?
- У меня намечен визит к начальнику милиции…
- А-а, по прописке?
- Да, завтра пятница, приёмный день. Замаяли меня с этим пропуском…
- Ладно, не переживай, всё образуется….
- Я и не переживаю, пусть твой Кобылкин переживает, – засмеялся Грачёв, кивая на аварийную буровую.
- Кобылин, – поправил его Клюев. – Беги, Лёша, автобус твой показался.
- Пока.
- Пока.

Наверное, в каждом молодом городе Тюменской области есть улица Республики, потому что, в отличие от других городов Союза, в Тюмени главная улица носила это имя, а не Ленина. Новое здание милиции в Ноябрьске тоже располагалось на углу перекрёстка улиц Республики и Мира.
Утром Грачёв с утра пораньше бодро отправился в милицию. Кабинет начальника находился на первом этаже, вправо от вестибюля. Налево за огромными стёклами, вытянутыми вверх до потолка, располагалась дежурка, где возле мигающего цветными лампочками пульта сидели скучающие ноябрьские милиционеры. У них Лёша выяснил, что начальник появится не скоро, его зачем-то срочно вызвали в горком партии, и когда он появится у себя в кабинете, никто сказать заранее не мог. Грачёв немного поразмыслил и решил ждать до победы. Напротив кабинета стояло несколько стульев для посетителей, на них-то он прочно и уселся в ожидании своей участи.
Неприятности у него начались полгода назад в Тюмени, когда он потерял пропуск в Ноябрьск. Билет перед утерей он купить успел, а вот листочек пропуска исчез неизвестно куда. До Ноябрьска он доехал без приключений, проводник надорвал билет, не спрашивая документа. Милицейского шмона после Когалыма не было, и Лёша благополучно проскользнул в закрытый для посторонних город.
На работу его взяли тоже без всяких разговоров, а Тарабрин, начальник БПО, даже помог оформить письмо в милицию с просьбой помочь молодому специалисту, нечаянно утерявшему такой важный документ. Всё ничего, но прописку ему нигде не оформляли, пока не придёт подтверждение о выдаче пропуска по прежнему месту жительства. Подтверждение почему-то никак не могло дойти из Томска, хотя Лёша послал уже с пяток заверенных телеграмм и писем….
Грачёв вышел покурить на свежий воздух, затем вернулся обратно, снова сел на стул и начал медленно кемарить в духоте коридора. Очнулся он от прикосновения к плечу. Лёша вскинул голову, скосил глаза вверх и в сторону, перед ним стояли двое: молодой милицейский сержант и мужик в цивильном костюме, который строго спросил:
- Гражданин, что вы здесь делаете?
- Дремлю… – почему-то ответил Грачёв.
- Не понял…
- Начальника милиции жду, у него сегодня приёмный день, – пояснил Лёша.
- Слушай, шефа не будет ещё часа полтора, это точно, – сказал мужик в цивильном. – Я следователь угро, Назаров, сделай милость, выручи меня…
- Что мне необходимо сделать?
- Побыть понятым на опознании.
- Так я в очереди первый, за мной люди могут подойти…
- Ничего, эта процедура много времени не займёт, а, если начальник раньше появится, то сержант тебя мимо любой очереди проведёт. Проведёшь, Федя?
- Проведу, – кивнул сержант Федя.
- Вот и ладушки! – обрадовался мужик. – Тогда идём ко мне…
- Идём, – Лёша встал и пошёл вслед за следователем.
Они поднялись на третий этаж, зашли в какой-то кабинет. В комнате стояло четыре стола с обычными конторскими стульями, при входе у стены в ряд тоже стояло несколько стульев. За одним из столов сидел ещё один мужчина в обычном свитере.
- Ты проходи, повесь курточку свою на вешалку, – посоветовал ему сыщик. – У меня в кабинете сплошной Ташкент с тех пор, как капель с крыши застучала…
- Зато зимой пингвинов разводить можно, – заметил следователь в свитере, быстро чёркая авторучкой в бумагах.
- Это точно! – засмеялся Назаров и сделал приглашающий жест рукой. – Располагайся за любым столом. Сейчас народ начнёт подходить…
Лёша с интересом осмотрелся, отметил спартанскую простоту мебели, оценил шатающуюся неустойчивость стула под собой. Назаров меж тем вышел из кабинета.
- Куда это он?
- Поторопить народ, что-то они задерживаются….
В кабинет вошла женщина, за ней появились трое парней. Женщина подошла к Алексею, спросила тихо:
- Можно, я рядом с вами присяду?
- Конечно, конечно… – засуетился Лёша.
- Вы кто? – спросил следователь.
- Меня попросили быть понятой….
- Ясно, – он встал, подошёл к ним и положил пачку листов на стол, – это, товарищи понятые, протоколы, вам необходимо будет подписывать здесь и здесь. Понятно?
- Понятно, – не сговариваясь, хором ответили понятые.
- Вот и хорошо, сейчас начнём процедуру.
Парни сидели у стены, чем-то неуловимо похожие друг на друга, только верхняя одежда у всех была разная; один в длиннополом пальто, второй в кожаной куртке на меху, третий же – в голубой просторной «аляске».
«Высоким ростом и худощавостью, вот чем они похожи! – наконец-то догадался Грачёв. – А кто же из них виновник торжества»?
Но понять, кто из них что-то начудил, он так самостоятельно и не смог… Люди, как люди. Он с виду сам такой же.
В кабинет быстро вошёл Назаров, оставив дверь приоткрытой. В проёме мелькнула чья-то фигура в милицейской форме. Следователь сел за стол и круто повернулся к понятым:
- Готовы?
- Да.
- Тогда начнём… Сержант, попроси свидетеля!
Первой вошла женщина лет тридцати в лёгкой и пушистой беличьей шубке до колен, растерянно затеребила сумочку в руках.
- Вы не волнуйтесь, гражданка…
- Петрова…
- Не волнуйтесь, вот здесь распишитесь о том, что предупреждены за дачу ложных показаний…. Хорошо, теперь смотрите: перед вами сидят трое мужчин, узнаёте ли вы кого-нибудь из них?
- Н-нет…
- Вы не спешите, посмотрите внимательнее, можете попросить встать любого из них, пройтись по кабинету взад-вперёд…
- Нет, – неожиданно заплакала женщина. – Я никого не узнаю…. Темно было в переулке, шёл дождь со снегом…
- Хорошо, хорошо, вы не плачьте, ничего страшного нет, распишитесь… Сержант! Следующего свидетеля.
Так в кабинет поочерёдно зашло шесть женщин, никто не мог опознать преступника, но вот появилась седьмая…
Прямо с порога она кинулась к парню, одетому в кожаную куртку:
- Что, гадина, попался всё-таки! Он это, он, товарищ следователь! У-у, сволочь, рожа твоя поганая!
Сержант с трудом оттащил её от подозреваемого. После оформления протокола, дождавшись, когда она выйдет, Назаров заметил
- Вот страсти-то, какие…. Что, Серёжа, не в кайф нашим женщинам при белом свете прямо в глаза смотреть?
- Не трогал я никого, не знаю я этих баб! – воскликнул парень, приподнимаясь со стула.
- Сидеть! – рявкнул на него Назаров. – Сержант, свидетеля!
- Он что, насиловал их? – тихо спросила у Грачёва женщина, сидевшая рядом.
- Не знаю, – пожал плечами Лёша, – мне никто ничего толком не объяснил…
Но Назаров расслышал их шёпот, глянул на дверь, за которой только что скрылся очередная свидетельница:
- Если бы насиловал… Он женщин ловил в темноте в посёлке газовиков и возле нефтеразведки, потом заставлял раздеваться и бил кастетом по груди, раз этак по десять-пятнадцать, мания у Серёжи такая…. Он от женской боли в судорогах тащится…
На Серёжу твёрдо указали четверо пострадавших. Когда все разошлись, Назаров попрощался с понятыми за руку, поблагодарил:
- Спасибо, выручили вы меня…
- А как вы его взяли? – не выдержал, спросил Лёша.
- Взяли? Взяли просто, гонялись долго… Он на работу пришёл в аэропорт устраиваться, его кадровичка и узнала. Нам тут же позвонила. Пока он свою автобиографию писал, наряд подъехал, остальное – дело техники. Такие, брат, дела…
После посещения здания у перекрёстка Республик-стрит и Мира-авеню Лёша не поехал на промысел, он радостно поспешил в паспортный стол: начальник милиции наконец-то дал добро на прописку без пропуска…

В понедельник утром Грачёв торопливо шёл на базу мимо брошенного буровиками агрегата. В голубом прозрачном небе по прежнему ярко светило солнце, но душу это не грело: с севера задул холодный ветер, все весенние ручейки и лужи позамерзали за ночь и тонкий острый лёд громко и стеклянно хрустел под ногой.
«Ого! Молодцы конкуренты! Дизель вывезли в первую очередь, лишь мачта с кабиной валяются до сбора металлолома»… – подумал Алексей, проходя мимо законченной скважины.
Возле пожарного щита в цехе проката Лёша увидел своего бригадира, который жадно курил, сплёвывая сквозь жёлтые зубы в бочку с водой.
- Привет, Алексей!
- Здорово, Сергеич! Как дела?
- Как сажа бела…. Филиппыч начал нам железяки резать, как и обещал.
- Здорово! Ведь смена только-только началась.
- Я привёз переводники, как и обещал, пару часов назад, а сейчас нахожусь в роли наблюдателя. Слушай, Лёша, мне знакомые ребята сказали, что в конторе талоны на спецпитание и молоко выдают…
- Ну и что с того?
- Так ты съезди в контору, получи на всю бригаду.
- Завтра получу.
- Завтра – не сегодня! Надо брать, пока дают! Ты их в буфете сможешь в деньгу перевести? У тебя там вроде бы знакомая есть…
- Есть…
- Сделай дело, Лёша. Я узнал, сейчас машина в Ноябрьск пойдёт за прокатом, я уже и с водителем договорился, он тебя подбросит куда надо.
- Она, буфетчица эта, десять процентов комиссионных берёт.
- Ну и ладно! Зато живые деньги, а не талоны с печатью, что пожелаем, то и купим в любом магазине или в «двенадцатом орсе». Съезди, получи…
- Хорошо, уломал ты меня. Как там ребята?
- Всё тип-топ. С утра инструментальной тележкой занимаются. Я их по самое горло работой завалил…
Благодаря расторопности Сергеича, Грачёв спустя пару часов вновь находился в Ноябрьске. В профкоме он получил талоны, в отделе труда и «зряплаты» взял бланки табелей, в кабинете охраны труда с подачи Шамбера из рук Елизаветы Николаевны получил плакаты и пачку пластиковых аншлагов с надписью типа: «Не влезай, убьёт!». К полудню он закончил все свои дела и с чистой совестью собрался идти обедать, как в коридоре на выходе из конторы повстречался с главным кадровиком управления – Тамарой Андриановной.
- Грачёв! Ты где от меня скрываешься?
- С утра на промысле был, а с десяти часов по конторе бегаю…
- Это я за тобой бегаю, все телефоны оборвала! А ну, иди следом за мной!
Тамара Андриановна была старше Лёшки лет на десять, а то и больше, но это ничуть не мешало ему её тайно обожать – такая уж необычайно красивая и обаятельная женщина командовала отделом кадров управления!
- Заходи ко мне в кабинет…. Проходи, дорогой, садись к столу.
Тамара Андриановна села напротив, внимательно посмотрела Лёше в глаза:
- Рассказывай, что ты натворил-начудил за последнее время?
Грачёв недоумённо пожал плечами:
- Вроде ничего такого не было: в вытрезвитель не попадал, ни с кем не ругался, на заборах матерные слова не писал…. А что, собственно, случилось?
- Я это, Лёшенька, у тебя хотела выяснить…. Почему и за какие шалости твою шуструю личность в милицию срочно вызывают?
- А-а, это пустяки, – облегчённо засмеялся Грачёв. – По поводу утерянного пропуска, не иначе…
- Да нет, дорогой ты мой! Тебя не в паспортный стол вызывают…
- Да, вспомнил! Я в пятницу понятым был у следователя Назарова. Может быть, им надо что-нибудь в протоколах отметить или изменить по ходу дела?
- Опять не угадал, Алексей Анатольевич! Вот, получи повесточку, – Тамара Андриановна протянула ему тонкий листок, – и прочти внимательно…. Прочитал?
- Прочитал…
- Куда вызывают?
- В ОБХСС…
- То-то же, ты никак с орсовцами связан? Золотишком случайно не приторговываешь? Я с твоим личным делом ознакомилась, ты на практике студентом на «золотой» шахте работал…
- Какое там золотишко! Два с половиной грамма на тонну руды! Попробуй, достань! Легче бриллиантами из алмазного фонда торговать, чем золотом с той шахты, хоть и девятисотой пробы…
- Так в чём дело?
- А я почём знаю?! Тамара Андриановна, клянусь – ни в чём не виноват!
- Хорошо, меня ты убедил…. А как ты в своей невиноватости милиционеров будешь убеждать?
- Так в чём их убеждать?! Знать бы…
- А в чём угодно… Лёша, пойми меня правильно, что бы ты ни говорил, всё будет во вред тебе…. Поэтому, ни одного лишнего слова! Ты меня понял?
- Понял…
- Всё, иди к товарищу из ОБХСС, в 15 ноль-ноль он будет тебя с нетерпением ожидать в своих апартаментах.
- До свидания, Тамара Андриановна…
- До завтра, Лёшенька. Не забудь мне квиток от повестки принести.

Лёшенька поднялся на второй этаж, прошёлся по полутёмному коридору и осторожно постучался в нужную ему дверь.
- Входи, смелее! Чего крадёшься?
В кабинете следователя ОБХСС находился ещё один посетитель, который непринуждённо сидел перед столом милиционера, по-хозяйски расположив локти до середины однотумбового канцелярского стола.
- Здравствуйте, – сказал Лёша, стягивая с головы шапку.
- Здорово, коли не шутишь! – сказал весело следователь. – Что у тебя?
- Повестка… – вздохнул Лёша в ответ.
- Давай сюда, – он взял протянутый листок, мельком глянул и повернулся к посетителю. – Что ж, Вася, на ловца и зверь бежит! А ты, гражданин Грачёв, садись на этот стул и признавайся во всём!
- В чём признаваться-то? – спросил Алексей, сминая шапку и присаживаясь на скрипучую мебель.
- А то ты не знаешь? – с сарказмом спросил следователь.
- Не знаю, – пожал плечами Грачёв и постарался сделать недоумённое лицо.
- Не знаешь?… Всё ты знаешь, гражданин Грачёв!
Посетитель Вася повернулся к Алексею и с явным удовольствием стал рассматривать сквозь толстые линзы очков молодого мастера. Лёша отметил его начинающую лысеть круглую голову, добродушное на первый взгляд лицо. Посетитель Вася сидел, как и Лёша, не раздеваясь, только расстегнул на всю молнию кожаную утеплённую куртку пилота.
«Лётчик, что ли?» – подумал Грачёв и перевёл взгляд на следователя.
- Ну, что, Василий Николаевич, дадим гражданину почитать твоё заявление или начнём допрос по установленному законом порядку?
«Значит, это не лётчик, – резонно отметил Алексей, он явственно почувствовал, как сильно забилось сердце в груди. – Спокойно, спокойно…. Что нам Тамара Андриановна говорила на сей счёт? Ничего лишнего… Что им надо от меня, гадам этим?»
- Если он вернёт то, что скоммуниздил, то я на твоих глазах, Пал Петрович, эту заяву порву! Молодой парень, зачем его в тюрьму садить, должностной карьер ломать? – Василий Николаевич повернулся к Лёше. – Давно институт кончил?
- В … в прошлом году, – сглотнул тягучую слюну Лёша.
- Вот, ты ещё молодым специалистом по кадрам числишься, а воровать чужое уже научился! Комсомолец, небось?
- Так что я своровал-то? Объясните толком! – не выдержал двойного давления Грачёв.
- А ты не кипятись, паренёк, не кипятись! Забыл где находишься?! – прикрикнул на него следователь. – В этом кабинете не таких, как ты, орлов обламывали!
- Извините, – пробормотал Лёша.
- Так-то лучше…. На, читай на себя маляву, – следователь протянул ему лист заявления.
Лёша пробежался глазами по чернильным каракулям текста, ничего не понял с первого раза, вторично читал медленнее, стараясь врубиться в смысл каждого слова.
«Довожу до Вашего сведения, что в пятницу «__» апреля 1984 года в период с 10 утра до 12 дня, мастером капитального ремонта НГДУ «Холмогорнефть» Грачёвым Алексеем (отчество мне неизвестно), с территории котельной БПО товарного парка вышеупомянутого управления, был похищен приводной дизель бурового агрегата УРБ-3АМ марки Д-75Р. Местонахождение дизеля мне сейчас не известно. Прошу принять меры по факту хищения государственной собственности. Подпись: начальник Хантыйского участка – Бойков Василий Николаевич».
«Что-то здесь не то, в этом заявлении, – билось в мозгу у Грачёва, он отчётливо понимал: пустые отговорки в этом кабинете не помогут, здесь нужно говорить коротко и конкретно. – Этот мужик, по всему выходит, и есть тот самый Бойков, начальник водомутов… Что?! Что же тут не так в этом проклятом заявлении?… Есть!»
Алексей в третий раз уткнулся в текст.
- Хватит бумагу мусолить, тут тебе не читальный зал Ленинской библиотеки! – сказал следователь и повернулся к Бойкову. – Смотри, Вася, как твой опус народу нравится читать…
- Не вернёт дизель добром, так он этот текст ещё много раз изучать будет, наизусть вызубрит, ворочаясь на жёстких нарах…
- Враньё тут всё, что написано, – спокойно сказал Алексей, возвращая заявление.
- Все так говорят попервоначалу, потом – круто меняют свои показания…. Ты, что, парень, всерьёз хочешь, чтобы я начал протокол оформлять? Тебе же хуже будет!
- Враньё! – упорствовал на своём Алексей.
- Докажи! – не выдержал наглости молодого парня Бойков.
- Хорошо, – согласился Грачёв и прямо посмотрел ему в светлые глаза, – вы пишете, что я увёл дизель в пятницу, причём указываете конкретное время – с 10 до 12 дня…. Так?
- Так. Потому что мои ребята были с утра на котельной, дизель стоял на месте. Повезли оборудование. К обеду они вернулись с городского водозабора, дизеля на прежнем месте уже не было…
- На товарном парке много разных предприятий: сейсморазведка стоит, дорожники, посёлок латышей рядом…
- Не смеши, дорогой! Чтобы латыши, да чужое взяли?! – воскликнул Бойков.
- Действительно, – поддержал его Пал Петрович, – я не помню такого случая с их стороны Они хоть и известные хамы в смысле национализма, но рук в дерьме понапрасну не марают…
- Потому не марают, что снабжение у них – на высоте! Не то, что у нас, руссише ферфлюхте швайне! – посетовал Бойков. – Да и кто из посторонних будет красть чужое, да на чужой территории, а тебе, дружок, – в саму жилу!
«Ого, он ещё по-немецки шпрехает! – изумился про себя Грачёв. – Интересный дядька…»
- Так что, колись, гражданин Грачёв! – сказал следователь.
- А ещё лучше, если привезёшь мне дизель прямо на нашу базу, – добавил Бойков и засмеялся. – Чтобы мне, это самое, с техникой по перевозке не забавляться!
«Опять – двадцать пять! Что ж, попробуем последний вариант…», – решился Грачёв.
- Товарищ следователь, у меня есть железное алиби! – воскликнул Алексей.
- Алиби? – опешил тот на мгновение. – Железное, говоришь? Слов где-то нахватался всяких умных… Хорошо, валяй своё железное алиби…
- В пятницу, в указанное в этом заявлении время, – Лёша кивнул на стол, – я находился этажом выше, понятым в кабинете у следователя угро Назарова…
В кабинете повисла тишина. Потом Пал Петрович шумно вздохнул, спрятал заявление в сейф, запер его и, вставая из-за стола, сказал:
- Проверить недолго.… Кури, если желаешь, – он подвинул переполненную пепельницу в сторону Бойкова и быстро вышел.
Бойков молча курил «тушку», пуская дым тугими колечками к потолку. За открытой форточкой бегали по подоконнику, яростно чирикали взъерошенные городские воробьи.
- Только город построили, Лёша, а эти жиды тут как тут, – Бойков кивнул на сереньких птичек. – Так, ты говоришь, что ты здесь ни причём?
- Следствие разберётся, – буркнул Лёша, его корябнуло слово «жиды», так как он вторую неделю ухаживал за симпатичной евреечкой из посёлка, что располагался за старым кладбищем на Олимпийской горке.
- Темнишь, Лёша? Мои ребята ошибиться никак не могли, они утром в пятницу отчётливо видели, как ты из автобуса выходил…
- Ошиблись твои ребята…. Отчётливо ошиблись. Они меня хорошо знают?
- Не очень…
- То-то, даже отчества моего не знают твои орлы, а ты настаиваешь – вор!
- Я пока ничего не говорю, – пошёл на попятную Бойков.
Дверь в кабинет открылась, вошёл Пал Петрович, за ним – Назаров.
- Этот юноша был? – кивнул на Грачёва Пал Петрович.
- Этот…. Ты ведь у меня понятым был?
- Я. Простите, а вы этого Серёжу раскрутили?
- Признался, гнида, скоро его этапируем до суда…. У тебя всё ко мне? – повернулся Назаров к Пал Петровичу.
- Да.
Назаров вышел из кабинета. Следователь сел за стол, что-то написал на повестке, оторвал корешок и протянул Грачёву со словами:
- Свободен, как сто китайцев!
- Можно идти? – не поверил Грачёв.
- Иди, иди…
- А мне что делать?! – воскликнул Бойков, у него от праведного негодования даже лысина покраснела.
- И ты иди, только подальше, чем этот юноша! – неожиданно рявкнул на него Пал Петрович. – Ходишь тут, мозги людям компостируешь! Мне что, заниматься больше нечем, как твои ср… дизеля по всей ямальской тундре искать?!
Лёша натянул на голову шапку и торопливо вышел за дверь, из-за которой доносилась ругань, как он понял, старых приятелей.
На выходе из здания его догнал Вася Бойков, осторожно тронул за рукав:
- Грачёв, а ведь я это дело так не оставлю…
- Не оставляй.
- Так ты запомни!
- Василий Николаевич! – Лёша остановился, повернулся к нему лицом и раздельно, почти по слогам прошипел. – Ты лучше со своих помбуров спроси, кому и за сколько «р» они твой дизель типа Д-75Р загнали…. А до меня – не докапывайся! Иначе от нашего управления в дальнейшем от фига ушки станешь получать, а не гарантированный подряд на артезианские скважины! Это я тебе – обещаю…

На другой день ясная погода сменилась затяжной весенней пургой. Небо затянуло тучами, снег кружило и мело не хуже, чем в яростные мартовские бураны.
Грачёв начал дела с того, что созвонился с Тамарой Андриановной, ввёл её в курс дела по милиции, затем до обеда подписывал накладные у Тарабрина, отбирал кое-какие запчасти на складах, ругался из-за трубных ключей с Макуниным, то есть, делал всё, что полагалось делать по работе. К нему несколько раз подходил Клюев, начинал что-то бормотать насчёт талонов, того-сего, но Лёша демонстративно воротил от него рожу, старательно обходил стороной бурильщика, словно не замечая его присутствия…
Лёша знал, что пропажа дизеля – дело рук Сергей Сергеича. И Клюев понимал, что Грачёв всё знает, но вот только не представлял себе, как выкрутиться из неловкого положения…
Наконец Клюев прихватил его одного в курилке токарного цеха, присел рядом на скамейку:
- Закурить не найдётся? А то у меня кончились…
Лёша молча протянул ему пачку сигарет. Бурильщик прикурил, затянулся пару раз, не выдержал:
- Алексей Анатольевич! Ну, извини!
- Чего извинять-то?!
- Времени не было предупредить тебя про дизель…. Срочно надо было найти кран, машину, потом вывезти в надёжное место.
- Где сейчас дизель?
- Далеко…
- Клюев! Если не вернёшь двигатель Бойкову, я с тобой работать дальше не буду!
- Не смогу я его вернуть, Анатольевич, – промямлил вконец стушевавшийся бурильщик.
- Это ещё почему?
- Он в это время…фьють! Как весенний гусь, на юга летит…
- Какой гусь, какие юга?! – возмутился Грачёв. – Ты чё, мужик, вконец рехнулся? Меня по ментовкам таскают, сроком грозят, а ты загадками говоришь, шуточками отделываешься!
- Дело в том, что я через Борисочева вертушку заказал, час назад помбуры дизель зацепили, и он полетел на тромаганский водозабор…
- Чтоб тебя, чёрт старый! – вскипел Грачёв и ушёл из цеха, в сердцах проклиная вороватого бригадира.
После обеда Алексея срочно вызвали на рацию для разговора с Сашей Борисочевым. Тот после приветствия сразу же сел на любимого конька:
- Лёша, когда ты начнёшь передислокацию в наши палестины?
- Как только, так сразу…
- Учти, времени осталось – неделя! Потом, боюсь, окончательно растает снег. Ледовую переправу через Тром-Аган дорожники грозятся уже завтра-послезавтра закрыть. Усёк?
- Усёк, Георгиевич, – вздохнул в трубку Грачёв, – тут вопрос по переводникам туго решается, а по остальным позициям мы готовы хоть завтра в путь…
- Вот и хорошо! – обрадовался Саша Борисочев. – Ты переезжай, а всякие шарушки-шарошки мы в любой момент вертушкой ко мне доставим!
- Проблем не будет?
- Но проблемс, слово нефтяника! Кстати, твой Клюев железный груз ко мне перебрасывал вертолётной подвеской, ты в курсе?
- В курсе…
- Так скажи своему старому чёрту, что мотор его ко мне не прибыл.
- Как так?!
- Вертолёт в снежный заряд попал, началась раскачка подвески, экипаж принял решение, и сбросил дизель…
- Куда?!
- На землю, куда ещё? Не на луну же… Они в тот момент пролетали над когалымскими болотами, глубокие там, Лёша, болота, никогда не замерзающие…

Спустя пять лет Грачёв привёз в Ноябрьск гидравлические индикаторы веса на тарировку по той простой причине, что в Губкинском пока ещё не было госповерки и стенда испытаний. Неожиданно, на территории базы производственного обслуживания он встретил Васю Бойкова. Тот его сразу же узнал:
- Привет, Грачёв!
- Привет, Николаич!
- Ты чего тут ошиваешься?
- С Барсуковского промысла «гиви-6» привёз на ремонт, – и в тон Бойкрву спросил, – а ты чего тут околачиваешься?
- Жизнь у меня такая… Какой бес тебя в «Пурнефтегаз» занёс?
- Саша Борисочев пригласил…
- А я «Востокбурвод» тоже давно бросил, ныне у Солнышкина в замах хожу…
- О-о, так ты здесь величина! Слушай, Василий Николаевич, тут такая очередь на тарировку, а у меня с понедельника комиссия РГТИ из Муравленко по бригадам капитального ремонта намечается, а таблицы просрочены…
- Понял, – прервал его Бойков, – сделаем всё в лучшем виде, не переживай! Завтра всё будет готово. Пошли лучше ко мне в кабинет, посидим, чаю попьём, а то я околел на морозе, пока по открытым складам лазал.
В кабинете у Бойкова было тепло и тихо. Расположившись в уютных креслах за столиком они пили горячий чай с бубликами и конфетами, говорили о том, о сём… Неожиданно Вася спросил:
- Слушай, скажи честно, это Клюев тогда дизель у меня увёл?
- Он, паразит!
- Я так и знал! До меня потом лишь дошло, что этот кадр помимо тебя мог всё это дело обстряпать.
- Так и было, я лишь на другой день после нашего знакомства всё в подробностях о краже узнал…
Грачёв без утайки рассказал всю дальнейшую историю дизеля.
- Не впрок пошло, значит, чужое, наворованное… – задумчиво заметил Бойков и осторожно поставил пустой стакан на край стола.
- Оно всегда так: сначала кажется, что впрок, а потом заметно становится, что боком чужие вещи выходят…

Это была их последняя встреча, через полгода Лёша, будучи на побывке в Ноябрьске, узнал от знакомых, что под самые ноябрьские праздники Вася угорел в гараже вместе с чужой женой в собственной машине…

* "Вкус ягоды ямальской" - 2 *

Наверх

 

.

.

На песчаных берегах

В одном из майамских отелей возле стойки гардероба нас с женой встретила стилизованная фигура какого-то невиданного нами ранее зверька с удлинённым, как у таксы, носом. Этот приветливо улыбающийся зверёк с чёрными, блестящими стеклянными пуговицами вместо глаз имел замечательный рост в добрых два метра.
- Что это за animal? – спросил я у портье и показал кривым пальцем на розового, по-моему глубокому убеждению, зайца. – Das ist die Nase?
- No. It’s a dune dog , – ответило мне это лощёное дитя американского прогресса.
Я расслышал его чёртов слэнг как «дюн даг». Дюн, понятно, в нашей бывшей Средней Азии в своё время дюн хватало как в Кара-, так и в Кызыл-Кумах. Но что означало совершенно непонятное слово «даг»? Кара-Даг? Уч-Даг? Уч Кудук – три колодца? Защити, защити нас от солнца… Одним словом, я растерялся.
Вмешалась моя жена, которая знала на три иностранных слова больше, чем я, но, тем не менее, приняла самое активное участие в разговоре. Позже я прикинул, что чувствовал умный американец перед не очень умными русскими туристами, которым он несколько минут объяснял, что эта розовая собака не только, и не просто собака, но ещё и чёрная песчаная собака, которая, как и этот розовощёкий лукавый заяц, живёт под пальмами и манграми на пляже…
В конце концов, между нами состоялся бурный триалог с применением жестов и гримас, только что звуков вроде «ав! ав!» не было. В итоге выяснилось, что наш покорный слуга имел в виду чёрных зверьков, во множестве обитающих в густых мангровых зарослях вокруг отеля и чем-то смахивающих на мелких собачек. А розовый и длинноносый заяц при входе в огромное здание означал ни что иное, как символ, товарный знак.
Всё происходящее в этот момент напомнило мне одну историю, произошедшую со мной несколько лет назад далеко-далёко от солнечных берегов Майами, но тоже на песчаных берегах. На песчаных берегах прекрасной, не очень большой, но любимой мною реки Пурпэ.

Это случилось осенью, когда нашему, самому молодому перспективному нефтегазодобывающему объединению «Пурнефтегаз» исполнилось всего два года. За две недели до этого меня вызвал к себе начальник цеха капремонта Акимыч по фамилии Левченко и спросил предельно кратко:
- Ты в курсе, что для котельной на базе цеха категорически не хватает обыкновенной воды хозпитьевого качества?
- В курсе.
- Ты меня понял?
- Понял.
- Вопросы есть?
- Нет пока. Но предложения будут.
Левченко меня терпеть не мог, но, к моему удивлению, выгонять с работы почему-то пока не собирался. А ведь по всем моим прикидкам давно было пора. Может быть, он ждал более подходящего момента, когда объективную ситуацию можно будет соединить с садистским субъективизмом? Хотя, Анатолий Акимыч слыл в нашем итээровском кругу за порядочного, достаточно приличного человека и, соответственно, начальника.
- Предложения выложишь потом, а пока иди и хорошенько подумай, что тебе надо для этого дела. Всё представишь в докладной. Мне заявку необходимо иметь в письменной форме. Всё ясно, коллега?
- Безусловно.
- Можешь идти.
Когда-то Левченко служил в краснопогонных войсках, много рассказывал о службе и нравах в краях подзаконных. Что ни говори, а военная косточка в Акимыче осталась на всю жизнь: команды он давал короткие, но дельные и вполне понятные.
Я вышел на крылечко конторы, посмотрел на чистое голубое небо и решил, что артезианскую стометровку я ему обязательно пробурю, только надо сначала подобрать грамотных людей. А таковые в нашем цеху имелись. И неудивительно: ведь самые лучшие капитальщики - это бывшие буровики. А кто ещё лучше сможет отремонтировать то, что сам и строил? Кроме всего прочего, у нас работали мои старые товарищи по тресту «Востокбурвод» Юрий Васильев и Владимир Котин. Первый находился в отпуске, а последний хоть и трудился мастером капитального ремонта, но по образованию был самым настоящим гидрогеологом.
Володя только что уехал на перевахтовку в родимый Куйбышев и должен был появиться через две недели, но эта проблема решалась просто: оставалось под разными предлогами протянуть время до его приезда.
«Вот моему «самаритянину» и карты в руки», – решил я и отправился в свой кабинет составлять список всего необходимого для бурения.
В силу всяких разных причин, в основном материально-технического происхождения, пробурить скважину глубиной до ста метров бывает подчас намного сложнее, чем обычную трёхкилометровку для добычи нефти и газа. С одной стороны, всего необходимого надо куда как меньше, но в этом и заключены трудности. Снабжению в лице Равиля Юнусова легче заказать эшелон привычных материалов, чем всего десяток тонн незнакомого железа и бентонитовой глины, потому что наш цех очень редко занимался работами по бурению. Опять же, если разделить энергетические затраты малой буровой на пробуренные метры и сравнить этот же показатель с нефтяной, то результат окажется в пользу последней. Поэтому я никогда не относился к бурению водянок абы как. Бурить, так бурить!
Составил список, принёс на суровый суд Акимычу. Он долго изучал его, потягивая привычную сигарету, вертел в руках так и этак, только что кверху ногами текст не держал. Я стоял в молчании перед его полированным под красное дерево столом и ждал окончательного вердикта.
- Так, обсадные трубы, затем глина, цемент, амбар в пятнадцать кубов, сварка, медная сетка для изготовления фильтров, гравий… – тянул начальник, поглядывая изредка на меня через верхний край служебной записки. – Хм, медная сетка… А золотой тебе не надо?
- Не надо….
- Ладно, я пошутил… Так, бурильные трубы, долота, левый замок, УБТ… Что?! А утяжелённая бурилка тебе зачем?!
- В рыхлых породах скважина даёт, а именно интервал с ними мы будем проходить, очень сильные отклонения при большом диаметре долота и малом – бурилки, – объяснил я, и это было сущей правдой.
- При ста метрах?!
- Именно при ста, – спокойно подтвердил я, честно глядя ему в глаза.
Начальник отвёл взгляд, помолчал, небрежно бросил изученную бумагу на стол и, откинувшись на спинку стула, произнёс короткую фразу, смысл которой заключался в одном: делай, что угодно и как угодно, но ко Дню нефтяника вода из новой скважины должна попасть в ёмкости котельной и умывальники общежития. Я утвердительно кивнул головой и поспешно вышел. А вдруг передумает? Указанные сроки меня вполне устраивали…

Что ж, Володя Котин приехал вовремя. Мы сразу же по его приезду осмотрели рабочую площадку, подготовленный материал и оборудование.
- Насос есть? – деловито спросил он.
- В котельной лежит, электрики прозвонили, всё в порядке.
- Утяжелённая труба имеется в наличии? –он задал этот вопрос, наученный горьким опытом «Востокбурвода».
- Нет.
- Что будем делать?
- Трубы нет, есть идея…
Мы прошли с ним мимо котельной, где вовсю работали монтажники и наши, цеховые строители. За складом химреагентов я подвёл его к огромным, посеревшим от непогоды деревянным ящикам, что валялись грудой на земле уже не менее полутора лет. В них находились однотипные переводники большого диаметра, что снабженцы завезли к нам по ошибке или спихнули как неликвиды. В то ужасно неподходящее время, когда морозы давили под сорок, но по тёплым, горячим следам я, ни смотря, ни на что, решил избавиться от этого барахла. Логика проста: Вдруг, да кому-то это нужно? Вызвонил к себе в цех начальника РИТС буровиков для розыска истинного хозяина стального добра. Мязин приехал немедленно, внимательно осмотрел десять тонн железа и авторитетно заявил, что им оно и даром не нужно, но вот геологоразведчикам…
До ближайшей буровой таркосалинских геологов напрямую всего-то километров сорок по тайге, но надёжной и отработанной связи с ними у нас не было. На том мои поиски и добрые намерения завершились.
Позже все заинтересованные лица просто-напросто забыли об этом ржавеющем железе, благо, что оно оказалось надёжно спрятано от посторонних глаз за добротно сбитыми, широкими досками отличной деловой древесины.
- Подойдёт железо? – спросил я, хотя прекрасно знал, что подойдёт, но по привычке продолжал вслух обдумывать собственные мысли. – Ты посмотри, Володя, стенка толстая, промывочный канал заужен, резьба под наш стандарт…
- Годится, – послушно согласился Котин, отрывая куском арматуры угол ящика. – А скручивать в трубу эти запчасти кто будет?
Логичный вопрос мне задал мастер! УБТ должна быть длиной около девяти метров, а каждый переводник всего сантиметров тридцать. Это ж сколько раз надо крутить железяки, а они тяжёлые, неудобные! Вся труба в сборе на восемь центнеров тянуть должна. Да и ключей подходящих нет, значит, неуклюжими цепняками крутить придётся.
- Мы тут решили с Анатолием Акимычем, что вдвоём с ним скрутим, а если не получится, то кого-нибудь ещё из конторы позовём на помощь, – я как можно доверительнее сообщил ему эту новость, а напоследок подмигнул и шепнул. – Есть там крепкие мужики…
Котин несколько секунд стоял, ошарашенный таким удивительным сообщением, потом на его круглом, усатом лице появилась широкая, чуть застенчивая улыбка:
- Анатольевич, ты всё шутишь?!
- Лучше шутить, чем переводники в трубу крутить! – отрезал я ему в ответ и кивнул в сторону общежития. – Пойдём-ка лучше ко мне, чаю попьём. Чего вкусного, кроме яиц и сала ты привёз от мамки из богатой продуктами Самары?
- Кое-что имеем…
- Вот и ладушки.
В этот же день после обеда я по разумному предложению Мязина смотался с автоцистерной, а проще говоря, с бочкой на куст и взял у буровиков глинистого раствора из-под кондуктора. Это самое милое дело, брать уже наработанный раствор при забурке скважины, это вам любой помбур подтвердит.
Во вторую смену на базу цеха пришла «уэрбэшка», самоходная буровая установка, которую я выпросил у того же Мязина. Мы её тут же и развернули. А когда подошёл цементировочный агрегат, то возле намеченного устья уже крутились два Володиных помощника, рекрутированных им из рабочих, шляющихся по базе.
Есть такая временная категория бездельников, работающая за тариф и, как правило, без премии. Это люди, необходимые производству, но наказанные за какую-нибудь провинность вроде пьянства, либо опоздавшие на вахтовый самолёт. Могло быть и такое, что в этот момент набиралась новая бригада, и эти рабочие занимались вполне нормальным делом – комплектацией поступающего оборудования.
Одним словом, работа пошла. Крутили трубы, махали кувалдами, вкалывали, не останавливаясь. Просто чудо что была за бурёшка! Ни одной аварийной ситуации, ни одного прокола! Ребята спали урывками по два-три часа в сутки. И всегда кто-нибудь из них да был у устья. Даже Акимычу понравилась работа, только он вида не подавал. Но меня разве облапошишь твёрдокаменным выражением непроницаемого лица?
А вечерами все мастера, кто был свободен от дел в это время, тоже толпились у циркулирующей тёплым и нежным раствором скважины, давая дельные советы. Все вдруг вспомнили свою первую буровую. Пусть не такую маленькую, но всё-таки буровую. А может быть и не её, а бурную, и потому милую сердцу, молодость?
В это время моя бригада уже приступила к спуску фильтровой колонны. Помбуры крутили цепными ключами толстые трубы, молча косились на мужиков, что расторопно топили перед праздником баню: баня в ближайшие сутки моим ребятам не светила. Наверняка, работяги материли за глаза меня, Левченко и эту недоделанную скважину, но делать было нечего – к завтрашнему дню мы должны были (просто обязаны!) дать воду!
К обеду, непосредственно в День нефтяника, подошёл компрессор и начал шумно дышать ресивером, закачивая воздух в скважину для пробной откачки.
Я зашёл как бы между прочим в контору и заглянул в кабинет Акимыча. У него сидели мастера, дежурившие в праздник, Юрий Кириллов и Виктор Дроков. Они о чём-то шумно спорили. При моём появлении Дроков расцвёл, как майская роза, заулыбался приветливо:
- Ну, водомут, выкладывай, когда вода будет? А то ржавчину из промысловской скважины хлебать надоело!
- Сейчас качнёт компрессор воздуха, и всё сразу станет ясно, – ответил я и положил служебку на стол перед начальником, а рядом аккуратно выложил проект приказа. Из опыта известно, что вторая бумага вещь крайне необходимая, если хочешь, чтобы твои вопросы не погрязли в бюрократической ахинее любой конторы.
- А это что за папиры в праздничный день? – недовольно спросил Акимыч.
- Служебка и проект приказа по управлению о премировании рабочих и ИТР за выполнение особо важного задания перед началом отопительного сезона.
- Какого задания и каких таких «итээр»?
- За бурение артиллерийской, то бишь артезианской скважины, товарищ начальник! А «итээр» - это ваш покорный слуга… – бодро отрапортовал я, чуть склонив голову.
- Ну и нахал!
- Кто? – удивился я.
- Дед Пихто! Тем более что я не вижу…
- Чего?
- Воды не вижу! – рявкнул Акимыч и потянулся к тумбочке.
Акимыч достал из тумбочки страшный дефицит – непочатую пачку чая со слониками, повертел в руках и издали показал мне:
- Я уже и заварку загодя приготовил. И чай пить до тех пор не буду, пока ты мне свежей воды не дашь!
- Дам, куда я от тебя денусь? – буркнул я и с интересом посмотрел в потолок.
- Что ты там бормочешь, чего глаза закатил, как Рашид Бейбутов в «Аршин малалане»? Лучше доложи, когда вода будет?
- Часа через два-три…
- Вот когда ведёрочко прямо сюда принесёшь, да я сам заварю кипяточек, тогда будем посмотреть, стоит или нет вам, бездельникам, премию давать и три дня отгулов неизвестно за какие труды…
- Анатолий Акимыч, – не выдержал Юра Кириллов такой явной несправедливости и попытался заступиться за моих мужичков. – Его бригада последние четыре дня круглыми сутками мантулят, без перерыва. Спят урывками. Дизель молчал только после заливки цемента, при ОЗЦ технички. Так они в это время фильтра вручную крутили…
- Ты, Юрий Иванович, за них не заступайся, – нетерпеливо перебил его Левченко. – Я сам вижу, что вкалывают, словно папы Карлы, но мне пустого труда не надо, я Пяткину обещал дать воду для котельной к сегодняшнему дню. День прошёл наполовину, а воды всё нет!
- Будет, Анатолий Акимович, – пообещал я ему уже от открытых настежь дверей.
Обещание своё я сдержал: через два часа на столе перед начальником стояло пять стаканов, в которых жидким сердоликом горел, переливался янтарём крепко заваренный цейлонский чай.
Акимыч – мужик битый, на тюменских северах давно обитает. Он прекрасно знал, что вода, взятая из верхних водоносов, зачастую бывает с примесью закисно-окисного железа, которая начинает реагировать с кислородом на свету и тут же спешит превратиться в обычную ржавчину. И ещё эта вода может иметь привкус сероводорода от гниющего повсюду торфяника. Если таковые примеси имеются в пласте, то хорошо заваренного чая никогда не получишь – он должен потемнеть от присутствия железа. А аромата тем более можно не ожидать, всё перебьёт вонючий ашдваэс.
Вода же из нашей скважины моему начальнику явно понравилась.
- Ну, раз обещал, то подпишу твои прошения, – засмеялся Акимыч, придвигая поближе к себе мои бумажки, и кивнул на стаканы с горячим чаем, – вода получилась неплохая…. Сколько лет гарантии качества?
- Три года, два, в крайнем случае. Потом заилится пласт, надо будет промывать, продувать фильтра и призабойную зону от привнесённой со стороны пакости.
- Через два года этой базы здесь уже не будет.… И котельной не будет, и скважины твоей…. Всё перенесём на Барсуки в соответствие с планами партии и правительства.… Но на всякий случай возьми пробу на анализ для санэпиднадзора.
- Взять-то я возьму, да только этот анализ в Сургуте делают…
- Да? – удивился Акимыч. – Надо же! Слишком накладно в такую глушь везти, в такую даль… Тогда – отставить!.. Где отдыхать собрался в праздничные дни?
- Котина приглашают провести свободное время на подбазе Северной экспедиции. Меня тоже пригласили. Друг у него там, Сашка Бондарь. Обещал охоту, рыбалку…
- Это Хант который? – спросил Дроков.
- Он самый.
- Значитца, рыбачить будете, а мы за вас дежурить?
- Будем, и будете, Виктор Фёдорыч…
- Рыбачьте, только водки много не пейте, тёплая сейчас водка, неприятная оттого.… Хоть и сентябрь начался, – осторожно посоветовал Кириллов, косясь на Акимыча и, понизив голос, добавил. – Перед употреблением не забудь пузыри в родничок опустить.
Мне оставалось только ухмыльнуться в ответ и нагло попросить у добродушного в этот момент начальника машину.
- Бери цемагрегат, с помощью которого бурил, – великодушно разрешил Левченко, но фразу закончил в повелительном наклонении. – Ты сегодня на коне, можно и разрешить некоторые вольности, но к завтрашнему утру машину непременно верни в цех!
- А вы мне через пару дней опять её пришлёте?
- Обязательно! Кто-то должен будет насос в скважину опускать после откачки.… Или ты мне это за премированных помбуров сделать предложишь?
Конечно же, я такого предложения своему шефу делать не собирался…
А спустя каких-то четыре часа после этого разговора наш агрегат пробился через барханы и дюны песчаных раздувов, широкая полоса которых тянулась через сосново-кедровую тайгу вдоль высокого правого берега Пурпе. Сразу же за чистыми песками, прямо на берегу этой замечательной речки находилась подбаза геологов, где нам была обещана добрая рыбалка, отдых на природе, а в заключение – жаркая банька с берёзовыми веничками.
Ещё в пути Котин предложил перекусить бутербродами из хлеба с баклажанной икрой, что несколько лет сверх срока гарантии терпеливо ждала своей участи в жестяной толстой банке. Эта икра меня, по всей видимости, и подвела: ещё в машине меня начало мутить. Я пересел к окну, старательно вдыхал пыльный, горячий воздух, тем только и держался. В кабине нас вместе с водителем находилось пять человек, тесновато ехали, но с ветерком и, по понятным причинам, довольно весело. Мне было не очень-то комфортно, но я закрыл глаза и сжался в углу кабины. Терпел как мог.
На подбазе нас встретил отчаянный лай агрессивной своры лохматых собак и широко улыбающийся Санька Хант. Он провёл нас в балок, размерами смахивающий на коттедж, где познакомил со своей женой Надей. Затем показал своё дитя, которое по причине малолетства мирно посапывало в кроватке. Напоили усталого агрегатчика холодной водой, и тот немедленно уехал на Барсуки. Затем Саня повёл всю толпу к реке.
У крутого берега Пурпе качались на воде две небольшие плоскодонные лодки с подвесными моторами типа «ветерок». В лодках валялись брезентовые тенты, сети и ватные фуфайки с двумя закопчёнными вёдрами. Что-то ещё подозрительно булькало и звякало в потёртом рюкзаке у Ханта.
К нашей компании подвалило несколько местных, подбазовских мужиков, поздоровались с нами довольно вежливо, начали советовать, косясь на объёмистый рюкзак, где лучше всего можно хорошо провести время.
В Северной экспедиции народ всегда отличался явной вотяцкой широкоскулостью. Мужики все как один мускулистые, коренастые, спокойные и трудолюбивые, как слоны. От этого народа на меня повеяло необычайным спокойствием и умиротворённостью: такие люди подохнуть позволят, но с похоронами дело доведут до конца. Зароют, будьте покойны! Но с предложениями об угощении я не лез, мудро рассудив, что Бондарь в любом случае лучше меня знает местные обычаи…
Хант сбегал ещё раз домой и приволок пару двустволок с одним патронташем, доверительно сообщив нам, что осенний сезон на водоплавающих открыт, о чём передал ему из Тарко-Сале знакомый охотовед по имени Юрка Новиков, и открыт прямо с сегодняшнего дня.
А спустя каких-то полчаса мы оказались вдали от подбазы в устье правого притока Пурпе. Место было выбрано не случайно: на воде рядком плавали скрученные из бересты поплавки.
Увидев мой вопрошающий взгляд, Санька пояснил:
- Я вас, нефтяных чертей, ещё к обеду у себя ждал. Вишь, поплавки на сетках дёргаются? Значит, вскоре и уха поспеет. Здесь рыбка сла-адкая…
Когда я почувствовал своими ногами твердь, то мне вновь стало плохо, я сказал об этом своим мужикам, посетовав, что не могу принять участие в готовке ухи. Они предложили мне побродить по берегам притока и постараться хорошенько проветриться. Я взял спиннинг с серебристой щучьей блесной, ружьё с тремя потемневшими латунными патронами, заряженными, по словам Ханта, мелкой дробью самодельного разлива и обкатки.
Никого я не поймал на вёрткую блёсенку, никого не застрелил из дробовика двенадцатого калибра, но зато нашёл два десятка изумительных белых грибов.
Уже слегка темнело. Вдобавок ко всему небо затянуло тучами, гулял вечерний свежий ветерок. Меня совсем развезло и невыносимо знобило. Я расстелил брезентовый тент и, прежде чем лечь, попросил ребят мою персону не трогать вообще, ни сейчас, ни потом. Володя Котин заботливо укрыл меня всеми фуфайками и куртками «метео», отобранными у мужиков, после чего обо мне окончательно забыли. Содержимое рюкзаков здорово помогало в этом помбурятам. С тем я и уснул.
Проснулся весь в липком поту где-то глубокой ночью. Возле костра никого не было. На углях, покосившись, стояло ведро с недоеденной ухой, чая же я вообще не нашёл. На широкой занозистой доске, подобранной ребятами в кустах, утвердились початые бутылки и разбросанные кружки, рядом валялись куски хлеба, грязные ложки и очищенные впрок луковицы.
Я подобрал с травы пустую кружку, с содроганием понюхал: пить мне хотелось невыносимо. Со стороны реки доносились громкие голоса, плеск воды и стуканье вёсел о борта. Я направился на голоса. После света от костра меня окутала полная темень, в небе – ни звезды, ни луны. Направо за песчаной косой, ребята вытрясали сетки, налево же Котин и Хант ругались между собой, сидя во второй лодке. Они находились неподалёку, судя по голосам, всего метрах в двадцати.
- Вот ты говоришь, что стреляшь лучше, чем я, – доносился хриплый от ругани голос Ханта, – а так ли это, друг мой ляпший?
- И говорил, и буду говорить! Вспомни-ка, Саша, прошлую зиму… Кто больше белок настрелял? Я или ты?
- Ты.
- А лося по первой пороше у ручья кто взял?
- Ты.
- Чё тогда споришь?
- Я не спорю, это дело случая. После твоего отъезда на вахту мне, знашь, как удача в руки пошла?
- Нет, не знашь…
- А я знаю! – не обращая внимания на Вовкино ёрничанье, выкрикнул Хант. – У мужиков с подбазы лучше спроси, они тебе точно скажут. Я за день по двадцать белок с одного круга брал!
- Подумаешь, двадцать белок.... Пусть хоть сорок! Вот если б ты по десять соболей Надьке приносил, пусть не в день, а хотя бы за год…
- Нет в этих местах хорошего соболя искать, а так бы приносил.
- Стрелок из тебя…
- Хочешь сказать, что ты лучше?
- Лучше!
- Добро, коль так, – зловеще произнёс Хант, – ты мужик умный, шибко грамотный.… Вот ты тот берег вишь?
- Вишь.
- Тогда скажи, что на берегу рядом с наклоненной кедрой деется?
Я остановился и тоже попытался увидеть хотя бы контур наклоненного кедра, но, сколько не напрягал своё несчастное зрение, не смог увидеть даже лодки на косе, в которой сидели двое пьяных охотников, а не то что противоположный, обрывистый берег. Я не видел даже блеска воды, а ведь в этом месте Пурпе была шириной не менее пятидесяти метров. Друзья меж тем продолжали свой спор:
- Заяц на берег выскочил, в нашу сторону смотрит, ушами прядёт…
- А теперь что он делат? – не унимался Хант.
- Сидит, – уверенно ответил Котин, – выскочил и сидит. А что ему ещё прикажешь делать?
- Это ты сидишь, а он – писат! Кто первый стрелят?
- Я.
- Нет, давай я, а коль не попаду, то тогда – ты!
- Кто у кого в гостях? – задал резонный вопрос Володя.
- Ты, – послушно ответил Хант.
- Кто стрелять будет первым?
- Ты.… Только не промажь, а то он уже кончил, и уходить собрался.
В лодке раздалось какое-то бряканье и отчётливое щёлканье взводимых курков. Разрывая темноту и тишину таёжной ночи, неожиданно громыхнул одиночный выстрел. Я услышал громкий всплеск.
- Мазила! Сволочь ты, а не охотник! Где наша дичь? – послышался отчаянный, возмущённый крик Ханта.
- Сам ты мазила, сам сволочь! Я его срезал, он в воду упал.… Вишь, вишь, его течением вниз понесло.… Всё, братан, – заржал Котин, – его в Обскую губу потащило…
- Хорош сидеть, халява таёжная! Вставляй весло в уключину! Успем догнать!
- Мотор заводи, придурок!
- Пока шнур найдёшь, да мотор этот чёртов заведёшь, нашего зайку где-нибудь в прижиме на заломах течением наверняка притопит, толкай, толкай быстрее от берега! Да брось ты это проклятое ружьё, чё на меня дулы наставляшь? У тебя в левом стволе ещё один патрон заряженным остался….
- Не боись! Солдат ребёнка не обидит…
В лодке грохотало, скрипело, стучало, как о днище, так и о деревянные борта, обшитые кусками квадратного дюраля. Вдобавок ко всему, над водой неслись крики неутомимых охотников:
- Давай быстрей, угребай, угребай, уходит же…
- Сам гребай, коль такой умный!
Я неожиданно для себя захлебнулся болезненным смехом, потом с трудом нагнулся и набрал в кружку прохладной воды из реки, с наслаждением выпил и побрёл обратно в своё уютное, тёплое гнёздышко, расположенное под роскошным кустом плодовитой густой рябины.
Утро встретило несмелым, как мне показалось, каким-то маленьким солнышком, только что выползшим из-за рассеивающихся туч. Выпавшая к утру роса крупными каплями блестела на траве, костерок еле дышал остатками искр и дыма из-под жирного слоя жёлто-серого пепла. Вокруг него валялись на траве в живописных позах уставшие тела моих рыбаков и охотников, отчаявшихся бороться с таким количеством взятой «на грудь» выпивки.
Котин и Хант лежали в обнимку: то ли кувыркались, борясь, и уснули, то ли не разжимали своих крепких объятий от прилива нежных братских чувств. Было похоже, что удачная ночная охота помирила их надолго.
Удивительно, но во мне не осталось ни капли вчерашней болезни. Я чувствовал себя необычайно бодро. Свежесть осеннего утра растекалась, растворялась в каждой клеточке моего тела.
И ещё я почувствовал самый настоящий приступ голода. В костре на догорающих угольках стояло ведёрко, накрытое крышкой. Сняв её, обнаружил в ведре, наполненном чуть выше середины, слегка тёплый бульон и торчащую из него заячью ножку. От варева исходил одуряющий запах свежеприготовленной дичи. Во втором ведре, убранном в сторонку на примятую траву, нашел остывший к этому времени чай. Я поставил второе ведро на кострище, подбросил дров, а пока занимался огонь, налил себе полную кружку водки, залпом выпил и потянул ножку из бульона. Но моя попытка не увенчалась успехом…
«Пригорела ко дну, что ли»? – недовольно подумал я, морщась от обжигающей жидкости во рту и горле, а затем потащил ножку посильнее, придерживая второй рукой край посудины. С громким чмоканьем сваренная дичь выскочила из ведра. Это была не ножка, а половина тушки, разрубленная вдоль. Я оторвал кусок мяса от ножки, хрумкнул неожиданно зубами по вожделенному и сочному…
Представляю, какое выражение имело в этот момент моё лицо! Всё мясо было буквально пропитано хорошо проваренным и просоленным песком… Заяц оказался песчаным!
Всё ясно: в полной темноте мои подвыпившие ребятки разделали косого, а потом промыли свежанинку, набрали воды на косе, зачерпнув вместе с водой кучу песка. Остальное представить было несложно: варили, солили, перчили…
Да, но где же вторая половина зайца? Меня не оставляла мысль о том, что не помешало бы мне, болезному, откушать свежей дичинки вместо надоевшей свиной тушёнки из дружественного Китая. Если помбурята не сварили вторую половину, то ведь не всё тогда было ещё потеряно. Но обсосанные, обсыпанные хрустящим песочком косточки в одной из мисок поведали мне о том, что мои поиски тщетны…

Я посмотрел ещё раз на гостиничного, розового зайца – чёрного «дюн дага», песчаного барбоса, представил его вывалянным в песке, вдоль тушки разделанного и хорошо, с песочком, проваренного. Представил, как хрустел бы этот заяц на крепких зубах моих парней…
Улыбнулся я в тот миг собственным мыслям и одновременно вежливому американскому портье с застывшей дежурной улыбкой на холёном лице, наклонился чуть-чуть в сторону и тихо сказал на ухо жене:
- Идём, дорогая, в номера. Мне почему-то стало необычайно грустно…

Мне и в самом деле стало грустно. В эту минуту мне так сильно захотелось на песчаный берег Пурпе, к своим милым, далёким помбурятам и к своей - увы! - так быстро прошедшей молодости.

* "Вкус ягоды ямальской" - 2 *

 

Н Ё Й

Епдя – жара лета. Ненянг'иры – месяц комара

В начале месяца, как и надеялся Афанасий, он и его товарищи добрались до острова Белый. Но пролив между материком и островной вотчиной ненецкого божества Сэру Ирику оказался заторошен паковыми льдами, грязными от морской волны, разбавленной весенним паводком великих сибирских рек. Океанские шторма из Нярзамского моря и течение из Мангазейского , нагнали с севера и юга наломанных, торосистых полей, которыми и оказался плотно забитым проход.
Льды не блестели и не искрились под круглосуточными лучами летнего полярного солнца, как это обычно бывает зимой в морозную, солнечную погоду. Напротив, лёд, сковавший пролив, быстро тончал под солнцем, а от тёплых речных вод, впадающих в море, он набух талой водой, потемнел и отяжелел. Через некоторое время он должен растаять и освободить путь на восток. Но ждать чистой воды – некогда, торосы же непреодолимым препятствием вставали на пути мореходов.
- Не пройдём этим путём, – вздохнул старший кормщик Василий Севрюк, стоявший рядом со своим начальником, стрелецким воеводой Афанасием Тучковым.
Тучков продолжал с пристальной надеждой всматриваться в края ледовой преграды, надеясь высмотреть чистую воду.
- Да-а, – протянул он в ответ, не поворачивая головы к собеседнику, и добавил. – Ямал не Канин, а это море – не Московское… Оно холоднее в это время года, как ни крути. На этот раз не удалось поймать удачу за хвост. Два года подряд спокойно проходили проливом, это тоже редкость. Что ж, не всё коту маслёнка…
Василий смахнул с ресниц крупную слезу, выступившую от усталости и напряжения глаз, искоса взглянул на воеводу, что скажет? Пора бы и поворачивать, но ведь не послушал сразу, надеялся Бог знает, на что. Вот упрямец!
Тучков молчал, видимо, он вспоминал прошлые, бесполезные попытки ушкуйников обойти Белый севернее, просторами Нярзамского моря. Если в проливе ледяная каша, то и в открытом море, вполне возможно, что паковые льды теснятся во весь горизонт. Наконец опустил голову и повернулся к кормщику:
- А жаль. Через неделю могли бы сбросить ненужный груз прямо на месте, а теперь придётся таскать на собственных спинах… Попробовать обойти остров севером, что ли?
- Можно попробовать, да стоит ли? – вроде согласился и, одновременно, возразил своим вопросом Василий.
- Нет, не пройдём, много раз пытались новгородцы и наши поморы обойти в это время года остров, но свободной воды так и не было. Об этом меня загодя предупреждали люди, хорошо знающие эти воды. В прошлое лето я решил попробовать, не получилось ничего, – согласился с ним Афанасий, он опёрся обеими руками о тщательно оструганный сосновый борт струга и чуть подался вперёд, вглядываясь в ледовую преграду. – Плотно лёд стоит, значит, здесь мелей очень много. Ничего не остаётся, как поворачивать вспять, пока не сели наши корабли. Что ж, Василий, так выходит, что пойдём мы с тобою волоком. Не в первый раз на себе кочи по ямальским болотам переть…
- Наломаем костей за четыре версты, натрём спины и выи.… Будем ждать Джеймса здесь, у пролива, или сразу рекой войдём в озёра?
- Рекой. Вода стоять должна ещё высоко, такое будет до середины августа. Так было раньше. Проверим, что там сейчас делается, встретим Тимошку Глазова с Фёдором Устюговым, начнём понемногу готовиться к работе, без особой спешки и натружения. Не на одно лето труда, не хочу у мужиков охотку отбивать… А Джеймса Коллинза нам здесь ждать – недосуг: на шаре зверья морского куда больше.
- А как по приходу Джеймса проход откроется между островом в губу? Тогда он нас запросто минует…
Афанасий ничего на это не ответил Василию. Могло быть и такое, одного путного шторма хватит, чтобы за пару дней очистился пролив ото льда. Купец не пойдет вслед за ними, чтобы тащить суда волоком, он торопится на торг в Мангазею, какое ему дело до ушлых на авантюры москвитян? Как будто подслушав его мысли, Василий продолжил:
- Воды сейчас много, мели скрыты. Нынче у него хорошие кормщики, один Ерошка Бузина чего стоит, да и Елисей Караев не раз ходил на Грумант, жил там несколько зимовок, бил китов и поставлял ворвань для Печенгского монастыря. Хвала Николаю Угоднику, бури всегда проходили мимо него. Хорошие деньги имел с охотничьих и рыбных промыслов, разбогател быстро. Позже начал ходить и в Мангазею с иноземными торговыми кораблями, а почему не ходить, если выгодно? За два года имеет то, что обычный помор за все десять!
Афанасий молчал. Прав Василий, кругом прав. Артель неплохая подобралась у иноземцев. Кочи тоже хороши, срублены и просмолёны монахами для новоземельского промысла. Учёл опыт прошлых походов англичанин! В Печорском море три года назад разбило бурей его торговый дракар, наполненный пушной рухлядью и выбросило на берег. Мало чего осталось от груза. С тех пор Джеймс предпочтение отдавал поморским кораблям. На наших кочах можно и рискнуть, попытаться пройти северным путём из Нярзамского моря в Мангазейское.
С другой стороны, англичанину выгодно и душевно приятно напрямую иметь дело с Афанасием: хороший барыш можно урвать за доставку попутного груза, да и лишний раз утереть нос амстердамским, ливонским и ганзейским торгашам сотрудничеством с казной будет не во вред купеческому делу. Афанасий понимал, имея старые, но очень точные сведения из Посольского приказа, что главное, именно для Джеймса, не столько торговля, сколько дела московские, которые касаются первым делом Сибири, через которую ведут сухопутные дороги в Китай. Поверни на юг из Сибири и перед тобой пути в персидские страны и Индию. Простор для торговых и военных дел – необычайный.
Чтобы не происходило сейчас в Москве, англичан в первую очередь интересовала торговля, а значит, и составление карт морских и караванных путей в первую очередь… Коллинзу интересно и многое другое.… Не только пушная рухлядь, моржовая кость и воск с пенькой да салом…. Но, не пойман – не вор, да и пойман будет, ну и что? Таких людей кнутами на лобных местах нынче не бьют и ноздри раскалёнными щипцами не рвут. Не те времена, чтобы обессиленной Смутой России топить иностранных послов в московских прорубях, посчитав их за шпионов. Кому из государей хочется портить отношения с Англией, всеми признанной владычицей морей? Из европейских, без особых последствий, только Иван Грозный мог себе позволить крепкие выражения в адрес Лондона и то, лишь приняв оскорбленный вид отвергнутого жениха. Опять же, какой он к чертям европеец в глазах любого немца? Варвар и не более… Ныне же в Москве совсем другой царь, как по характеру и родовому корню, так и по делам.
Афанасию есть корысть, чтобы Джеймс Коллинз доставил груз прямо к нему, поскольку в этом случае не надо посылать суда и людей к заранее обговоренным местам доставки. Но ничего не поделаешь, Джеймсу дороже торги в Мангазее, для него он и товар подбирал, доставлял пузатые бочки, туго запакованные в брезент тюки и кипы груза в свои огромные и просторные архангельские лабазы чуть ли не со всего света.
Шесть кораблей нынче под командой Афанасия Тучкова, один большой и пять малых кочей. Два корабля снарядил монастырь, своей постройки на судостроительном плотбище, полностью с припасами и мореходами, отрабатывающими долги чернецам за прошлые недоимки. Даже монасей дали пять человек для строительства часовни на месте предполагаемого поселения и задуманной таможни. На два судна просил денег выделить у ганзейской компания. Сколько не бился с иностранцами Афанасий, сколько не предлагал льгот в будущем, купцы стояли на своём.
Вот если бы Тучков со-товарищи шёл до Мангазеи, тогда пятую часть прибыли готовы были отдать за провод судов через ямальский волок и проклятущие кошки-бары, перекрывающие проход в Тазовскую губу, а так, неизвестно, что ещё получится у москвитян с волоком, можно застрять посредине Ямала и не успеть вернуться к концу судоходства в Архангельск. Да и власть в стране чисто русская, совершенно непонятная даже пытливому и привыкшему ко всему купеческому, пронырливому уму.
Что ж, спасибо матушке Марфе, за то, что нашла немного серебра из опустошённой казны для похода в такое трудное время. На эти, небольшие государственные деньги и снаряжались корабли в дальний путь. Два судна, опустившие борта под тяжелым железным грузом, необходимым для земляных работ, воевода закупил на казённые деньги, полученные им от прибыльной мангазейской торговли в прошлом году. Другие суда тоже нагружены, но товарами и съестными припасами, шатрами, оружием для несения службы и охоты, всем необходимым для жизни людей в отдалённых, не гостеприимных сибирских краях.
- Кормщикам держать вправо! Навались на паруса, ребятки! – громко закричал Василий Севрюк и указал рукой к югу. – До материка осталось – рукой подать! Там и отдохнём вволю, потопчем твердь земную…
Кормщики, крикнув подмогу, навалились на тяжёлые и скрипучие водила рулей, другие же поморы схватились за концы верёвок, поворачивали паруса передней, съёмной мачты. Кочи всё ещё продолжали скользить по глади воды к востоку, но, повинуясь воле старшего кормщика, один за другим медленно, но круто забирали вправо, поворачивали на юг, в сторону темнеющей вдали кромке Конца Земли .
Небо над головой сияло необычайно глубокой, божественной голубизной, лёгкий ветер чуть потрёпывал паруса, то надувал их, то скользил мимо, слегка касаясь выбеленной морем ткани. Пологие волны легко разрезались носами на совесть просмолённых, пузатых кочей. И высокий, темнеющий впереди берег полуострова Ямал медленно, но неотвратимо приближался к мореходам. Несмотря на ветер и холод от ледяных полей, лето давало знать о себе: доски плавно качающейся палубы стали горячи, размякли капли смолы в пазах сосновых набоев – обшивки бортов. Свежие доски, которыми заменили сломанные настилов, свежо запахли сосновым бором. Ещё бы, от жара из них выдавливались янтарные капли смолы.
Мореходы и стрельцы cбросили с себя пропотевшие в походе и труде кафтаны и рубахи. Грелись, загорали под солнцем, подставляя прямым, горячим лучам белые после зимы, не успевшие ещё загореть крепкие, мускулистые тела и бритые до синевы головы.
При приближении к полуострову северный ветер стал крепче, радостно погнал поморские корабли к югу. Афанасий решил не торопиться сразу к устью Мутной, а посоветовался вначале с Севрюком, вместе и порешили, коль повезёт им с погодой, можно будет заняться небольшой промысловой охотой. Возникла необходимость в пополннении запасов солонины, подчищенные за время перехода через три моря. Трюмы ломились от товара, но не зря опытные люди придумали хорошую поговорку: «Запас еды карман не тянет». Путь не близок, почти полторы тысячи верст, сказалась и недельная задержка на материке напротив пролива Югорский шар в ожидании окончания шторма, разгулявшегося по двум морям одновременно. Сидение это было недолгим, но таким скучным и, казалось, бесконечным, как для любого путника, которому дорога каждая минута.
Впустую тоже не сидели, вначале сушились и отогревались, затем делали мелкую починку парусов, плели канаты и чистили оружие в тепле старого, обустроенного жилья охотников, издавна промышлявших морского зверя. Находили занятия себе по душе, пока за толстенными стенами сараев, построенных из тяжелых, высохших за десятки лет лиственничных стволов, яростно ревело море. Но эту работу вполне можно было оставить на потом, по прибытию на место.
С первого дня выхода в дорогу по Мангазейскому ходу они выигрывали по времени в пути, следуя не вдоль океанского побережья, как двигались обычно торговые суда с преодолением сухопутного волока через Канинский полуостров, а обошли его морем. Затем, выйдя напрямую на восток от Канина носа, оставили южнее острова Колгуев и Долгий, прошли через пролив Югорский шар в Нярзамское море. Да, они не стали заходить в устье Печоры и брать товар из Пустозёрского острога. Если бы шли в Мангазею торговать, тогда имело смысл, а так заходить, без набора товара и попутчиков – только время терять.
В Карские ворота их не пустили торосистые ледяные поля, поэтому далее шли по самой их кромке, огибая Вайгач южнее. Поморы и караульные из стрельцов надсаживали глаза, высматривая в плотных, плывущих туманах оторвавшиеся льдины и поставив для маневренности на кочах передние косые паруса съёмных мачт. А что толку? Выигрыш времени был потерян из-за налетевшей некстати дикой бури.
До Канина Афанасий смотрел в пути иноземную карту "Белого моря и реки Мезени", составленной совсем недавно по поморским лоциям Лукой Вагенером., и подаренной Тучкову списком, сделанным собственноручно Джеймсом. Смотрел, сравнивал, благо, что было с чем сравнивать.
Карта была дорога, стоила больших денег, любовно вычерчена цветными красками на плотной, крепкой бумаге, свежа и потому достаточно точна, что и сказал он тогда Джеймсу, потешив самолюбие англичанина. Далее, на восток от Мезени, российские земли у англичанина обозначены не были, только наброски контуров береговой линии. Но время пути указано, даже крайний срок прибытия на Ямальский волок был проставлен в виде надписи «Uspenie. August 14.».
Прочитав эту аккуратную надпись, умело выведенную твёрдой рукой писца, Афанасий не стал поправлять не вполне точные сведения англичанина: Был ещё и крайний срок, известный рисковым людям: Семёнов день, по-латинянски – September 1. Но зачем Джеймсу всё досконально знать, что у русских и как делается?
Лоцманы из поморов никогда не высаживали иностранцев на берегу, чтобы те не бродили по суше, не занимались запретным делом – замерами, а потому не могли впоследствии делать карты.
Афанасий понимал, почему вагенеровская карта оказалась у него в руках: Коллинз надеялся на взаимность, но Тучков лишь поблагодарил англичанина, да прислал в подарок десяток отменных соболиных шкурок. Было ли у него то, что хотелось бы заполучить иноземцу за любые деньги? Было. Но негоже русскому воеводе плясать под дудочку чужестранца. Секреты московские создаются десятками лет, продудеть можно за вечер в кабаке. Продал же Джеймсу какой-то ухарь-деляга карту московского дьяка Дмитрия Даниловича Герасимова, составленная почти сто лет назад с подробным указанием поморских путей-дорог и опасностей для морехода, что собирались сведущими людьми со времён походов новгородских ушкуйников…
Многие из его отряда, а поморы тем более, ходили неоднократно этим путём, поэтому легко и без потерь прошли третье море, определяясь по картушке единственного на все кочи компаса. Звёзды в это время года не светят путнику в небе, поэтому определялись, в основном, по солнцу, овальному поморскому компасу, да с измальства присущему поморам наитию.

В устье Зелёной Афанасий в течение зимы намеревался поставить стрелецкую заставу, для чего ему была дана грамота из Тобольского приказа. Мало того, по прошлогоднему уговору обдорский воевода выставлял десять сменных стрельцов с толковым писцом для ведения приказных, столовых дел таможенной заставы.
Стрельцы из обдорского городка обещались выйти аргишем ещё по зимней дороге, ближе к весне, а потом должны были подняться по Зелёной вверх по течению и ждать корабли на озёрах. Путь от Обдорска до места намеченной встречи хотя и не близок, но не в тягость привычным людям.
Самоеды для скорости гоняли оленей по льду Мангазейского моря, выходя при путешествии на материк только на ночевку и для подкормки оленей. Берега губы в этих местах большей частью высоки и круты, но пастухи использовали для выхода лайды впадающих в губу рек, откуда легко поднимались на издревле известные им ягельники, чтобы подкормить изголодавшиеся в пути упряжки.
На льду снег более плотный, ровный, почти без застругов, там нет, как в просторной тундре, оврагов и взгорков, нет опасных провалов-ловушек в заметённых пургами зарослях кустарников. Петлять приходится лишь при встрече с торосами. Что и говорить, приятное дело мчать оленей по ровной, ледовой дороге!
Поэтому за судьбу отряда обдорских стрельцов Афанасий не переживал. Такие люди прибудут на место в точно назначенный срок, если был на то уговор…
Всю ночь и утро кочи шли вдоль западного берега Ямала. Высокие, чёрные, а то и рыжие глинистые обрывы стояли крутой стеной по левому борту корабля, на котором находился Афанасий. Старший кормщик, всю ночь находившийся за водилом руля, спал здесь же, на палубе, укрывшись овчиной от света, он не захотел дышать духотой корабельной избы. И яркое, давно поднявшееся над берегом солнце ему ничуть не мешало.
Воевода с интересом оглядывал высокие кручи, сложенные глинами и местами обрушенные волнами прибоя. В таких местах береговые стены превращались в пологие склоны, по которым стекали в море грязные ручейки от вскрытой под лучи солнца и потому стремительно тающей мерзлоты.
Иногда кочи сворачивали вглубь моря, мели довольно часто встречались на пути. Желтоватые тени меляков хорошо просматривались в море с высокого борта переднего коча. Ветер же продолжал надувать паруса хотя и не сильный, но попутный и это тоже радовало сердца мореходов.
Следуя побережью полуострова, отряд вошёл в устье небольшой речки, впадающей в море.
Здесь Севрюк, посоветовавшись с Афанасием, и решил остановиться на некоторое время для охоты: солонина была нужна для питания, охотиться в море потом, когда начнётся основная работа по копке канала и устройству волока, будет некогда. Северное жаркое лето, к сожалению, не бывает долгим.
- Как речушка эта называется? – спросил Афанасий у кормщика.
- Чумовка, господин воевода! – весело отозвался тот, скаля блестевшие на солнце белые зубы. Погода располагала к хорошему, игривому настроению. Афанасий же при его словах сразу насторожился:
- Что, болел тут кто-нибудь?
- Нет. Лет пять назад я возвращался из Мангазеи на большом коче и потому шёл проливом между Белым и Ямалом. Недалеко отсюда нас прихватила буря, еле успели спрятаться в устье этой реки. Буря была недолгой, на следующий день стала стихать, небо прояснилось и я вышел на берег, чтобы осмотреться по сторонам. А возле тех холмов, – Севрюк показал рукою вправо, – Узрел я самоедские чумы. Штук пять-шесть стояли чуть ли не на вершине сопки. И как их только ветром не снесло? Буря ночью очень сильная была. С тех пор и зову я эту речку не иначе, как Чумовкой. Я и крест приказал поставить за наше спасение святому Николе-Угоднику, теперь-то он издалека виден.… На самую кручу, как на Голгофу, тащили его мои артельщики.
- Вот оно что… А я уж было подумал о болезни.
- Чума и холера не шибко приживаются на нашей земле. Тяжело им по тундре шагать, да и суслики с тарбаганами здесь не водятся, как в степях ногайских или у жаркой Астрахани. Холодно тут для хворей, вымерзают они…
- Не холодно, Василий, – возразил Тучков, не сводя взгляда с берегов. – Просто эти болезни любят собирать обильную жатву, а здесь народу – раз, два и обчёлся… А мышей и здесь вдоволь. В Мангазее по лабазам такие шустрые пасюки шныряют, как серые волки…. Рули в затишок, кормщик!
Место подобралось удачное: речушка попалась хотя и не широкой, но достаточно глубокой. Даже при отливе суда беспрепятственно прошли между желтеющих в воде отмелей. И пришвартовались все почти одновременно вдоль обрывистого берега, заросшего густой, зелёной осокой, причём борта малых кочей при отливе оказались вровень с берегом. Лишь борта большого корабля возвышались над прибрежной травой на добрых два с лишком аршина. Петля реки, высокие берега широкой, до версты, речной долины и коса, далеко уходящая в море, образовали своеобразную небольшую бухту, в которой, по словам Василия, можно было переждать любой, неожиданно налетевший ураган.
Пока мореходы и казаки, ступив наконец-то на твёрдую землю, весело переговариваясь, дружно разбивали стан, намечали костры, и начали ставить недалеко от берега высокие татарские шатры, Афанасий крикнул четырнадцатилетнего казачка, Ивашку Дёмина, и направился вдоль берега против течения Чумовки к крутояру, возвышающемуся над окрестностями. От берега в это же время скользнула на воду лёгкая лодочка, четверо артельщиков отправились короткими сетями перегораживать речку.
Он шагал по набитой звериной тропе, повторяющей своё направление изгибам реки, оставлял по правую руку бугор с огромным поморским крестом. Вокруг непоседливых путников шумела жизнь, свистели, перекликались кулички-круглоносики, плавунчики, знакомые Афанасию по Мончегорской тундре лапландские подорожники, дутыши и турухтаны. Пролетали многочисленными стайками, издавая свист своими крыльями, кулики-воробьи.
Тропка была узкой, заросшей по сторонам тальником и густыми низкорослыми полярными берёзками, нетребовательными к почвенному плодородию. Из травы влагалищной лищицы и прямостоячей осоки поднялись тучи комара и мелкой, въедливой мошки, тут же облепившей его лицо. Он отвык за зиму от гнуса, вначале раздражённо отмахивался густым пучком сорванной травы, но потом всё же не выдержал, крякнул с досадой и накинул на голову лёгкий шерстяной башлык, пропитанный чёрным вонючим дёгтем.
Сзади пыхтел Ивашка, шлёпал подвёрнутыми у колен кожаными бахилами по торфянистой тропинке: Его довольная рожица чернела потёками того же дёгтя, блестела на солнце. Рядом с ним бежала единственная в отряде собака, поджарый и лохматый Полкан, который своими размерами вполне отвечал прозвищу .
- Господин воевода, в диких здешних местах людей много живет? – спросил парнишка, догоняя Тучкова.
- Что ты спросил? Нет, брат Ивашка, совсем мало бывает людей. Только такие, как мы, бродяги шатаются. – Афанасий внезапно остановился. – А почему это тебя заинтересовало?
- Тропа больно хорошо натоптана…
- Натоптана, – согласился Афанасий, по воинской привычке быстро, цепко и зорко осматривая окрестности, хоть и знал, что врагов поблизости нет, – Зверья здесь много живёт, парень. Ходит, кормится вдоль рек. Смотри, сколько мышей снует под ногами, траву и семена щиплют. За ними песец приходит. Зайца и тундрового жирного мыша полярная сова караулит. Заяц бежит, опять же олень на водопой ходит, волк за ними крадётся.… Заяц пасётся по ерникам, значит, волк в кустах и залегает. Куропатки боярынями московскими вперевалку бегают, их в свою очередь лиса тундровая караулит. Ты, посмотри, Ивашка, вокруг себя. Сколько птицы разной в округе! Так и торится испокон века эта тропа, не успевает зарасти, потому как жизнь ни на миг не останавливается, идёт своим порядком…
- А какие здесь зайцы?
- Как и у нас в Архангельске– беляки. Русак в здешней тундре не водится.
Юркие, полосатые, словно бурундучки, лемминги то и дело проскакивали перед путниками, ныряя в густые заросли кустарника. Жирная серая утка с выводком пересекала тропинку, продираясь со своей оравой сквозь траву к воде. Птица увидала людей, насторожилась и испуганно, предупреждающе громко закрякала, утята тут же и одновременно присели, сжавшись в жёлтые, в коричневую крапинку, комочки, отчётливо выделяясь на плотной глине прямо на пути людей.
- Ишь ты, присели и думают, что спрятались!
Утка шилохвостя выбежала из кустов на тропу перед ними, вытянула в сторону крыло, неумело прикидываясь подранком и, прихрамывая, ломанулась в кусты, не переставая при этом крякать, и тем самым привлекать к себе внимание.
- Уводи своих дитят, не очень-то они нам и нужны! – крикнул, смеясь, Афанасий и свистнул неожиданно по-разбойничьи, да так пронзительно и громко, что Ивашка присел в испуге. Утята врассыпную и косолапо кинулись в кусты. Отставший в кустах Полкан отозвался звонким лаем, пугая обитателей речной долины, и немедленно появился рядом с людьми. Морда у него вся была измазана в свежей крови вперемежку с пухом.
- Раздолье тебе тут, образина! Много птицы передавишь за лето, – сказал псу Тучков и приласкал собаку, погладив по густому загривку, щедро облепленному комарами.
- Прогнать его обратно в стан? – предложил казачок.
- Пусть с нами прогуляется по тундре, разомнёт косточки, а то насиделся в коче за эти дни, что шли морем…
- Я видел, как он норовил за борт коча сигануть каждый раз, как только уток или чаек увидит.
- То-то, давай, прибавим, брат, шагу, чтоб на одном дыхании наверх горы выскочить. Выдюжишь?
- Выдюжу!
Они быстрым шагом вышли к подножию холма и по его пологому склону, заросшему лютиками и хвощом, поднялись на плоскую, продуваемую всеми ветрами вершину, покрытую плешивым сухим ягельником. На проплешинах редкими клочками старательно проросли лишайники, как бы бросая вызов лютым зимним буранам. Ягель громко хрустел под ногой, напоминая о жаркой погоде, в дождливые дни он мягок, почти нежен на ощупь. Ивашка сунул в рот оторванную веточку седого мха, старательно прожевал и скривился:
- Как этот мох олени едят? Корова враз сдохнет!
- Так и едят, и ничего для них вкуснее нет на свете. А коровы… коровам тут делать нечего, пусть на Святой Руси живут и сенцо жуют! А мох есть можно даже человеку, только живот раздуется и больше нет толка от него. А как хотел жрать до этого, так и будет хотеться.
На западе в море ходила мелкая, мерная волна, на севере качались в воде небольшие одиночные льдины, вырвавшиеся из пролива. Белого отсюда не бывает видно даже в добрую погоду. На юге тоже гуляла волна, билась об отмели, образуя белые гребешки, а за береговой чертой близь косы летали, рыбачили жирные чайки-халеи. При промахе халеи громко орали, хлопали по воде крыльями и эти пронзительные, недовольные крики доносились до слуха путников. В воде резвилась, шумно плескалась лупоглазая нерпа, гоняясь за косяками жиреющей сайки и корюшки.
В седловине между этим и соседним холмом, на ровной сухой площадке они увидели восемь грузовых нарт с увязанными тюками поклажи. Рядом с нартами на земле были отчётливо заметны темнеющие на мху следы старых, омытых давними дождями, чумовых костров.
- А это что? – спросил казачок, указывая рукой на серые, потемневшие от времени, ненецкие нарты. – Почему людей нигде не видно?
- Здесь было стойбище пастухов, они к морю на север скаслали, а свои зимние припасы здесь оставили. Всё оставленное здесь самоеды называют зимний мюд. Что за собой ненужное тащить? Осенью станут гнать оленей на юг, заберут, а может быть, что и оставят что-нибудь другое из поклажи. То называют летний мюд. Так по всей тундре и оставляют они свои вещи. И нам трогать их нельзя ни в коем случае, обидеть можно людей. Понятно ли тебе, отрок?
- Понятно, – кивнул Ивашка. – А не украдут?
- Кто?
- Мало ли… – пожал плечами Ивашка.
- В тундре нет воров. Здесь земля честных людей.… Эх, Ивашка, если бы все люди вокруг нас жили так, как Христос завещал! А самоеды библии не читали, Нагорной проповеди не знают, а законы библейские, тем не менее, чтут.
- Они без греха?
Афанасий засмеялся:
- Нет, конечно! Средь людей всякое бывает… Просто понятия добра и зла одинаковы для всех людей, хотя образ Бога и способ жизни у нас христиан, и у них, язычников, весьма различны. Не принято у них чужое добро не то, что красть, а даже просто так трогать.
- Ха, хорошо живут!
- Как сказать, – пробормотал невнятно и неопределённо Тучков, больше себе, чем мальчишке. Что ему объяснять, что здесь живут так же, как и везде в мире: одни хорошо, другие – плохо, а третьи, вообще, не живут, а маются в ожидании, когда наступит срок и Бог приберёт к себе, в свои небесные чертоги…
В сторону от моря, по всему горизонту раскинулась зеленым простором бескрайняя, холмистая тундра. Вершина холма продувалась свежим ветром, отгоняя вниз назойливых комаров и паутов. Афанасий жадно вдыхал сладкие, тёплые и знакомые до головокружительной одури запахи тундры. И славный ветер, мирные запахи радовали сердца путешественников.
- Господин воевода! – вскрикнул настороженно мальчишка.
- Ну!
- Звенит колокольчик где-то…
Афанасий прислушался, поворачиваясь боком к налетающему ветерку.
- Звенит... Похоже в нашу сторону, только пока из-за холма не видно, но уже совсем рядом… Значит, прямо к нам гости едут. Ага, вот и оленная упряжка с севера скачет.
Из долины у подножия холма показалась четвёрка оленей, звон колокольцев стал явственнее, сквозь него прорывалось нетерпеливое покрикивание каюра.
- Спустимся вниз? – спросил Ивашка. - Дядя Афанасий, похоже, что этот самоед ни куда-нибудь, а к нам путь держит.
- Пусть сюда поднимается, олень на ветру от гнуса передохнет.
Вскоре возле них остановилась упряжка из четырех оленей, запряженных в легкие нарты. С легковой нарты нгедалёсь, оставив на шкуре, покрывающей сиденье, небольшой лук и колчан со стрелами, спрыгнул низкорослый, широкоплечий самоед в летней, тщательно выбеленной малице, перепоясанный широким ремнем тюленьей кожи, с прицепленным к поясу массивным охотничьим ножом в костяных ножнах, скрепленных в трех местах толстыми медными поясками. Самоед первым делом привязал вожака к переднему копылу нарты, воткнул в землю тюр-хорей, длинный шест для управления, а затем лёгким, свободным шагом направился к стоявшим в ожидании русским людям.
Ивашка во все глаза пялился на ненца, ямальских он еще не видел. Тундровик, на первый взгляд, показался ему похожим на лопарей, что из мурманской тундры заезжают в поморские сёла на торги. Широкоплеч, низкоросл, дядьке Афанасию лишь по плечи будет, лицом кругл, кожей смугл, безбородый, потому, как молод. Только под прямым, широким носом щётка чёрных усов и, под стать усам – чёрные и узкие зоркие глаза.
На нашего татарина Игнашку похож, – шепнул казачок и тут же добавил удивлённо, высмотрев длинные, как у попа волосы. – Только не брит, как будто он баба или чернец.… Как не жарко ему в малице?
Жарко. Но так принято у них, малицу мужчина снимает только в чуме. Да и комары шибко не дадут загорать под солнцем. Иди пока в сторонку, парень, – подтолкнул его в плечо Афанасий, – Не крутись под ногами.
- Ань торова, еруо !
- Здравствуй! Меня зовут Афанасий Тучков.
- Я – Хаулы Окатэтто.
Мужчины обменялись крепким рукопожатием, присели на сухой бугорок, лицом к приятному ветру, налетавшему со стороны русского становища. К упряжке выскочил, по самое брюхо мокрый, Полкан, рыкнул, не останавливаясь, на безрогих оленей, но те равнодушно покосились на него, и упряжные стали укладываться на мох, только передовой хабт хоркнул недовольно и остался стоять с опущенной к земле головой, косясь на большую собаку огромными, влажными глазами. Поняв, что оленям, уставшим после гонки по тундре, не до него, пёс подбежал к людям и лёг рядом возле ног, высунув длинный красный язык.
- Саво вэнгу , – кивнул самоед на Полкана.
- Саво, – согласился Афанасий, поддерживая начатый разговор.
- Откуда ты, далеко ли твой чум?
- Из Архангельска, служивые люди. Будем смотреть дорогу на Мангазею через волок по Нейтинским озёрам.
Хаулы кивнул головой:
- Трэм. Знаю Архангельск. Оттуда много людей едет на больших лодках.
- А ты, какого еркара сам будешь?
- Мой отец Окатэтто. Я бабу взял у Худи Ямал.
- Ты знаешь Тар Ямала?
- Знаю. Его вся тундра знает.

 

 

Стоянка в ожидании шамана

Афанасий хлопнул рукой по связанной стопке сухих досок разобранного судна и поднялся, обратив внимание Василия на насущные дела:
- Чего это твои мужички бочки на берег катают?
- Баба с возу, кобыле легче.… Перед охотой суда надо облегчить, под вёслами в безветрие придётся тоже идти. Да и пустые бочки не помешает водой заполнить.
- Рассохлись сильно?
- Бог миловал, добрые мастера у Соловецкого монастыря. Обруча хорошо набиты, бочки дубовые, плотно доски сидят, но не повредит делу, коль зальём водой перед засолкой.
- Ладно. Удачи тебе на охоте…
- К чёрту! – Севрюк сплюнул через левое плечо.
Два малых коча по одному отчалили от пристани и, с трудом развернувшись в теснине речных берегов, ходко пошли по течению в море. Ветерок со стороны тундры слегка наполнил поднятые паруса. С берега было отчётливо слышно, как шуршит парусина, переругиваются между собой два помора, увязывающие снасти. Загалдели, завопили недовольно проснувшиеся крачки, поднятые с песчаной косы мелкой волной от проходивших мимо судов.
Стан просыпался. Несколько мужиков с топорами и верёвками отправились к берегу, тягать брёвна для костров.
К Афанасию подошёл десяцкий, в этот день отчего-то с самого утра хмурый Корней Заварзин, спросил:
- Долго будем стоять здесь, господин воевода?
- Дождёмся местного шамана, Тар Ямала, буду с ним говорить.… Без его помощи мы не выдюжим работу на волоке. Если скажет своё слово тундре, то нам все жители помогут. Большое влияние на местных оказывает этот старик. Я много о нём слыхал в Обдорске и Мангазее, знающие люди советовали мне не начинать предприятия без его согласия и благославления. Даже в Пустозёрске знают этого старика.
- Он, что, местный архиепископ?
- Нет, но силу имеет на всё население до Обдорска. Он здесь глава крепкого и древнего самоедского рода.
- Тогда будем стоять дня три-четыре?
- Да, не меньше. Что-то опять задумал?
- Если столько дней, то хочу рыбки подкоптить, подвялить на солнцепёке. Эх, благодать-то, какая! – по лицу Заварзина едва заметно скользнула лёгкая улыбка, расправила морщины лица. – Дождя нет, вёдро, чувствую, долго ещё продлится. Опять же, ветер задувает с севера. Рыбы много, почему бы и не взять?
- Делай своё дело смело: люди пока ничем особо не заняты, дров на дым, слава Богу, хватает. На озёрах с дровишками будет худо. Прямо посреди тундры стан наш будет располагаться. Деревьев там нет, стланник лишь, берёзка-карлица. Ею коптить тоже можно, дегтя в ней поменьше, чем в лесной березе, только, сколько её надо собрать?
- Тогда я дам приказ, чтоб не сидели мужики зря?
- Давай, – согласился Афанасий.
Десяцкий кивнул и ушёл к артели рыбаков, ставить шесты для вяления. Стрельцы толпились отдельно, тоже ставили шесты, только на пеньковые верёвки, в отличие от поморов, вешали не рыбу, а свою одежду: подмокла поклажа при морском путешествии.
Помимо походной одежды, которая называлась посильным кафтаном, сшитой из сермяжной ткани чёрного цвета, таможенные стрельцы имели строгие алые кафтаны, с нашивками на груди и высокие шапки с опушкой из барсучьей или овечьей шкуры. Для встречи заморских купцов, ведения постоянной караульной службы требовалась эта одежда. Даже бердыши везли с собою стрельцы в глухие сибирские края!
У Тучкова тоже был такой кафтан, а отличался он от рядовых стрелецких только тем, что стоячий воротник заменён шалькой, да опушка по подолу, воротнику и на шапке была соболиного меха, кушак и петлицы на груди расшиты золотой нитью. На шапке речным жемчугом крупно белел вышитый византийский орёл. Воинское звание – воевода, Афанасий имел по указу государя Димитрия.
К Афанасию подошёл заспанный Хаулы, потирая ладонями опухшее лицо, всё ж таки покусанное утренними, злющими комарами.
- Здравствуй, Хаулы! Любят ненцы поспать?
- Здравствуй, воевода! Любят, любят. Только могут и долго не спать, много, хорошо работать…
- Знаю, – Афанасий перестал улыбаться, дело, прежде всего, – Поедешь с утра?
- Трэм. Ехать надо. Быстро ехать надо. Старик ждёт меня с ответом.
- Возьми у Яшки сырой рыбы покушать, с собой в дорогу сушек возьми. Я сейчас Василию накажу, он тебе выдаст из артельного котла.
- Спасибо, еруо.
- Давай, иди кушать. Есть свежая рыба, только из реки… Хорошие здесь уловы, богата ямальская земля.
Афанасий зашёл в свой шатёр, Ивашка уже убежал куда-то по своим делам. Тучков неспешно надел кафтан, перетянул себя поясом с кривой саблей в стареньких, побитых ножнах, и вышел вон. Первым делом позвал Заварзина, дал наказ принести несколько тюков с товаром, те, в которых были котлы и свечи.
- Подарок для шамана? – спросил, хмурясь Заварзин.
- Не жмись, для этого и брали товар, на оплату, корм и подарки для тундры. Не простого гостя ждать будем, под ним половина тундры живёт, а знают во всех землях, что вокруг Ямала лежат, уважают старика все самоедские и остяцкие языки… Я думал, что позову его для разговора с Нейтинских озёр, да, видать, Господь по-своему решил помочь нашему делу. А ты рожи корчишь чего при мне? Дело ли это, скрывать что-нибудь от воеводы?
Заварзин молчал, лишь отводил в сторону суровый взгляд.
- Что не так? – вновь спросил Афанасий, не дождавшись ответа от упрямца.
- Монаси наши недовольны, что с шаманом самоедским дела иметь будешь. Кое-кто из твоих стрельцов тоже ропщет.
- Чем же они недовольны? – спросил Афанасий, догадываясь заранее об ответе.
Глухая злоба на тупость людей зародилась в его душе. Ведь говорил перед походом, что в его дела он не позволит лезть кому попало!
- Шаман с дьяволом шашни водит, будет плохо всему нашему делу. Так монаси людям говорят, – устюжанин перекрестился и сплюнул в сторону.
- Говорят, говорят, – передразнил его Тучков. – А ты сам что думаешь?
- Ну, как сказать, – пожал плечами Заварзин. – Я в этих делах не очень-то хорошо разбираюсь… Может, и правы монахи. Черти, они и в тундре черти…
- Ладно, когда уедет самоед, собирай весь народ, буду из пустых ваших голов дурь вышибать! При самоеде не хочу наши разногласия показывать, это наша слабость, а не сила. Ты понимаешь хоть, что я говорю?
- А я что? Я ничего не имею против, но вот монаси, да стрельцы…
- Кто заводила, часом не иеромонах ли?
- Да, Козьма у них всему голова. Без него они, сам знаешь, ни шагу.
- Ладно, иди.
Тяжелое было время, смутное. Для пустых и алчных людей – раздолье! Для простого народа и труженика – тяжесть невыносимая. Такого не вынесли бы другие страны и народы, но Россия, битая, поротая, вечно голодная – гнутая, но не сломленная, продолжала с трудом сопротивляться нашествию всех и вся, кто хотел урвать кусок пошикарнее и пожирнее с чужого стола…
Афанасий провожал взглядом удаляющиеся в просторах тундры нарту самоеда, а сам вспоминал свое короткое, беспечное детство. Что-то помнил, многое узнал от друзей, а более всего от царя Димитрия, с которым его навсегда связала судьба.

 

 

Приезд шамана

На другой день, как ушли мужики в море на зверобойный промысел, стрельцы по приказу Тучкова за полдня соорудили смотровую вышку, срубив ее из длинномерного плавника. На вершине её сделали гнездо для караульщика, лестницу не ставили, пропустив через маточную балку пеньковую веревку, по которой поочередно взбирались стрельцы или казаки.
Дежурство установили круглосуточное, словно боялись крымского набега. Смотрели свои суда, могли подойти и иностранцы. Или же купцы архангельские из Двины и ярославские из устья Печоры, что вознамерились бы попытать счастья и обойти волок с севера, но те и другие как испарились в далеком мареве морских просторов. В сторону северного Ямала никто заплывать не решался.
На стане закипела работа. Заварзин поставил две коптильные печи. Короба сложили из бревён, трубы тоже сделали из них.
Вначале пустили десятиаршинное бревно вдоль под зубья хищной и звонкой двуручной пилы, затем топорами ловко выбрали сердцевину, сложили вдвое, связав в отдельных местах веревками. Короба и трубы обсыпали землей и дёрном. Коптилки получились как надо. А после ночи дымления угощал артель свежекопчеными жирными нельмами. Заварзин ходил гордо, ухмыляясь в усы и бороду, слушая заслуженную похвалу. Мужики ходили с мешками по берегу моря, собирали мелкий сушняк, лущили карликовый узловатый ивняк для вкусноты и запаха.
А через три дня, как и обещал Хаулы, к стану русских прибыл аргиш из пятнадцати нарт. Но оленный караван остановился вдали, только две передние упряжки «в поводу» повернули к русским шатрам. Ими управлял хозяин северной части полуострова – Тар Ямал. Его желтая малица издалека была видна среди зелени тундры.
Старику было на вид около семидесяти лет, невысокий и широкоплечий, с тяжёлыми, натруженными руками. На лице шамана, худощавом и скуластом, испещрённом множеством глубоких морщин, по-молодому сияли пронзительные голубые глаза. Афанасий подивился этому: самоеды обычно черно и кареглазы, а у Тар Ямала, как у свея или немца, такая удивительная синева зрачков. Старик обнажил в улыбке еще крепкие желтые зубы:
- Ань тарова, еруо!
- Ань тарова, Тар Ямал! Как доехал твой аргиш?
- Хорошо. Баб взял, хотят много луця посмотреть, - Тар повернулся к своим домочадцам и что-то крикнул им. Две нарты из каравана остались на месте, а остальные повернули в сторону холмов.
- Чумы хочу поставить на горе, чтобы продувало ветром, - пояснил Тар Ямал. – Так всегда делаем.
Афанасий сделал приглашающий жест рукой в сторону костров.
- Пройдем к огню, гостем будешь в нашем стане.
Сидели возле костра, пили из берестяных кружек горячий ароматный настой из трав, собранных стрельцами в долине реки и привезенный с собою сушеный зверобой и душицу. Особенно Ямалу понравились сушки, маленькие сухие баранки, нанизанные на пеньковую нить. Потом Афанасий повел старика к кораблям, показывал снасти, товар в забитых, «под завязку», трюмах. Старик внимательно осматривал устройство малых судов, видимо он был уже знаком с ними, потому что ничем не выказал своего удивления.
Попросил снять кожаный чехол с затинной пищали, потрогал ствол, запальную дыру, тщательно зачищенную пушкарями. Даже в чёрную дыру ствола заглянул. И на большом коче он задержался надолго, всё щупал руками, повсюду заглядывал и бормотал, вроде как про себя:
- Саво нгано. Нгарка нгано.
- Хаулы, что это он говорит? – поинтересовался Заварзин, который тоже не отходил от гостя.
- Говорит, что лодка большая, добрая лодка. Не видел такой раньше здесь и в Мангазее.
- А-а… Добрая, это точно. Только на такой волоком не пройти. На ней морями ходить можно хоть куда. Но не всякая река и не всякое озеро его пропустит. Боится мелей этот коч не меньше, чем огня.
Вид и качество товара привёл хозяина тундры в доброе расположение духа.
- Саво. Хорошо, бабам материя нужна, нитки, бусы, иглы, бисер. – засмеялся Тар Ямал, когда они сошли на берег. – Красное сукно надо, для молодых девок на свадьбу, зелёное, синее. В ямальской тундре нынче девок много на выданье, так все старики говорят. А это хорошо, когда девок много, то войны не будет. Ты сам знаешь… А теперь говори, что привело тебя в тундру, зачем тебе срочно потребовался старый Тар Ямал?
- Дело в том, что я хочу речку копать…
Они подошли к костру, присели на брёвна. Хаулы встал рядом.
- Зачем тебе речку копать? Мало тебе в тундре речек? Бери лодку, плыви.. Речек мало? Море плыви. – хитро усмехнулся самоед в редкие усы.
- Всё ты понимаешь, старик! Копать хочу именно между вторым озером Нёй-То и Ямбу-То. Там, где у нас проходит ушкуйский волок, открытый новгородцами. Большие корабли будут ходить в Мангазею, много купцов будет торговать с тундрой. Материю будут везти, котлы, иголки, ножи, железо всякое. Одним словом, всё, что ямальской тундре надо! Из-за губы с Гыдана ненцы и юраки пусть едут. Чего-чего, а товара всем хватит, нам же песец нужен, соболь, горностай. Клык моржовый, пусть ненцы тиутея бьют.
- Здесь соболь нету. Соболь у хаби торговать надо.
- Торгуй у хаби, я у тебя куплю. Ну, что на это скажешь?
- И ружья будут?
- Да. Будут. Для охотничьего промысла, ружьё вещь необходимая, – твёрдо сказал Афанасий. Он знал, как относится к этому Обдорский воевода. Старый вояка, бравший штурмом огрызающуюся стрелами гору меж слияния Оби и Иртыша , терявший товарищей в стычках с остяками и татарами, был нереклонен и твёрд в своём мнении: самоедам ружей и ружейного припаса не давать. Но Афанасий считал, что восстания в этих краях против русского влияния не могут быть. Подсказывал ему в этом опыт общения с местными жителями, их чистосердечность, открытость и миролюбие. Тем более, что с приходом русских почти вдвое уменьшился ясак, который до этого собирал Кучум по своим бывшим обширным владениям.
Тар Ямал молчал, вприщур смотрел в сторону холма, на котором встретились три дня назад Афанасий с Хаулы. На одном из его пологих склонов поднимались к небу пока не укрытые шкурами, голые рёбра трёх чумов.
- Как я могу помочь, что может сделать тундра для тебя?
- Нужны будут люди, нарты, чтобы возить землю, возить дрова от моря. Для корма рабочего люда нужны будут олени. В этом году нас мало, только начнём обстраиваться, обживаться. На следующий год ещё дадут людей. Рыбу ловить будем сами, а без свежего мяса на северах жить – тяжело. Буду платить товаром, либо сниму ясак с должников. Это в моей власти, – тут он немного слукавил, это не было во власти Афанасия, но у него была устная договорённость с обдорским воеводой. Афанасий помолчал несколько мгновений, обдумывая слова, и продолжил. – Потом надо мне будет ставить стрелецкую заставу в устье Зелёной. Купца хочу там с товаром посадить, чтобы не ездила ямальская тундра за всякой мелочью в Мангазею или Обдорск, далеко же это…
- Трэм! – сказал Ямал, вставая с бревна. – Приходи к ночи ко мне. Будет праздник. Бери своих людей. А потом, если боги позовут меня, я буду говорить с Сэру Ирику.
- Я не буду мешать разговору?
- Нет.
- Саво, - кивнул Афанасий и тоже встал.
- Фоня, жди Хаулы. Он из тундры идет, олешек гонит для вас немного.
- Спасибо, Тар Ямал.
На том и расстались.
К вечеру Афанасий опять крикнул Заварзина к себе в палатку и дал указание насчёт подарков для старика и его семьи. Заварзин начал что-то бурчать, но в это время с вышки раздался крик караульщика:
- Корабли на море!
Они выскочили из шатра. Вдали, на северо-западе, белели паруса двух судов.
- Чьи суда, видишь? – спросил Афанасий казака, стоявшего в корзине вышки.
- Похоже, что наши… Наши кочи, боярин!
- Ну и слава Богу, а то я переживал, вчера ветер был изрядный, всякое могло быть…
- Для наших мужичков разве ж это ветер? – хмыкнул презрительно Заварзин. – В нашей Двине и то крепче волна бывает, чем на этом море!
Встречать корабли с морской охоты собралось всё население стана, побросав по такому случаю все насущные дела. Не успели кочи пристать, как с бортов полетели канаты, а с берега сноровисто подавали бревенчатые сходни. Первым на твердь земную спустился Василий, поклонился встречающим и широко перекрестился:
- Здравствуйте, товарищи!
- Здоров будь, Василий! Как охота? – Афанасий крепко обнял своего друга.
- Слава Богу! Удачно все случилось. Сейчас мужики начнут снимать на берег зверя. А это что, Тар Ямал прибыл? – Василий кивнул в сторону чумов.
- Его посольство. Приглашает нас в гости с людьми, будет праздник и разговор с Сэру Ирику.
- Я думаю, что наше дело найдет понимание у старика, если он столь много народа с собою для этого привел. У самоедов в тундре летом дел много…
- Это его вотчина. Работников у него хватает, за стадами всегда присмотр есть. А русские корабли и стрельцы с казаками не каждый день в этих краях ходят. Какая ему разница, на том или этом холме чумы ставить? Дай Бог, только бы не напортачить в чем-нибудь. Ямал будет шаманить, так надо для дела. А мне уже пришлось у самых ретивых из монахов и стрельцов прищемить языки и хвосты!
- Что делать? Ко всем иным верам у наших людей терпимость, но к язычеству вражда полтыщи лет.
- Не скажи, в пермских лесах до сих пор у идолищ поганых рожи в свежей крови и жиру! А наша масленица? Ведь языческий праздник! Что ни блин, так солнце! И тоже в жиру. Разве это не жертвоприношение? – Афанасий устало махнул рукой. – И много ещё чего набрать можно…
- Я сам видел в Суздале, как священники службу справляли, в дугу пьяные. А одеты были беспорядочно, меж собой ругались и чуть драку не начали в храме Божьем!
- У таких священников прихожане шапок не снимают в церкви! Я тоже такое встречал.
- Афанасий Тихонович, говоришь бунтовали мужики? А кто из моих?
- Твоих не было. Может, что и держали в голове, но ума хватило не вмешиваться в свару.
- Мои люди в своей вере крепки, потому и не трогают чужую.
- Ничего, вроде успокоил их пока. Поживут рядом с самоедами, малость обвыкнут и, Бог даст, образумятся! Со мной пойдёшь в гости к Тар Ямалу?
- Пойду, если приглашаешь.
- Возьми с собой два десятка крепких мужиков, Игнашку возьми, пусть он свой лук прихватит, покажет воинское искусство.
- Пищали взять?
- Возьми одну. Самоеды любят ружейный грохот. Охотники сызмальства и искони, в крови это у них.
- Афанасий Тихонович, ведь помимо семи тюленей мы трёх моржей взяли.
- Ух ты! – Афанасий с интересом смотрел, как мужики, зацепив верёвками огромную тушу моржа, с криками и прибаутками тянули по дощатым сходням убитого зверя. – Сколько ж в нём веса?
- Не знаю, но не меньше двадцати пудов, а то и поболе. Все три – быки, коров с детенышами не трогали.
- Где ж ты их взял?
- Нашли лежбище к югу отсюда. Моржи на берегу нежились, там их и ухандокали, подкравшись поближе. А тюленей били прямо в море, нерпы то ж много забили. Могли бы и больше, но куда нам пока? И без того кочи перегружены по самые борта.
Афанасий подошёл к туше быка, вытащенной на берег, всю в глубоких жировых складках, не удержался от искушения, потрогал переливающуюся сединой тёмно-коричневую шкуру, потеребил рукою длинные, жёсткие усы над огромными клыками, торчащими из полуоткрытого рта мёртвого зверя.
- Красавец! Кстати он нам. Давай, подарим его Тар Ямалу.
- Подарим. А клыки? Клык дорого стоит…
- И клыки. Не жадничай!
- Как же мы эту дуру к ним утащим?
- Сейчас мужики разделают тушу, порубят на куски, только голову пусть не трогают. Отсекут и в сторонку. А самоеды на оленях подсобят, перевезут в свой стан. Вот и Хаулы оленей нам на корм гонит.
Хаулы остановил небольшое стадо саженях в ста от шатров, олени сразу же сбились в круг, склонили голову к траве, хоркали недовольно и устало.
Хаулы был не один, вместе с ним на вторых нартах подъехал молодой парень, одного возраста с Ивашкой.
- Ань торова!
- Ань торова!
- Хаулы посмотри на нашу добычу! – похвастал Василий, пожимая руку самоеда. Тот с явным восхищением смотрел на моржей и тюленей, вытащенных на берег.
- Я никогда не бил тиутея. – Хаулы бережно потрогал желтые бивни.
- Этот тиутей – подарок Тар Ямалу. Надо бы ещё нарты подогнать, перевезти мясо зверя. Сейчас мужики разделают его.
- Обожди! Нельзя тиутея из моря так брать. – самоед выдернул свой клинок из ножен, ловко вырезал оба глаза и бросил в воду. – Так надо. Нельзя, чтобы он видел землю, если жил в море… Скажи другим луця, пусть так всем зверям сделают.
- Сделают, – согласился Афанасий и сказал, обращаясь к Севрюку. – Это надо делать в море, тут он нам на уступку пошел. Я уже встречался с этим поверьем. Хаулы, давай грузовые нарты! Вандако хан тара!
- Хорошо, – согласно кивнул самоед, и что-то приказал своему помощнику по-ненецки. Тот молча пошел к упряжке оленей и, покрикивая на уставших животных, уехал краем долины к подъему на холм.
Возле туши моржа уже крутился Полкан, рядом с ним повизгивала маленькая, белая тундровая собачонка. Видимо, она была помесью собаки и песца.
- Вот даёт наш Полкан! – зубоскалили над кобелем казаки. – Уже и подружку себе в тундре нашел, нигде не пропадёт, разбойник!
- Оленей вам пригнал, – сказал Хаулы, осмотрев добычу зверобоев.
- Сколько голов? – поинтересовался Корней Заварзин.
- Все, себе немного возьмем на три дня. Гости будут еще у Тар Ямала.
- Хаулы, куда нам столько? – засмеялся Афанасий, – У нас никто олешек пасти не умеет, резать всех нельзя, жара стоит. Живыми в кочи не возьмешь, места самим не хватает, спим поочередно.
- Кушать будем, остальных пригоню на озёра.
- Не близок путь, - покачал головой Василий.
- Так сказал Тар Ямал. Он мой хозяин. Что делать?
- Ладно, что-нибудь сообразим…
В это время раздался крик караульного с вышки:
- В море вижу ладью!
Через некоторое время чужая лодка вошла в устье и с трудом поднялась вверх против течения до временной пристани русских судов. Ветер был слаб, парус мал и сильно изношен.
- Это наших охотников лодка, – спокойно сказал Хаулы, глядя на воинское приготовление караульного, тот заряжал пищаль, раскуривая от кресала запальный фитиль.
- Так полагается, когда незнакомое судно подходит к русской пристани, – пояснил Афанасий, но караульному дал отбой.
Из лодки, приставшей к берегу, вышло шесть человек в мокрых малицах, уставших от гребли вёслами. Поздоровались по-ненецки, прибывшие совсем не знали русского языка. Они растерянно улыбались, осматривая большие суда с высокими мачтами и забранными парусами, обжитый стан с множеством народа и жаркими кострами между высоких и больших шатров.
Поморы окружили прибывшую лодку, щупали снасти, осматривали корпус и материал. Лодка была небольшой, в длину около трёх саженей, шириной в бортах в три аршина и глубиной с аршин. Сшита же из шести досок, посаженных на деревянные шпонки и клинья.
- В море на такой ходить – беса морского тешить! – воскликнул Мишанька Севрюк, младший брат Василия. Старший дал ему подзатыльник и цыкнул:
- Не поминай черта, где ни попадя! Смелые люди, раз на таких стругах выходят в сильный ветер на море…
- Прав Мишанька-то, на приливной волне, совсем рядом с берегом ходят и нерпу бьют, – усмехнулся Корней Заварзин. – Все ж не морские они люди, оленные больше.
- Тар Ямал на такой ходит на Белый, молится Сэру Ирику, приносит там жертвы богам. Я с ним ходил, бил дикого оленя, – сказал Хаулы.
- Тар Ямал – шаман, что ему моря бояться, когда все его боги за ним без устали приглядывают? Ты лучше спроси охотников, как они узнали, что мы здесь стоим.
- Они говорят, что луця хард, – Хаулы показал на вышку, – Русский дом сначала увидели, а потом большие нгано-лодки заметили и дым от костров.
Русские переглянулись и дружно засмеялись, не удержавшись. Хаулы смеялся тоже, но, увидев, что лица гостей гневно потемнели, поспешил объяснить им причину смеха и назначение смотровой вышки. Ненцы закивали головами и тоже засмеялись, поняв свою промашку. Афанасий сказал:
- Спроси, много ли взяли они морского зверя?
- Двух тюленей и пять нерп, сегодня хорошая охота была, завтра опять в море пойдут. Зверя бить надо.
- Далеко ли их стойбище?
- Два дня пути на оленях в сторону Камня.
- Скажи им, что сегодня в чумах Тар Ямала будет праздник в честь Сэру Ирику, пусть тоже приходят к стойбищу на холме… Корней, угости гостей с дороги!

 

 

Праздник

Афанасий взял с собою на стойбище более двух десятков человек. Стрельцы и казаки несли мешки с подарками. Игнашка был, как и все, при сабле, на плече он нес пищаль, а длинный черкесский кинжал в витых, червленых ножнах повесил на поясе спереди. Через его левое плечо была переброшена берендейка на широком ремне, заполненная пороховым и свинцовым припасом, с запальными фитилями и кресалами. Ивашка имел при себе его распущенный лук, завёрнутый в мешковину. Они шли той же набитой звериной тропой вдоль реки, как и в тот день, когда повстречались с Хаулы. Позади стрельцов скользили по-над высокой травой невысокие фигуры морских охотников из самоедов.
- Смотри, Афанасий, к чумам шамана еще едут люди! – воскликнул Корней Заварзин, показывая рукой в сторону тундры. Пять оленьих упряжек приближались к холму.
- Это хорошо, тундра собирается к нам. Вести быстро разбегаются по Ямалу, - обрадовался тот. – Чем больше будут знать о нас, тем удачнее будет наше дело… Не зря самоеды говорят, что быстрее оленей новости несутся по тундре!
Возле полностью поставленных полукругом чумов горели огромные костры. Голубоватое пламя поднималось вверх, быстро и жадно пожирая сухой плавник, натасканный с побережья женщинами. Возле чумов стояли легковые мужские и женские нарты, на которых приехали гости шамана. Невдалеке по низине ходило пригнанное стадо оленей. Вокруг него, заворачивая животных к ручью, носилась упряжка. Пара собак, что звонко лаяли на всю округу, помогали пастуху. Полкана своего стрельцы загодя оставили дома, чтобы не дразнить тундровых псов.
Встречали гостей всем населением кочёвки, все вышли из чумов навстречу. Мужчины во главе с Ямалом выступали впереди, женщины и маленькие дети стояли поодаль, бабы смотрели на русских, по обычаю кочевников слегка прикрывая лица платками. Народа на стойбище собралось около тридцати человек, а то и поболе. Чисто одетые мужчины, все как один с ножами и точильными камнями на поясах, и разнаряженные женщины с малыми детьми на руках, создавали праздничное настроение.
Здоровались, знакомились. Говорили на двух разных языках, улыбались навстречу друг другу и вроде понимали чужую речь. В это время к чумам подъехали грузовые упряжки с разделанным моржом, все окружили нарты. Афанасий живо закатал рукава кафтана, взял обеими руками тяжелую голову морского быка и подал ее Тар Ямалу со словами:
Прими подарок от русских стрельцов, поморов и казаков. Этот тиутей – твой!
Старик растроганно принял тяжёлую голову зверя, поклонился Афанасию и торжественно произнес.
- Твой подарок не мне, твой подарок – Сэру Ирику, ему достанется твоя жертва. Когда буду на Белом, принесу эту голову на жертвенник богам.
Ненцы одобрительно заговорили, но, повинуясь поднятой руке Тар Ямала, призывающей к молчанию, затихли.
- Ямал, а эти подарки для тебя, твоих людей и женок, - сказал Афанасий и сделал знак рукой. Двое стрельцов мигом расстелили перед стариком кусок золоченой парчи и на нее начали высыпать из мешков подарки.
- Хаулы, Сюэку, Енна, унеси дары в шаманский чум! – приказал старик. Мужчины подхватили за края сверток и унесли в чум, а оттуда принесли свернутую шкуру какого-то зверя, развернули ее на мху. Это была шкура огромного белого медведя, с густой шерстью, пожелтевшей у лап.
- Ого! – воскликнул Василий Севрюк. Поморы часто встречались с таким зверем в Белом море, во льдах и на островах, где рыбаки прятались перед страхом шторма. Но этот медведь значительно превосходил по размерам всех, виденных им ранее.
На шкуру медведя самоеды вывалили несколько связок песцовых хвостов, сверху бросили шкурку рыжей лисы и два десятка узких шкурок горностаев.
- Это тебе и твоим воинам! – сказал старик.
- Спасибо, Ямал!
Тот довольно улыбался, радуясь гостям и произведенным впечатлением.
- Теперь будем смотреть самых ловких и удачливых мужчин, – промолвил он и сделал приглашающий жест в сторону стада, стоявшего у подножия холма.
Люди гурьбой спустились вниз на небольшую, ровную площадку. Сюда же спустили три грузовых нарты, освобожденные от поклажи. Оленей отогнали подальше от места игрища.
Первым делом самоеды начали показывать свое умение в прыжках. Зрители рассаживались прямо на мох, женщины теснились стоя, позади и чуть в стороне от мужчин.
Ненцы вообще любят прыгать, и не обязательно, чтобы за ними кто-нибудь наблюдал. Самоед по дороге в любое время года может остановить упряжку и сделать несколько прыжков. Прыжки эти делаются без всякого разгона, прямо с места. Афанасий много раз наблюдал в прошлом, как его каюры разминают таким образом затёкшие в пути ноги.
Хаулы провёл палкой по седому ягельнику, взрыхлил его мужской колотушкой хасава янгаць’ до жёлтого суглинка, с прослойками серого песка, обозначая тем самым черту. Сначала прыгали мальчишки, делая по три прыжка. Криками и смехом приветствовали взрослые неудачные попытки и падения детей. После третьего прыжка по правилам необходимо упасть на спину, раскинув в стороны руки. Затем вышли молодые. Трое парней, не снимая поясов с ножами, встали рядом друг с другом. Мужчины, споря и размахивая руками, увлечённо замеряли палочками расстояние между вмятинами, оставшимися на колючем мху от пяток прыгунов.
Победителем оказался высокий, черноволосый парень, с которым Хаулы пригнал оленей для русских. Народ заклопотал, загомонил, прихлопывая в ладоши.
- Это старший брат моей бабы, зовут этого парня Тэмзу Наречи, – сказал довольный старик.
Афанасий удивленно посмотрел на него. Сколько ж лет шамановой жёнке, если брату на вид не больше пятнадцати лет от роду? Но ничего не сказал, свято следуя известному правилу: в чужой монастырь со своим уставом не суются. Затем к черте вышли взрослые мужчины. Хаулы, раздеваясь, крикнул Игнашке:
- Еруо Игнашка, давай прыгать.
Татарин сузил свои раскосые глаза и вопросительно повернулся к Афанасию. Тот засмеялся и кивнул головой:
- Иди, коль зовут…
Тогда татарин отдал Ивашке тяжёлую пищаль с берендейкой, распустил пояс с саблей и кинжалом и, бросив его на стоявшую рядом нарту, начал расшнуровывать свой ярко-зеленый стрелецкий кафтан. Самоеды, обступив его, подбадривали криками луця, отчаявшегося спорить с самим Хаулы, который на севере Ямала считался знаменитым прыгуном. Но не дали татарину раздеться. Шаман остановил его и сказал:
- Настоящий мужчина раздевается только в чуме…
- Пусть будет так! – согласился Игнашка, стягивая шнуры. Не забыл затегнуть и пояс, но саблю и кинжал оставил.
- Тар Ямал, к нам гости! – шепнул Афанасий старику. Тот обернулся, высматривая за толпой подъезжающие четыре упряжки. С одной на ходу спрыгнул ненец и что-то громко закричал, привлекая к себе внимание людей. Все загомонили и засуетились, расступаясь перед ним.
Старик молча ждал. Мужчина в белой, легкой малице с меховой оторочкой голубой лисы и красными поясками на кисах пива' приблизился к нему, нерешительно остановился в трех шагах.
- Ань тарова, Тар Ямал! – он повернулся к русским и добавил. – Ань тарова, луця!
- Ань тарова. Этот мужчина – Нгарвумы Окатэтта. – сказал старик воеводе. Афанасий лишь кивнул молча, не сделав, по примеру старика, и шага навстречу.
Они быстро заговорили между собой по-ненецки, Афанасий ничего не понял из их разговора, тронул за плечо подошедшего ближе Хаулы:
- О чём говорят они?
- Нгарвумы Окатэтта просит разрешения ему и его брату принять участие в празднике для гостей луця.
- А что старик, против?
- Да. Нгарвумы Окатэтта две зимы назад нарушил закон предков, разорил слопцы Тар Ямала, взял песца без разрешения хозяина.
- А если это не он был?
- Он. Я сам проверял тогда слопцы. Прошел по следу прямо к стойбищу Нгарвумы, зашел в чум и всё ему сказал.
- А что он? – Афанасий впервые столкнулся с хозяйственными трениями внутри ненецких родов, связанных с вотчинным правом.
- Нгарвумы сказал, что это его брат ошибся, не те слопцы смотрел… Как можно ошибиться? – возмутился Хаулы, вспоминая прошлую обиду. – Ненец не может ошибиться в тундре!
- Да, и впрямь, – согласился Афанасий с последним доводом самоеда и быстро поинтересовался. – А о чём они сейчас говорят?
- Старик говорит, что сейчас ты у него в гостях, ты русский начальник, от самого московского царя здесь с подарками находишься. Почётный гость. Как скажешь, так и будет. Нгарвумы хорошо прыгать может, я с ним много встречался, - добавил от себя Хаулы.
Афанасий усмехнулся, неожиданно он стал судьей между самоединами. Не обидит ли он старика, разрешив принять участие обидчику? С другой стороны, он не хотел обидеть и Нгарвумы Окатэтта, который, судя по фамилии, тоже был не последним среди родовитых кочевников, оленных людей ямальской тундры.
- Не обижу Тар Ямала, если разрешу ему быть с нами? – встревоженно шепнул Хаулы на ухо Афанасий.
- Нет. Наоборот, между ними мир станет. Ругаться больше не будут, ведь они - родственники, – успокоил воеводу самоед.
Старик что-то крикнул сердито и показал на Афанасия. Нгарвумы Окатэтта подошел к Афанасию и спросил, опустив глаза к земле. Тучков нмчего не понял.
- Толмачь, Хаулы, что он говорит.
- Просит у начальника быть здесь.
Все окружающие притихли, ожидая решения луця. Афанасий долго и тяжело молчал, подчеркивая этим свою значимость, потом сказал Хаулы:
- Скажи ему, что я знаю, из-за чего спор. Скажи, что русский царь не любит разбоя и порухи закона предков на всей русской земле, – Афанасий смолк, дав время для толмача, потом продолжил. – Русские не против того, чтобы род Нгарвумы Окатэтта был гостем на празднике в честь Сэру Ирику. Я буду просить Тар Ямала, чтобы он простил тебя и пожал тебе руку в честь примирения.
Когда Хаулы перевёл последние слова, люди вокруг одобрительно зашумели. Василий улыбнулся Афанасию, мол, всё правильно сказал и кивнул в сторону старика и приезжего самоедина. Хозяин кочёвки протянул руку навстречь обидчику и сказал, обращаясь к присутствующим:
- Тар Ямал не помнит зла. Прыгать будешь?
Нгарвумы кивнул и крикнул брата, потуже стягивая пояс малицы.. Прыгали по трое, и в первую тройку по жребию попал он, Игнашка, и Хаулы. Тар Ямал сделал знак, и парни связали прыгунам кожаными шнурками ноги у лодыжек.
- Прыгать надо три раза, самый главный прыжок – третий. Дальность его – мерило ловкости, - объяснил Хаулы Игнашке правила игры. – Куда третий след пятками посадишь, Тар Ямал смотреть будет, у него палка есть для меры.
Как ни старались Хаулы и Игнашка, но вновь прибывший самоед выиграл у них, прыгнув дальше всех. Потом прыгали еще четыре тройки, и даже Тар Ямал прыгал под смех, шутки и одобрительные крики зрителей, но старику далеко было до молодых мужчин. Пока шло это состязание, парни поставили в стороне три шеста толщиной чуть более вершка . Отсчитали сто шагов и провели на земле черту. Разгоряченные прыжками мужчины начали следующее испытание: борьба на руках. Русские с интересом наблюдали за этим поединком; при этом двое борцов садятся на землю друг напротив друг друга, упираются пятки в пятки, наклоняются вперёд и, взявши за руки чуть пониже локтей, стараются перебороть, повалив соперника на себя. Хаулы пригласил поучаствовать и Игнашку, но тот благоразумно отказался. Потом шла борьба на палках. Так же, как и в прежней игре, садятся друг против друга, но держатся не за руки, а за палку.
- Корней, что стоишь, пень пнём?! – подзадорил Заварзина Василий и подтолкнул его в круг.
- Давай, давай! - закричали довольные стрельцы. – Или кафтана жалеешь? Жалеешь, так сними…
- Чего жалею? Не жалею, а не желаю… - категорически отказался тот и, оглянувшись, окликнул одного из стрельцов. – Вот есть кто помоложе, да покрепче меня…
- Годится, - согласились стрельцы, - Жрет когда, так нет равных ему, значит должен и за все общество постоять!
Краснорожий увалень Ванюша Смирнов вначале отказывался, краснея от неожиданно проявленного к нему внимания, но потом согласился и переборол всех противников, перебросав через себя, чем вызвал одобрительные крики зрителей. Затем перетягивали тынзян, сначала по одному противнику, потом пять на пять. Здесь, как не старались стрельцы, победили самоеды.
- Крепко на ногах кочевник стоит! - засмеялся Василий.
- Постоянно с оленями борется, тыщу верст за оленям в год проходит самоедин по ямальской тундре, оттого и крепки у него ноги, - ответил Афанасий.
- Затем бросали тынзян - кожаный аркан на вбитые в землю хореи-тюры. Тюр на переднем, более тонком конце имеет костяной или деревянный тюр'мал в виде дульки с дырочкой для надевания, на другом конце - острый металлический наконечник, похожий на копьё, чтобы удобнее было втыкать его в снег или землю. При удачном броске зрители одобрительно кричали, при неудаче – шумели вразнобой, выказывая недовольство зрелищем. Но тут никто из русских, даже Игнашка, не согласился попробовать и показать себя в испытании.
- Чего ж зря срамиться, тут детвора самоедская многим из нас носы утрёт! - молвил Корней Заварзин, и все русские с его доводом согласились.
- Теперь охотники будут из лука стрелять, - сказал Тар Ямал, ткнув пальцем в торчащие из земли шесты.
Хаулы взял протянутый ему двухаршинный лук и три стрелы. Вышел на рубеж. Толпа замерла, притихла в ожидании. Напряжение у всех было такое, так все затаили дыхание, что в воздухе стало слышно пение комаров и хорканье в отдаленье оленей.
Самоед поднял лук, натянул тетиву и пустил стрелу в цель, раздался свист и она вонзилась в шест. Затем пустил вторую и третью в оставшиеся два шеста. Две стрелы попали, застряв в дереве, третья же лишь цапнула дерево, отщипнула немного и упала бессильно в десяти шагах за мишенью. Затем стреляли все желающие. Нгарвумы из трех раз попал дважды. Никто не выстрелил лучше Хаулы. Тар Ямал взял из его рук оружие и подал его Афанасию:
- Кто из твоих воинов будет стрелять?
Тучков повернулся, вновь обратился к татарину:
- Игнашка, пустишь стрелы в цель? Давай, не посрами честь стрелецкую!
Тот молча взял протянутый ему клееный лук, перевитый для удобства захвата пучками жил, покачал его в руках, попробовал тетиву на натяг, прищурился, усмехнулся в тонкую ниточку усов и после этого сказал кратко:
- Можно попробовать, но только я из своего… Ивашка, дай оружие.
Казачок протянул ему сверток. Татарин развернул мешковину и нарочито бережно вытащил на свет Божий боевого товарища. Восхищенный ропот прошел по толпе: охотники и воины понимали толк в оружии.
Игнашка отдал тряпицу обратно казачку, закинул за спину колчан и, застегнув перевязь на поясе, вышел к черте. Там он надел тетиву на один конец, присел, упирая вооруженный край о колено, согнул лук и ловко нацепил второй конец тетивы. Попробовал её, словно настраивал гусли. Встал чуть боком к мишени, достал из-за спины первую стрелу и, почти не целясь, натягивая тетиву "до глаза" , выпустил все три одну за другой в первый шест, затем три во второй и три в третий.
Все это произошло так быстро, что люди опомнились только тогда, когда девятая стрела вонзилась в цель, дрожа серым оперением. Пока первая стрела искала цель, в воздухе уже были еще две! На что Афанасий и стрельцы знали об удивительной способности Игнашки метко стрелять из лука, но и они не смогли сдержать восторженного восклицания. А Хаулы так и замер. Он стоял, открыв рот и глядя на мишень: все девять стрел торчали в древесине. Первыми к тюрам бросились мальчишки, за ними пошли, убыстряя шаг, и взрослые. Даже женщины, забыв о приличиях, быстро двинулись вслед за мужчинами. Только Тар Ямал и Афанасий остались стоять на месте.
- Хорошие у тебя воины! – сказал старик.
- Самого царя охранял, - похвастал Афанасий, умолчав, что этим царем был никто ной, как Симеон Бекбулатович, коронованный на царство московское Иваном Грозным в то время, когда после очередного приступа меланхолии, Иван кланялся ему перед троном и называл государем и любезным братом. Этот несчастный царь, родом из татарской знати, сначала был аманатом после захвата москвитянами Казани, а после смерти Ивана стал хотя и скоморошечным, но претендентом на власть, в несчастном же, государстве.
После гибели принцессы Евдокии и случая в Угличе, Симеон, никогда не думавший о царском венце, самым таинственным образом вдруг ослеп сразу на два глаза. Таинственным, конечно же, для большинства подданных. Игнашка был тогда рядом с ханом и видел самолично гнусную расправу холопов Бориски, выжигающих глаза пьяному и связанному старику. Он бежал тогда из Кучалино по требованию самого Симеона, боявшегося, что его верного слугу, как нежелательного свидетеля, будет ожидать более страшная расправа. Игнашка долго скитался по Руси, обходя стороной Москву и в конце концов оказался в Новоархангельске, где его голодного и полураздетого подобрал на зимней ярмарке Афанасий и устроил в свой стрелецкий полк… Точно также Игнашка расстреливал мишени и на скаку, посылая стрелы точно в цель с горячего жеребца. Ловкие были воины в чамбуле при дворе русского царя Симеона Бекбулатовича…
А между тем Игнашка отошел от шестов на двадцать шагов и крикнул зрителям, чтобы те разошлись в стороны. Толпа расступилась, а стрелец встал спиной к шестам, резко выхватил из ножен кинжал, круто повернулся и метнул его в среднюю жердину. Ликованию зрителей не было предела, когда кинжал, сверкнув отточенным лезвием на солнце, вонзился на полвершка в дерево!
Умеет татарин удивлять честной народ! - захохотал подошедший к Афанасию и Тар Ямалу Василий. Рядом с ним, с фитильным ружьем на плече, гордо вышагивал Ивашка и что-то объяснял Тэмзу Наречи. За ними, стараясь получше рассмотреть пищаль, бежали ненецкие мальчишки в малицах, отталкивая друг друга.
- Кто стрелять будет? – спросил Василий.
- Игнашка пусть и палит, у него ловко получается! – вновь предложил, долго не раздумывая Афанасий
Зрители торопливо разошлись от мишени, встали позади стрелка, а Игнашка поменял лук на ружье, зарядил его со стороны дула и, запалив порох от фитиля, бабахнул в цель, переломив пулей шест пополам. Грохот выстрела испугал зрителей и оленей, а с ближнего озера поднял в воздух птиц. И опять все побежали к испорченной мишени, смотреть побитую цель, а мальчишки же во главе с Ивашкой пытались найти тяжелую свинцовую пулю, что им так и не удалось.
Праздник силы и удачи закончился тем, что Тар Ямал коротко отдал приказ своим работникам, и четверо парней с тынзянами в руках направились к стаду, а все зрители начали подниматься на холм. Там уже в котлах кипела вода, и варилось мясо для стариков и русских. Возле костров сновали женщины, ими же ставились еще два чума, привезенные прибывшими на встречу с луця самоедами. Молодые девки и женщины, искоса посматривали из-под низко опущенных на лица платков на русских мужчин, перешептывались, хихикая: обсуждали внешний вид и стать луця.
Хаулы все время был рядом с Афанасием, старался перевести, точнее передать значение того или иного слова, помогал себе жестами и знаками, иногда показывал на окружающие предметы. Как мог, так и объяснял, что надо делать в том или ином случае. Ивашка с Тэмзу Наречи сидели среди молодых парней, что-то говорили друг другу, размазивая руками.
- Как они понимают друг друга? Ни тот по-самоедски, ни другой по-русски… - удивлялся Корней, глядя на молодежь.
- Поймут, - махнул рукой Севрюк, - Я по молодости попал к свеям, так без всякого языка с девками договаривался. И ничего, они меня понимали…
- Так то с девками…
Тар Ямалу и русским постелили на земле оленьи шкуры, на которых те и расселись возле чума с наветренной стороны, невдалеке от входа. Перед ними поставили два столика на низеньких ножках. Парни привели поочередно девятку упирающихся быков, привели и пяток молодых оленят. Первым делом Тар Ямала дарил оленей победителям, каждое награждение сопровождалось криками и веселым смехом. Слова зрителей, обращенные к победителям, Хаулы не мог дословно перевести, но русские понимали, что звучат незлобивые шутки, на которые самоеды были большие любители. Всеобщий хохот и веселье вызвало вручение быка Игнашке.
- Тебе, ловкому русскому воину, я дарю лучшего оленя-менаруя, чтобы был он самым красивым в твоем стаде, чтобы все оленята были от него! - торжественно произнес старик.
- Что я с ним делать буду? – недоумевал татарин, когда Тар Ямал подвёл к нему довольно крупного, красивого белого оленя. Он взялся за тынзян и наверняка выпустил бы живой подарок из рук, но Хаулы ловко перехватил упущенный ремень и подтащил упирающегося хора к новому хозяину. Бык хоркал, косил испуганными глазами, налившимися от злобы бешеной кровью.
- Игнашка, ты лошадей объезжать умеешь? – спросил Корней.
- Умею. Какой татарин не умеет? А у меня отец табунщиком был.
- Вот объездишь своего быка и будешь по Ямалу на нем скакать, как дикий кыргыз на верблюде!
Стрельцы захохотали, вслед за ними начали веселиться и самоеды, когда Игнашка с грехом пополам перевел эту фразу.
- Этот олень не ездовой, его учить надо, - сказал Тар Ямал, присаживаясь на шкуру рядом с Афанасием. – Ненцы не ездят верхом на оленях. Верхом ездят манту , тунгусы, эвены и остяки. Те, кто в лесу живет. У них олень большой.
- Я слыхал о манту, когда был в Мангазее, - сказал Афанасий и спросил. – Тар Ямал, а ты видел манту? Знаком ли с этим народом?
- Видел. – кратко сказал старик и надолго замолчал, задумавшись. Афанасий уже забыл о своем вопросе, когда Ямал продолжил по-ненецки, а Хаулы перевел:
- Давно было, много лет и зим назад, я уже забыл сколько. Такой был тогда, как Хаулы. К моему отцу в стойбище по льду Обской губы перешли енисейские ненцы. Пришли с жалобой и просьбой о помощи: манту грабили и убивали ненцев из рода Яптуная, уводили женок и девок в полон. Потом брали женщин себе или продавали пленных через томских селькупов Кучуму и его людям. Не знаю кому… Мой отец кровно был связан с енисейцами, енисейские ненцы, юраки, всегда воевали с манту. Сестру моего отца взял в женки один родовитый гыданский оленевод. Манту убили его, а сестру увели неизвестно куда. На совет собрались шаманы и старики, на нем решили помочь юракам. Мой отец был избран саю ерв - вождем войска. Я в то время не камлал, потому что был совсем молод и имел бубен без подвесок. Камлал Яптик и он пророчил нам победу.
Взяли из оружия боевые хореи, луки и топоры.. За десять дней и ночей тундра собрала войско в сто быстрых боевых упряжек по четыре и пять оленей. У меня была пятерка быстрых ладсэр (бело-черных) оленей. Мы пересекли губу и Гыдан. Гнали быстро, с оленей упряжь спадала, так высохли они от усталости. Мы тоже устали держать в руках хореи с боевыми наконечниками.
Возле Енисея нас ждали местные воины-юраки. Четыре сражения было между ненцами и манту. Манту помогали воины племени тунго. Мы победили, но потеряли много людей в этих битвах. Только весной, вода уже была на льду губы, мы вернулись в свои стойбища, вырвав сердце из груди их вождя. Шаман Яптик съел его сердце. В тундре побеждает тот, кто захватит чужих оленей, угодья завоевать нельзя, старый хозяин всегда может вернуться… А как вернется, если нет у него оленей? Мы много оленей пригнали, сейчас не помню сколько. Так закончилась мандалада. Сестра отца вдовой вернулась в чум, но вскоре умерла при родах…
- Как и у нас, - сказал, понурив голову Корней. Он потерял всю семью при набеге крымчаков, пробовал собрать денег и выкупить их из полона, но жену и дочь не вернул, крымчаки успели продать рабынь богатому турецкому купцу, и след их окончательно потерялся на стамбульском невольничьем рынке. После этого ушел из Белгорода в Великий Устюг, начал ходить с купеческими караванами, отчаянного характера стал мужик, словно смерть не за ним гналась, а сама от него бежала. Такая слава ходила за Корнеем.
- Всюду народ честный страдает. Словно скот продают враги наших женок, сестёр и братьев. – добавил Василий, скрипнул зубами и зло сплюнул в сторону. – А сейчас Русь терзают не только враги, но и свои же, русские люди!
- Ладно об этом! – пресек крамольные речи Афанасий, уж он-то знал на опыте своей жизни многое, тем более, что и сам приложил к этому руку. Но виноват ли он был в этом?
Рядом с ними расстилали шкуры прибывшие ненцы, рассаживались большим кругом, чум, конечно же, всех бы не вместил. Но, когда все разместились, старик встал и поднял, призывая к вниманию, руку. Все поднялись со своих мест, встали и русские.
Тар Ямал подошел к нарте, что стояла возле чума. Он быстро и ловко распустил узлы на кожаных веревках, стягивающих поклажу, отбросил в сторону край хорошо выделанной шкуры, накрывающей груз, порылся и вытащил какой-то сверток.
- Что это он делает у нарты? – заинтересовался Тучков.
- Шаманская нарта, по-нашему - - пояснил Хаулы, - Тар Ямал на ней перевозит с одной стоянки на другую своих священных сядаев .
Молодой парень подвёл оленя к шаману. Тар Ямал наклонился и прошел под поводьями, затем сделал несколько круговых движений рукой у головы животного. Парень между тем наклонил голову хрипящего оленя в сторону и набросил петлю на шею. Через некоторое время разделанный жертвенный бык лежал на земле. Парень набрал в миску крови и поставил ее на столик перед гостями. Между тем движения старика изменились, стали осторожными и, как внезапно заметил Афанасий, плавными. Он вернулся к столу с небольшим, всего в десять вершков, деревянным идолом в руках, намазал пальцем кровь и жир оленя на губы истуканчика, выставил его перед собой на вытянутых руках и, поклонившись ему, унес свою драгоценную ношу в шаманский чум.
- Теперь чум на новом месте стал священным, в нем поселился дух Сэру Ирику, - продолжил истолковывать действия старика Хаулы.
- Сядай один у Ямала?
- Еще есть. У русских много икон, у ненцев много сядаев. – засмеялся Хаулы. – Старик посадит сейчас сядая на священное место в чуме лицом к огню. Теперь женщина не может обойти очаг в чуме с той стороны, где находится сядай. Может ходить по чуму, работать, отдыхать, готовить еду, но обойти кругом огонь - нельзя. Сядай может обидеться.
Тар Ямал вышел из чума, и церемония эта повторилась несколько раз, пока все сядаи, забранные с шаманских нарт не перекочевали на новое место. Ненцы с благоговением и большим вниманием наблюдали за всеми действиями шамана. Разговоры и даже перешептывания возле костров стихли.
Только после обряда подношения жертвы духам тундры Тар Ямал вернулся на свое место и, сев за столик, дал знак приступать к забою оленей.
В отличие от русских или, к примеру, татар, самоеды не режут своих домашних животных, а удушают. Могут и резать, но тогда теряется самое главное – кровь. Если пустил кровь, значит зверь действительно мертв, он выходит из кругов жизни и есть мясо такое - нельзя, как нельзя есть выловленную щуку. Поэтому на шею оленя набрасывают кожаную петлю, валят резко на землю. Потом снимают шкуру, выбрасывают требуху из него, забирая самое ценное и съедобное: сердце, печень, почки. Затем разваливают тушу надвое, сливая кровь в грудную и паховую полость. Мужчины садятся вкруг туши и едят кусочками сырое мясо, которое тут же отсекается остро отточенными ножами. Кусочки мяса макают в кровь, которая заменяет соль и приправу одновременно.
Ненцы едят все вместе, мужчины и женщины, взрослые и дети. Объедки выбрасывают собакам. На этот раз все было по иному: оленину, нарезанную большими кусками и моржовый жир, женщины разносили на больших деревянных подносах и блюдах гостям, кровь разносили в глубоких, деревянных же чашах. Русским и беззубым старикам подали вареное мясо и бульон. Корней достал из кармана мешочек с солью, посолил каждому и убрал соль обратно, стараясь не рассыпать драгоценные белые крупинки.
Праздничный стол сопровождался разговором о погоде, состоянии оленного стада, о количестве добытых песцов и горностаев, о качестве добытых шкур.
- Когда я хожу на Белый, чтобы принести жертву Сэру Ирику, то охочусь на илебць. Илебць - это то, что дает жизнь. Так говорили и завещали нам наши предки. Так будем и мы говорить своим детям.
- Тяжело на него охотиться? – поинтересовался Василий.
- Нет. Надо подползать к стаду с наветренной стороны, укрывшись шкурой или доской, на которой держится мох. У нас такая доска называется илебць-лата. Ползти надо на полет стрелы. На Белом нельзя бить важенок и детей, Сэру Ирику не даст дорогу назад. Охотиться легко, тяжело нести добычу к морю. Олень четыре пуда весит, по тундре летом идти плохо. Пастбища на острове далеко от моря.
- Так не ходи, свои ведь олени есть, – посоветовал Корней. – Зачем ноги бить?
- Надо. Из шкуры илебць, называется гамдыр, получается два тынзяна, мездра у гамдыра толстая, шкура крепкая, слепнем не пробитая, тынзян хороший получается. Дорогой очень.
- Тогда здесь, на Ямале, охотиться можно или мало дикаря?
- Можно. Пока есть дикари. Здесь закон позволяет бить всех дикарей. Вместе с вангоды и важенками. Тоже тяжело охотиться, он бегает в два раза быстрее, чем домашний. За ним разве угонишься? Осень ждем, когда гон начинается. Важенку привяжем, дикарь подходит и когда начинает ее покрывать, бьешь стрелой из скрадка. Тогда хорошо, далеко ходить не надо. Чум рядом.
- Хитро! И сколько оленей берешь за лето?
- Пять-шесть-десять, как получится. На Белом есть два оленя, у них большие рога, как кусты. Этих оленей нельзя убивать. Если они встретились у тебя на пути, надо быстро уходить с острова. Это сам Сэру Ирику вышел…
- И что будет, если не уйдешь?
- Старик загадочно улыбнулся и тихо сказал:
- Надо уходить…
Василий же перевел разговор на другое:
- Много ненцев охотится на Белом?
- Нет. Шесть семей. Остальные здесь, на Ямале. – Хаулы добавил от себя. – Много дикаря живет возле Нейтинских озер. Можете стрелять. Тучков вздохнул:
- До этого ли нам будет? Нет, стреляй ты, продавай нам. Вот откроем купеческий торг, будете торговать на Се-Яхе, товар пойдет. В России есть нужда в шкурках песцовых, да горностаевых. Моему отряду мяса много надо, мужики здоровые, крепкие. Как без мяса работать? А сколько песца может добыть один охотник?
- Удачный год – двадцать хвостов. Плохой, так пять или десять. Надо, чтобы мышек в тундре хватало, а то мышь уходит на юг и песец уходит за ней. А я куда пойду? Мне надо идти за оленем…
К ним подошел Игнашка. Он, наконец-то, справился с оленем, привязал его к колу за чумом. Стрелец морщился и потирал ушибленное рогами хора плечо:
- Перестарался малость, пересыпал на полок заряду, думал порох староват, а не тут-то было! Ан мало того, бык вдобавок боднул…
- Ничего, до свадьбы заживет, - шуткой успокоил его Афанасий.
- Что такое «свадьба»? – не понял русского слова Тар Ямал.
- Когда жёнку себе найдет.
- Трэм саво, - сказал старик и показал рукой в сторону женщин. – В тундре девок много, пусть выбирает в жены любую. Можно две. Калым готовь и бери.
- Для меня жена – сабля остра! – сказал Игнашка, скаля зубы.
- Присаживайся. Угощайся, – сказал Хаулы.
- Я себе мясо пожарю, - Игнашка достал из ножен кинжал и зацепил им кусок оленины с деревянного блюда. - Можно по нашему, татарскому обычаю, старик?
- Можно. – Тар Ямал залюбовался крепким, поджарым стрельцом. – Хороший воин, с такими можно не только манту воевать. Правда, как Кучума побили, манту больше не озоруют, некому рабов продавать. Игнашка, Кучум, как и ты, татарин?
- Какой он татарин! Он из кыргызских степей, сам сибирских татар воевал, да и сибирские татары большей частью рыжие и белые, что твоя полова , глаза голубые, говорят совсем не так, как в Казани. Слышал я, что манту совсем мало осталось, побили вы их здорово!
- Я не звал их на нашу землю, сами выбрали дорогу в тундре. Ненцы всех людей встречают с добром. Манту нехорошие люди, их наказал Бог Сэру Ирику.
- А сколько стоит невеста? – поинтересовался Афанасий.
- Надо думать, сколько у тебя оленей, из какого рода баба. Девки дорогие, сто оленей, двести могут быть. Вдова – дешевле. Вполовину меньше можно сторговать. Тебе баба тоже нужна? Найдем…
- Нет пока. Мне не надо.
- А как мужчина может в тундре без бабы? Кто чум твой ставить будет?
- Сам поставлю…
- Ненец не должен сам ставить чум. Для этого нужно иметь женщину. Если мужчина не имеет женщины, он должен не кочевать, а стоять на месте.
- А если ты не женат, а чум есть, и стадо оленей имеется?
- Баба брата будет ставить чум или мать, но тогда не ты хозяин кочевки!
Так, за разговорами, незаметно прошло время ужина.
- Воевода, будет ли сегодня шаман камлать? – горел нетерпением Севрюк. Уж очень его занимало предстоящее действо. Воевода окликнул старика:
- Тар Ямал, когда ты будешь разговаривать с богами?
Старик посмотрел на небо, в котором ярко сияло вечернее солнце, послюнявил палец, пощупал воздух.
-Сегодня никак нельзя…
- Почему нельзя?
- Сэру Ирику сегодня не хочет разговаривать со мной. Пусть он ест кровь оленя, пусть сегодня отдохнет в своем чуме…
- Но ведь ты обещал!
- Ты большой начальник, ты – воевода! Над тобой есть начальник – русский царь! Сэру Ирику для ненцв больше, чем ты, больше, чем царь! Он наш Бог! Я скажу тебе, когда он позовет меня. Ты услышишь наш разговор. Но не торопи Бога! Он может сердится очень, когда сердит, то зол…
- У нас, Тар Ямал, мало времени. Нам надо идти к Мутной реке. Я не могу ждать!
- Хорошо. Я буду разговаривать с Сэру Ирику завтра… Если он позовёт меня.
- Как ты узнаешь об этом?
- Узнаю, – загадочно улыбнулся старик. – Я уже чувствую, что он будет говорить со мной… Приходи завтра ко мне вечером, как сегодня. Я приготовлю шаманский чум, сядаи будут говорить: «Какой хороший чум у Тар Ямала! Хорошая жертва, хороший хозяин!» Сэру Ирику услышит, придёт…
- Ладно. Приду завтра, – Афанасий поднялся, поклонился всем: – Спасибо за хлеб-соль, за мясо и кровь, но пора гостям и честь знать!
Русские попрощались и ушли. Хаулы Окатэтто и Тэмзу Наречи провожали их до самого подножия холма.
Спускались по склону молча, осторожно ступая по ускользающей вниз тропинке. Внизу, протянув руку на прощание, Хаулы спросил:
- Фоня, ты обиделся на Ямала?
- Я не получил того, что хотел.
- Тар Ямал переживает. Но он не может тебя обмануть. Сэру Ирику не зовет его…
- Прощай Хаулы, до завтра! – Тучков круто повернулся и широким шагом направился к стану. За ним еле поспевали, придерживая ножны сабель, Севрюк и Заварзин.
- Воевода! – окликнул его Василий.
- Ну! – убавил шаг Афанасий.
- А не дурит ли нас шаман?
- Нет.
- А вдруг?
- Завтра вечером идём к нему. Если не будет камлать, что ж, я ждать более не могу, пойдем на юг, как и намечали. Тогда с другими самоедами разговор буду иметь…
- С Нгарвумы Окатэтто?
- А это кто?
- Самоед, которого ты с Ямалом мирил.
- Ну, можно и с ним…
- Он несколько раз подходил ко мне, - вмешался Корней в разговор. – Что-то хотел сказать, но толмача нет, а при Хаулы он не очень хочет говорить. Но мы ему нужны. Чую, что въедливый он мужик. Как купец новгородский!
- Или устюжанин на торгу! - пошутил Севрюк.
- Или устюжанин, - согласился Заварзин.
Василий, ты в любом случае готовь завтра корабли к выходу в море. Это и тебя, Корней, касается. Как вернусь с холма, чтобы все шатры и стан уже были собраны в кочах!
- Слушаюсь, господин воевода!
Афанасий думал, что не сможет долго заснуть, раздосадованный неудавшимся посещением шамана, но, напротив, уснул быстро, несмотря на звон в ушах от настырного гнуса.

Когда русские покинули чумовище и направились к своему стану, Тар Ямал тоже покинул чумовище и ушёл в сторону берега моря. Он поднялся на ту кручу, где русские три года назад установили свой крест в благодарность богам. Тар Ямал встречал уже такие кресты. Один такой стоял на холме при входе в устье Морда-Яхи и Зелёной, два креста стояли на островах у Шарапова шара. Ходят русские по ямальской тундре, метят особые места, словно росомаха свои владения… Старик в задумчивости смотрел на море, ветер трепал его поредевшие, седые волосы. Как быть? Что спросить у Бога?
- О русских думаешь, выдутана ? – спросил, подкравшись, Нгарвумы.
Тар Ямал промолчал.
- Думаешь, я знаю…
- Что ты хочешь от меня, парень?
- Я? Я ничего не хочу… У меня есть всё, кроме одного – твоей силы выдутана!
Старик засмеялся:
- Не всё могут шаманы!
- Почему?
- Если шаман-выдутана может всё, тогда зачем нужны будут людям Боги?
- Но ты в силах остановить русских, помешать им жить на нашей земле!
Тар Ямал молчал, смотрел на крутые, с белыми, пенистыми гребешками волны, одна за одной набегающие из необъятных просторов океана.
- Что ты молчишь, старик?! – воскликнул Нгарвумы.
- Почему ты не любишь русских?
- А за что мне их любить? Ты старше меня, ты должен помнить, что с тех пор, как они появились в наших краях, всем ненцам приходится всё дальше и дальше уходить на север… Понравится ли это Нгэрму? Зачем нам каслать неподалёку от его ледяного чума?
- Трэм. Ты – молод. Поэтому не знаешь того, что наш род Ямалов давно каслает в своей вотчине, что наши предки, и твои тоже решили доверить охрану Белого острова Ямалам, живущим на краю земли. Да, ненцы не каслали раньше так далеко на север, тут ты прав… Но это не из-за того, что пришли русские…
- Я не верю тебе! Слушай, что говорят в тундре: с тех пор, как русские стали воевать с Кучумом и ставить свои дома по Оби, Иртышу и Тазу, остяки и вогулы ушли со своих родовых угодий на чужие земли к северу и на восток, потеснив тасу’хаби и пян хасава. Селькупы потеснили манту и тавыс с тунго! На наши угодья пришли Пяки! Там, где мой дед пас оленей, теперь стоят берестяные чумы санэр, хаби, сия’ хаби, тав и зырян с долганами !
Шаман сел на корточки, поднял с земли сухую палку, вытащил нож и начал осторожно и медленно резать им плотную древесину.
- Это не так, Нгарвумы… Послушай меня, я знаю больше. Садись, поговорим спокойно. Видишь, на море гуляет неспокойная волна, и халеи носятся над водой? Не будем уподобляться глупой птицеи не будем носиться в небе, когда мы можем спокойно посидеть, поговорить, подумать…
Нгарвумы сел на землю, вытянул ноги и опёрся спиной о потемневший крест:
- Говори, старик.
- На север наш народ уходил и раньше. И не только от врагов. Если становилось тепло возле Обдорска, то надо было гнать стада всё ближе к Белому. Когда я был таким, как ты, то всего пять-шесть семей всего лишь каслали на этих, северных угодьях. Дальше Нейтинских озёр ямальские ненцы обычно не гоняли оленей. Было мало гнуса, было много грибов и пастбищ. Но тогда было холодно. Теперь стало тепло. Теперь дожди и грозы с молнией в тундре не редкость. Сменился цвет времени, так мне говорят Боги. Так говорили тогда старики, что приходит тепло и уходит, вслед за теплом идут люди.
- Я не верю тебе, Тар Ямал!
- Ты второй рах говоришь мне обидные слова… Что я должен делать?! Ты хочешь, чтобы я попросил Сэру Ирику наказать тебя? Или ты хочешь, чтобы Илибембертя забыл, как пасутся твои олени? – рассердился старик, терпение которого истощилось. Нгарвумы почувствовал это, явно испугался гнева шамана и пострался смягчить гнев старика:
- Извини меня, выдутана. Я сказал, не подумав… Но я переживаю за всю тундру.
Старик надолго замолчал. Молчал, преисполненный ожиданием Окатэтто. Наконец Тар Ямал заговорил вновь:
- Я понимаю, почему ты ненавидишь русских. Ты боишься, что они заполонят нашу землю, отберут лучшие угодья и наших жирных оленей, дарующих нам жизнь. Ты боишься, что они заберут наших женщин и детей, а потом продадут их в рабство… Я правильно говорю, Нгарвумы?
- Трэм. А разве ты не боишься, старик, что придут их шаманы, сожгут и опоганят наши святилища и наших мёртвых? Что они разорят и опозорят всё, чем мы живы? Они это уже сделали у себя, они сожгли своих богов, а сами стали поклоняться другим, чужим богам. Кодские вогулы успели забрать у русских шаманов Золотую Бабу и увезли её в земли каменных ненцев, теперь прячут её от русских шаманов и царя. Ты забыл об этом?
- Трэм. Я не забыл. Да, ко мне приезжали, просили, чтобы я спрятал её на Белом. Твой отец был на том камлании, когда я спрашивал у Сэру Ирику, как мне поступить. Бог не разрешил мне принять её, не место быть ей рядом со святилищем…
- Так почему ты хочешь помогать русским?
- Ты сможешь остановить в полёте стрелу?
- Да! Другой стрелой!
- Хорошо. А сможешь остановить таяние снега или ледоход на реке?
- Нет.
- Вот видишь! Русских много, убьёшь одного, придут десять! Кучум имел много воинов, в тысячу раз больше, чем у нас всех людей в тундре. Но русские победили Кучума. Где он и его войско? Где войско храброго Вони-селькупа? Прячутся, как песцы по земляным норам на Худосее, со страхом ловят рыбу в Тазе…
- У нас есть родственники на Гыде и в горле Енисея, наши родственники живут на Печоре, Тазу, Пякупуре и Оби. Нас много! Можно объявить мандаладу! Нас поддержат вогулы, остяки и татары.
- А русских ещё больше! Ты видел их нгано, ты видел их пищали. Ты сегодня видел, как умеют владеть оружием их храбрые воины, которые много раз бывали в сражениях. Эти воины не умеют пасти оленей, но зато они умеют убивать людей в беспощадном бою. Ты не родился, когда пришёл Ермак. Но слух о его воинах и битвах прошёл за один месяц по всей тундре от Вайгача до Енисея. И это ещё не всё! Никто не будет до конца показывать свои возможности, поэтому Игнашка не стал показывать, как он владеет длинным ножом-саблей… Ты меня понимаешь?
- Да, я понимаю. Но мне говорили другие, умные и богатые люди, что они помогут нам, если мы поднимемся против русских, – исподлобья глянул на старика Нгарвумы.
- Кто же это? – удивился старик.
- Те, что проходили прошлый год через Мордыяху и потом ушли на Мангазею… Они обещали дать ружья, свинец для пуль и пороховое зелье. Много ружей, много пороха и свинца. Когда мы будем готовы, они пришлют на помощь свои корабли, и своих людей с большими пищалями. Они говорили мне, что мы вместе сможем победить русских.
- Ты говоришь про англичан или о шведах… А ты подумал о том, что русские пропустили через свои земли и моря чужие корабли торговать с нами и лесными людьми, а они в благодарность за это кусают русских за ноги и сзади, как плохие и трусливые собаки? Таким подлым и злым людям нельзя доверять.
- Я боюсь доверять русским! – воскликнул Нгарвумы Окатэтто.
- А я боюсь доверять твоим новым друзьям!
- Старик! Может быть, что я не прав, может быть, что эти русские не сделают плохо нашему народу, но идёт время и что будет с нашими детьми, с нашими внуками? Они станут беззащитными без наших зубов и нашей силы…
- Ты не переживай за наших детей! Они будут не слабже нас с тобою, а может быть, что и сильнее…
- Сильнее? С каждым годом у ненцев остаётся всё меньше и меньше богатырей. Вспомни, какими были наши предки, вспомни, как они жили. А что теперь? Куда делась наша сила? Почему ненцев с каждым годом становится всё меньше и меньше? Только не говори мне о том, что это Боги наказали нас за прежнюю гордыню и неуважение к законам предков! Я это уже слышал.
- Через это прошли, проходят и будут проходить все народы во всех землях, так говорит Нум. Сначала детство и молодость, зрелость, сила и мужество, потом мудрость, старость и гибель, чтобы вновь возродиться в других народах и языках. Так было. И так будет всегда, пока Солнце и Луна меняют друг друга на небе!
- Я не понимаю тебя!
- Я так скажу, что завтра Сэру Ирику изъявит свою волю…
Нгарвумы вскочил на ноги: Глаза его метали молнии.
- Я всё равно буду против русских!
Тар Ямал равнодушно посмотрел на него и спокойно сказал:
- Ты знаешь ва’ал-притчу о куропатке, которая всё время торопилась, а потому осталась без хвоста? Не будь, как та куропатка…
- Я не знаю этой ва’ал…
- Тогда слушай. Жила одна торопливая куропатка. Однажды она сказала при всех, что завтра встанет рано. Раньше всех. Залезла на ночь в свой чум из снега и уснула. Ночью был мороз, и её хвост примёрз к снегу. На рассвете её пришёл проведать песец. Она испуганная взлетела, оборвав свой хвост. Так она стала бесхвостой, а песец – голодным. Потому не стоит говорить, что встанешь рано, этим можно рассмешить умных людей…
- Я понял. Ты хочешь сказать, что я смешон и глуп?
- Понимай, как знаешь.
- Нгарвумы хмыкнул, отводя глаза в сторону:
- До свиданья, старик. Я пошёл спать…
- До свиданья, Нгарвумы. Подумай о моих словах, прежде чем уснёшь…
Старик остался один. Тяжёлые думы одолевали его, ведь, если рассудить, то в чём-то и Нгарвумы прав. Надо что-то делать. Пока луця не проявляли враждебности к ненцам, по крайней мере, к каменным и ямальским. Долго ли это будет продолжаться? А если наберут сил? Какие они? Воевода не глуп, умеет разговаривать с людьми, Хаулы хвалит его. Но помимо его есть другие воеводы…
Разумно рассудив, что утро вечера мудренее, старик вернулся на стойбище, чтобы хорошо выспаться перед грядущими событиями завтрашнего дня.

 

 

Встреча с сииртя

Утром воевода встал по привычке рано, но казачка рядом не обнаружил. Пока приводил себя в порядок, потом ел горячую уху, всё осматривался по сторонам, но Ивашки не было видно.
- Корней!
- Слушаю, господин воевода!
- Где казачок наш шляется? Что-то я его не вижу с утра…
- Забыл совсем сказать, – Корней виновато склонил голову, – Утром приходил парень, если я правильно запомнил, то его зовут Тэмзу Наречи. Он взял нашего Ивашку с собою в тундру, хотели щенков на холмах покопать.
- Каких ещё щенков?
- Песцовых. Копанцами их нынче зовут.
- Куда они пошли?
- В ту сторону, – десяцкий указал рукой на север. – Переплыли через речку на рыбацкой лодке. Тимошка их отвозил. Потом шли через долину, болото, потом я их на холмах видел, недалеко от берега моря. Пусть полазают по кручам. Ивашка с собою рыло взял.
- Чует сердце недоброе…
- Не должно. Места здесь тихие, за десять лет ничего с казаками и поморами не случалось. Да и пора парню самому по земле ступать, без поводыря обойдётся
- Так оно. Прикажи караульщикам в ту сторону тоже поглядывать.
- Слушаюсь!
До обеда Тучков проверил воинское снаряжение стрельцов, приказал и проследил установку на кочи затинных пищалей, осмотрел с Севрюковым изнутри состояние кораблей на течь. Они лазали в носовые части судов, щупали упруги, матёрые и коряники, вырубленные из тяжёлых сосновых кокор . Но с кораблями всё было в порядке.
Перед самым обедом, когда к кострам начал подходить народ, с караульной вышки донёсся крик стрельца:
- Господин воевода!
- Что случилось? – первым к подножию вышки подбежал Корней.
- Кто-то бежит в нашу сторону по склону холма, машет рукой и вроде как кричит…
- Сколько до него?
- Версты полторы… Опять кричит!
- Тихо! – гаркнул Корней. Все замерли. И в этот же миг из кустов выскочил, отряхиваясь после плавания через речку, мокрый Полкан, на ошейнике которого Афанасий тут же увидел привязанную окровавленную тряпицу. А спустя мгновение весь стан услышал далекий, призывный крик.
- К оружию! Бей в набат, труби в трубы тревогу! – крикнул подскочившему трубачу Афанасий и повернулся к Корнею. – Бери отряд охотников, человек десять, и вперёд к холмам!
Запела труба, медный грохот набата предупреждал людей, что отошли по делам в сторону от стана. Стрельцы уже выстроились возле шатров, в руках у каждого имелась грозная пищаль.
- Охотники, в сторону! – скомандовал казакам Заварзин.
Пока он отбирал людей, Афанасий зашёл в свой шатёр, вытащил из сундучка пистолет, быстро зарядил его и вышел вон. На стане догорали костры, возле них никого не было, но котлы предусмотрительно стояли в стороне от огня. Поморы уже всей ватагой находились на кочах. Часть стрельцов и казаков начали прочёсывать близлежащий кустарник и ерник, другие заняли круговую оборону, остальные же быстро, потому и не споро, снимали шатры. Отряд охотников, переплыв на лодке, находился к тому времени на противоположной стороне Чумовки и выходил к кочкастому болоту. Вперёд них, мигом перемахнув речку, унёсся возбуждённый Полкан. С лодкой осталось двое казаков: один наготове за вёслами, второй же спрятался, залёг в низкорослых, но густых кустах шерстистого ивняка.
- Севрюк!
- Слушаю, господин воевода!
- Дай знать Тар Ямалу о нашей тревоге. Пальни из пушки.
- Так слышит же он набат!
- Всё равно, пальни! Быстрей поймёт, что у нас – тревога…
Чуть погодя, рявкнула с борта коча холостым выстрелом затинная пищаль. От ствола орудия разошёлся смрадный и едкий дым сгоревшего пороха. На угли костра стрельцы бросили несколько охапок зелёной травы и надёрганного с болота мха. Затем, сообразив, плеснули нерпичьего, свеже натопленного жира. К небу над станом поднялись чёрные столбы тревожных дымов.
- Самоеды спешат, выводят от стойбища упряжки! – крикнул с высоты караульный.
- Куда направляются? – спросил Тучков.
- Похоже, что к нам.
- А что охотники?
- Сейчас встретятся, кажись, с Ивашкой…
- Точно? Это, случаем, не его друг, самоедин Тэмзу Наречи?
- Похож больше на Ивашку одеждой, да и Полкан возле него вертится, за своего признаёт…
- Так… Говори всё, что увидишь.
- Наши повернули на север, уходят прочь от стана…
- Ясно, продолжай следить…. Севрюк!
- Слушаю, господин воевода.
- Выводи малый коч в ту же сторону, близко к берегу не подходи, но постарайся охотников из вида не терять. Порох держать сухим!
- Понятно.
- С Богом! Да, а где наши монаси?
- На большом коче ядра из пороховой избы подают пушкарям.
- Монашеское дело… Возьми с собою Козьму, он лекарь хороший. Уж больно расхваливал его настоятель Клыков. Давай, давай, отчаливай!
Корабль быстро отошел от берега. Тучков не удержался, поднял вверх голову и крикнул караульному:
- Что там, служивый, на холмах?
- Отсюда уже ничего не видно, скрылись за сопками.
- Ладно. А наши соседи?
- Скоро здесь будут. Я уже слышу колокольный перезвон…
На площадку полу разобранного стана выехали четыре упряжки. Приехал Тар Ямал с работником Хаулы, приехал и Нгарвумы Окатэтто с братом.
- Ань торова!
- Здоров будь!
- Что случилось, воевода? – встревожено спросил старик.
- Пока не знаю толком. Но что-то нехорошее произошло с вашим Тэмзу Наречи и нашим Ивашкой. Собака прибежала с тряпкой на шее, – Афанасий показал Ямалу окровавленную мокрую тряпицу.
Старик внимательно осмотрел её, спокойно взяв из рук Тучкова, тихо спросил, подняв к Афанасию голубой, пронзительный взгляд:
- Они там? – он махнул рукой в сторону синеющих вдали сопок.
- Да. Я отправил туда отряд казаков. – кивнул воевода.
- Трэм. Я тоже отправлю туда Нгарвумы. Пусть посмотрит…
- Хорошо, – легко согласился Афанасий, – лодка у меня на той стороне имеется. Сейчас свистнем казакам, подгонят.
- Зачем лодка? Не надо, – Тар Ямал что-то крикнул своему бывшему недругу. Тот молча, согласно кивнул и, взяв вожака под уздцы, повёл упряжку к воде. Выученные олени без сопротивления вошли в воду и поплыли, таща нарты, словно лодку, за собой. За нарту левой рукой уцепился Нгарвумы, держа вожжу и тюр высоко над водой в правой руке. Малица на спине у него надулась, словно пузырь, от выдавленного водою воздуха. Русские с нескрываемым интересом и переживанием смотрели, как течение уносит в сторону моря оленью упряжку.
- Успеет до косы добраться или нет? – не выдержал Афанасий.
- Успеет. Олень быстро плывёт, – ответил Тар Ямал и посмотрел в сторону костра.
- Есть хочешь?
- Нет. Пить надо.
- Это мы сейчас… Тихон!
- Слушаю, господин воевода!
- Сообрази нам отвара. Есть ли зверобой?
- Есть. Должен был к обеду настояться.
- Подай мне и шаману…
Несколько человек уже суетилось у костров, подкладывали дрова, несли от реки воду. В бою, да и после него, всегда может потребоваться много кипятка. Стан, внезапно поднятый по тревоге, постепенно успокаивался. С севера не доносился треск выстрелов, наблюдатели на вышке не замечали в просторах тундры движения противника. Афанасий дал приказ обедать свободным от несения караула, затем подменить занятых службой людей. Отдав распоряжение, он присел на бревно рядом с шаманом, взял кружку с горячим настоем, отхлебнул душистое варево:
- Как думаешь, что могло случиться?
- Не знаю…
- Но ведь ты шаман. Ты всё должен знать.
- Тар Ямал молча и с укоризной посмотрел на Афанасия. Тучкову стало неудобно за свою бестактность: Он крякнул, затем тихо, спокойно заговорил:
- Извини, старик. Я давно уже не воевал, хотя военный человек. Водил суда торговые, английские и немецкие, шведские и голландские Мангазейским путем, охранял богатых купцов от лихих людей. Здесь, в Сибири, немного воевал с воинами хана Вони. Знаешь такого?
- Знаю. Я давал своих людей для луця, когда он начал мандаладу. Мои парни тоже ходили в Обдорск, к воеводе. Хана селькупов Воню давно знаю. Крепкий, смелый человек.
- Да, я встречался с его Пегой Ордою в бою. Делал он набег на Мангазею, хотел сжечь город, но мы вышли в поле, и Воня не выдержал встречи, ушел в леса, попрятался со своими отрядами по таёжным землянкам и далёким стойбищам. На другой год, когда он узнал, что у нас в остроге цинга, то прислал рыбы и немного оленей. Я знаю, что его племени тоже было тяжело в ту зиму, мог и не давать еды… После этого русские не воевали больше с ним.
- Так может поступать только смелый и честный воин.
- Что же произошло? Не даёт мне покоя этот случай. С самого утра, как узнал, что Тэмзу Наречи и Ивашка ушли в тундру, не было мне покоя. Чувствовал сердцем, что-то должно случиться.
- Это тебя предупреждали духи ненцев…
- А тебя?
Тар Ямал опять ничего не ответил непонятливому луця. Чтобы понимать шамана, надо много учиться, надо жить в тундре и жить тундрой.
Надо слышать шелест трав, разговор снега с ветром, волны с берегом. Надо понимать песни сармика , различать, когда он поёт от томления любви, а когда чувствует приближение неминуемой смерти… Как все это объяснишь русскому воеводе? Нет, с ним не говорили ночами тадибце , не приходили они к нему во сне и наяву. Пустое дело объяснять…
Давно закончился быстрый обед, рыбаки, успокоившись при тревоге, проверили сети, чтобы иметь свежей рыбы на ужин, а вестей из сопок всё не поступало. Наконец раздался крик караульного:
- Упряжка к нам идёт от сопок!
- Никак Нгарвумы возвращается… – сказал Тучков, глядя на нарту, что спускалась с холмов в долину реки.
- Он, – утвердительно сказал старик, приложил руку козырьком к переносице, пряча глаза от слепящих лучей солнца, пригляделся и потом только добавил. – Один возвращается.
- Почему так думаешь?
- Нарта легко по мху скользит, он рядом с упряжкой бежит по тундре.
- И тут же вновь раздался крик с вышки:
- Коч в море! Севрюк идёт, его стяг на мачте.
- Ну, сейчас всё в подробности узнаем, – удовлетворенно произнес Афанасий. – Хуже нет, когда маешься в неизвестности. Изойти можно нетерпением.
- Я не знаю, что там было, но ямальские ненцы не нападут на Тэмзу Наречи и на русского парня Ивашку, – спокойно сказал старик.
- А если чужаки?
- О чужаках в тундре все знают. Летом тяжело пройти по тундре незамеченным. Зимой можно, зимой олень шибко бегает. Но хаби давно не воевали с ямальской тундрой, а после того, как пришли луця, у них совсем не стало сил, мало осталось хороших, смелых воинов. Им сейчас недосуг шляться по нашим местам.
- Не будем гадать, старик. Я тоже не грешу на ямальцев.
Корабль между тем медленно входил в устье реки. Ветер дул с моря попутный, но не крепкий, и вскоре с берега уже отчетливо можно было видеть, как поморы дружно налегают на весла, торопя судно в сторону стана. Последнее усилие, и с борта на берег летит пеньковый канат. Казаки мигом подтянули коч к берегу и приняли сходни. На борту Афанасий увидел Ивашку, Корнея Заварзина с казаками, значит, там, за поворотом береговой черты, поморы не удержались и всё ж таки причаливали к берегу, где приняли охотников на палубу корабля.
Люди возле борта расступились, и первыми на берег сошло четверо казаков, которые, чуть наклонясь, несли на руках безвольное тело Тэмзу, вслед за ними шел иеромонах Козьма. Он нёс малицу самоеда. Голова Тэмзу склонилась подбородком к груди, из полуоткрытого рта доносилось хрипение.
- Что с ним?
- Он тяжело ранен и без памяти, господин воевода.
- Несите его в мой шатёр! Да быстрее, чёрт бы вас подрал! Кто скажет, какое у него ранение?
- Ранен стрелой, – угрюмо ответил иеромонах. Неожиданно налетевший с сопок ветер трепал его длинные, с проседью, чёрные волосы.
Тело Тэмзу было обнажено по пояс, грудь перетянута лоскутами ткани, сквозь неё проступали пятна засохшей и свеже набежавшей крови. Тар Ямал шел вслед за Афанасием, не вмешиваясь в разговор. Воевода шепнул Заварзину:
- Расспроси казачка, что там с ними произошло. Тихо так, спокойно. Отведи для начала в сторонку, успокой и покорми.
- Говорил я уже с ним, пока плыли к стану.
- Ну и ладно.… Покорми тогда, я смотрю, парень не в себе…
Тучков догнал иеромонаха, тронул за рукав рясы:
- Стрелу достали?
- Нет. Обломок еще в теле, – ответил Козьма, расстилая на полу шатра малицу ненца. Казаки осторожно положили раненого на подстеленную одежду и, повинуясь повелительному жесту монаха, вышли вон.
Возле шатра гомонили казаки и стрельцы, шумно обсуждая происшедшее. Несколько человек суетились возле берега, помогая выйти на сухое место упряжке Нгарвумы.
Иеромонах и шаман, стоя на коленях, развязали повязки, прикрывающие рану на правой половине груди самоеда. Тэмзу Наречи хрипел в беспамятстве, в углах его полуоткрытого рта пузырилась, пенилась кровь. Козьма покосился на стоявшего рядом с воеводой Хаулы и громко, требовательно крикнул в открытый проём шатра:
- Горячей воды в тазу принеси кто-нибудь! И потише там, олухи! Ты резать будешь? – обратился монах к Тар Ямалу, показывая рукой на обломок деревянного древка стрелы, торчащей из раны. Старик молча кивнул головой и неторопливо вытащил из ножен на поясе свой нож с узким, блестящим в сумраке шатра лезвием.
- Смотри, господин воевода, - иеромонах приподнял левую руку парня, крепко сжимающую второй обломок стрелы с оперением, - Сколь не пытались разжать ему пальцы, пока шли морем, ничего из этого не получилось.
- Вижу. Ладно, врачуйте с шаманом на пару. Я выйду, утихомирю народ. Хаулы, идем со мной, нечего здесь торчать. Потребуется, крикнут тебя…
- Он вышел на воздух, за ним выскользнул Хаулы, прикрыл полог, чтобы меньше летело внутрь гнуса. Воевода разогнал казаков и стрельцов, стоявших галдящей гурьбой возле его шатра, приказал Корнею усилить караулы и наблюдение за окрестными холмами. Лишь после этого подошёл к Ивашке, который сидел с охотниками и поморами возле костра. Парень почти ничего не ел, видимо не успел ещё отойти от полученных в сопках впечатлений. Возле соседнего костра сушился Нгарвумы, что разделся по пояс и оставшийся в одних кожаных портках. Промокшая малица его висела на палках, он же выливал поочерёдно из пива грязную воду. Тучков остановился возле Ивашки:
- Что, казак? Кровь увидал и сопли распустил.… Эх, ты…
- Господин воевода… – подскочил казачок с бревна, расплескивая на песок горячую уху
- Сиди. Жри спокойно, потом поговорим. Корней!
Подошёл Корней, осторожно поставил в «козлы» свою пищаль.
- Рассказывай, как дело было…
- Встретили на болоте Ивашку, он сказал, что на них напали в сопках неизвестные, тёмные на лицо люди. Тэмзу ранен стрелой, лежит без сознания. Сначала Ивашка пытался его тащить по склону холма, но потом понял, что это ему не удастся и тогда побёг на стан за помощью… Мы пришли на место, а это ещё версты четыре от болота будет, никого, кроме Тэмзу Наречи не было, только следы чужих ног невдалеке. Там обрушился берег оврага, на глине хорошо след отпечатался. Мы по-новому перевязали рану, Ивашка чем попало это сделал.… Я пробовал зубами вырвать наконечник, не выходит, зараза, из раны! Затем прошли по чужому следу берегом моря, ничего подозрительного. Прочесали весь овраг, он длинный и глубокий, далеко в тундру уходит. Тоже ничего не обнаружили. Вокруг, по обрывам и пологим склонам много песцовых нор. Полкан след не берёт, на человека не натаскан. Вот, собственно, и всё. Да, чуть позже казаки, что смотрели береговую черту, увидали наш коч, сделали пару выстрелов, дали знать о себе. К тому времени самоедин подъехал, хотел парнишку взять на нарту, но я ему сказал, что большая нгано ходит в море, и мы его возьмём с собою на борт. Согласился. Чего парня по кочкам тащить, трясти на нартах? Самоед тоже смотрел следы, бормотал что-то про подземных людей, каких-то призраков. В общем, чертовщину нёс всякую.
Из шатра вышел Тар Ямал, подошёл к Афанасию и протянул ему обломок стрелы с наконечником, вытащенный из раны Хаулы. Наконечник был немного липким от только что оттёртой крови. Афанасий взял его, положил на ладонь и внимательно рассмотрел. Безусловно, он был отлит из бронзы. Воеводе приходилось и прежде встречать металлические наконечники из меди, серебра и бронзы, его смущала форма этого: наконечник имел зазубрины, вот почему Тэмзу не смог выдернуть его, а лишь обломил древко и потерял после этого сознание.
- Что скажешь, старик?
- Будет жить.
- А это что? – Тучков потрогал зазубрины.
- Это стрелы сделаны руками сииртя….
- Кто такие?
- Это подземные люди. Они живут по всему берегу моря, – Тар Ямал указал рукой в сторону холмов. – И нигде…
- Не понял, ты говори яснее. Что значит – нигде?
- Я не могу лучше сказать…
К ним подошли Севрюк и Заварзин, встали рядом.
- Тар Ямал, что это за люди такие, сииртя? Как они выглядят? Почему я раньше ничего не слыхал о них? Садись, рассказывай! – Афанасий сделал приглашающий жест рукой в сторону бревна.
- Руки и нож в крови, помыть надо… – старик направился в сторону реки.
Воевода, кормщик и десятник присели к костру на бревна, к ним начали подходить казаки и стрельцы. Даже монахи подошли к ним, с интересом прислушиваясь к разговору. Наконечник стрелы пошел по рукам.
От такого наконечника никто без крови не уйдет, с мясом можно только вырвать…
- На морского зверя ходят наши поморы, тюленя, нерпу бьют гарпуном. Таким образом, у гарпуна затачивают зазубрины, либо куют сразу с оттопыренными усами против хода назад… – заговорили между собою поморы и монахи.
Вернулся от реки старик, сунул клинок на место в ножны, стряхнул ладони от капель воды, сел рядом с Тучковым. Окружающие их люди замолчали, прислушиваясь к разговору начальников. Старик долго молчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, пошевеливая палкой угли костра:
- Я встречался с сииртя несколько раз… Еще маленьким был, когда ко мне стали приходить по ночами духи. Я много и подолгу спал. Три дня, пять дней. Отец решил вылечить меня от порчи и отвез к Тадибею. Старик сказал отцу: «Возвращайся в свой чум. Я останусь с мальчиком. Осенью приезжай за ним и приведи мне оленя за то, что он станет сильным шаманом».
Тадибей каслал со своим родом Яптунай возле реки Харасавэй, недалеко от того места, где на высокои берегу моря собирается много птицы… Эти птицы приходили ко мне во снах и долго, очень долго разговаривали со мной. Там, у берега моря, очень крутые и высокие обрывы, много холмов вдоль рек и по сторонам болот. В тех местах я видел собственными глазами сииртя. И в это время я не спал… Тадибей дружил с ними, он приносил им на обмен вещи, оставлял на одном из холмов на берегу моря. На другой день мы приходили туда же, сииртя оставляли свои, наши забирали. Если им не нравилась вещь, то оставляли лежать там же. Но так было редко. Тадибей знал, что им надо давать, сииртя хорошо знали, что из их вещей нужно тадибею…
Потом наступило другое время, в тундре стали кочевать другие ненцы, которые раньше жили возле Обдорска и у Камня, начали приходить коми и зыряне. Места стало мало, всё чаще и чаще люди стали встречаться с сииртя. Потом убивали друг друга… Сииртя совсем мало осталось, здесь живут, на Тиутей-сале живут. Мой брат поймал девку сииртя, жил с ней долго, но она не могла ставить чум, не рожала ему детей, поэтому он отпустил её назад к морю…
- А где же они живут, сииртя эти, если чума не знают? – спросил Афанасий.
- Ты был в Мангазее?
- Был.
- Селькупы как живут, видел?
- Понял. Значит, сииртя эти роют землянки и живут, как песцы, не видя света белого. Но селькупы живут в лесах, там теплее, там много дров. В их землянках стены из брёвен, только нетёсанные. Чем же тогда сииртя промышляют?
- Летом их кормит щедрое море. Они прячут в речках свои лодки. Топят, чтобы никто не нашел. Это они научили ходить в море ненцев, это они показали нашим предкам дорогу на Белый и путь к тому месту, где живет Сэру Ирику…
- А зимой?
- Они бьют летом тюленя и нерпу, ловят рыбу и прячут в земле, где есть лёд. Этим живут зимой. А больше спят… Я иногда зимой вижу огни на берегу моря, а знаю, что там нет ненцев. И луця нет…
- Значит, они знают огонь. Они сами делают стрелы из бронзы?
- Не знаю. Нет, наверное.
- Да, здесь нет меди и олова… Руду можно взять только на Камне, там чудь до сих пор копает норы в горах, плавит медь и бронзу в печах, – сказал неожиданно Корней Заварзин.
- Сможем ли мы найти их сейчас? – спросил у старика воевода.
- Нет. Они далеко ушли своими норами. Всю землю разве вскопаешь? А они живут много лет. И всё время роют, как роют волки и песцы… Сейчас сииртя почти нет. Оленеводы боятся встречи с ними, считают их за чертей, потому что они могут уходить за седьмую шкуру Земли и знаются с богом мрака Нга. Когда оленевод кочует в таких местах, где могут жить сииртя, то он оставляет на приметном месте подарки. Если их ночью забирают, то хорошо: не будут пропадать олени, никто не тронет оставленные в тундре нарты с поклажей.
- Ты тоже оставлял дань?
- Оставлял. – вздохнул старик.
- И сииртя взяли?
- Взяли.
- Почему же тогда они стреляли в Тэмзу Наречи?
- Он стал рыть их дома… Там были знаки, я знаю, Ивашка не знает, Тэмзу не знает. Откуда он может знать? Молодой совсем. Сииртя не встречал раньше.
- Надо наказать этих чертей! – возмущенно крикнул какой-то стрелец. – Отрубить башку и на кол! Чтобы другим не повадно было…
- Умник нашелся! Всех чертей не перевешаешь, а нам здесь ещё не один год этими берегами ходить. Зачем нам свара? – отвечал другой.
- Верно! Я десять лет ходил Мангазейским морем, волоком ходил, ни разу не встречал земляных людей. Они никогда не нападали на русских! Зачем теперь нам тревожить осиный рой? Пусть самоеды сами с ними разбираются!
- Ладно вам! – прекратил пустые разговоры Корней. – Это не мне и не вам решать, что дальше делать. Сибирь – наша! Дань Москве тундра исправно платит… Воевода решит, быть бою с поганцами или нет.
Афанасий же молчал, казалось, он не слышал разговоров людей. Потом повернулся к замолчавшему Тар Ямалу:
- Что скажешь, шаман? Это твоя земля, тебе здесь кочевать…
- Ничего не надо делать… Тэмзу Наречи будет жить. Сам виноват, теперь знать будет, где копанцев рыть. С сииртя я потом говорить буду, я знаю их обычаи, их речь даже немного знаю… – старик помолчал, решая, потом твердо сказал. – Тундра с сииртя воюет, а мне зачем? Другие каслают осенью на юг, я и мои люди останемся здесь, с ними. Я дальше Сё-Яхи на юг не хожу…
- Это что за место? – не понял Тучков. – Что ты называешь Сё-Яхой?
- Ты называешь эту реку Мутной.
- Сё-Яха, значит… Надо запомнить. А как перевести на русский?
- Сё – горло, Яха – река.
- Получается – устье реки, – сказал Севрюк. – А мы всё ее Мутной зовем, вода коричневая, весной мутная, потому, как багряной глины много стекает с ручьми от берегов. А Зелёную как называете?
- Сё-Яха называем, – невозмутимо ответил старик.
- Понятно… – протянул Корней. – У самоедов слов не хватило на две реки.
Тар Ямал ничего не ответил на язвительное замечание десятника.
- А твои люди что скажут, когда узнают, что сииртя ранили парня? – спросил Афанасий.
- Они меня поймут. Он тронул чужой дом, его наказал старик Один.
- Не понял… Какой Один?
- Так зовут главного бога сииртя.
- Один… Не может быть! – воскликнул воевода, потом резко повернулся к одному из монахов, – Брат Тихон, позови сюда быстрей иеромонаха Козьму. Если не шибко занят, пусть выйдет для разговора.
Спустя некоторое время иеромонах вышел из шатра на зов Афанасия.
- Звал, воевода?
- Звал, отче. Послушай, не ошибаюсь ли я… Тар Ямал, скажи ещё раз имя главного божества сииртя.
- Один.
- Один?! – иеромонах широко перекрестился, – Свят, свят! Господи Христе, неисповедимы пути твоя…
Вслед за ним начали креститься стрельцы и поморы.
- Ты понял меня, монах? – спросил Афанасий.
- Понял, что имя древнего языческого идола проникло даже на эти берега. Кто такие сииртя? Что самоедин про них глаголет?
- Это племя, люди которого ранили парнишку. Живут здесь, от всех и вся в глубине земли, по норам прячутся, как кроты, – пояснил воевода, почёсывая бороду. Изумлению его не было предела.
- Кто такой Один? – спрашивали друг у друга поморы и стрельцы. Это имя им ни о чем не говорило.
- Так звали верховное божество викингов, а викинги – норманны, те самые, от которых пошли варяги, Языческий Один был богом для предков Рюрика, что пришёл на Киев и был принят русскими князьями за старшего, ибо никто не мог объединить земли из-за местной гордыни… – пояснил Козьма и сплюнул в сторону, – Что Один, что Перкунас, Перун киевский… Язьви тебя, воевода! Прости меня, Господи…. Придется сто раз из-за тебя «Отче наш…» повторить…
Недовольный иеромонах под дружный смех и шутки стрельцов ушёл к шатру с раненым парнем и скрылся за его плотным пологом.
- Неужели они могли доплысть сквозь льды до этих краев? – спросил, словно про себя, Севрюк.
- Почему и нет? Мы же ходим сюда. А чем викинги хуже? – ответил ему Тучков.
- Но ведь их имя – сииртя!
- Так самоеды называют. Мы их тоже самоедами зовем, а они себя – ненцами. Как их имя, кто знает? Старик, как они себя зовут?
- Мы зовём их сииртя, сихиртя. А как себя зовут? Нет, не помню…
- Из шатра появился иеромонах, крикнул Ямалу:
- Старик! Отрок очнулся, что-то говорит, мне непонятное…
Тар Ямал удалился к больному, а через некоторое время вышел и сразу же поспешил к Афанасию:
- Воевода, спит Тэмзу. Крепко спит. Я его буду забирать.
- Стоит ли? – усомнился Тучков.
- Да, пока спит. Потом, ты же не будешь здесь долго стоять, тебе надо на озёра. Сегодня приезжали люди, говорят, что много луця на лошадях тебя ждут на волоке между Нёй-то и Ямбу-то.
- Добро! Спасибо за хорошую новость. Много людей?
- Два раза по девять.
- Значит, это Тимошка прибыл.
- Я маленько забыл тебе раньше сказать… Сейчас вспомнил.
- Ничего! Я тоже мог забыть, не до того… Это новые люди чумы ставят? – Тучков указал в сторону сопки, где было раскинуто чумовище Тар Ямала.
- Да, немного опоздали.
- Скажи, старик, ненцам в тундре делать нечего, что так много ездят в гости?
- Дело всегда есть. Когда бывает повод для встречи, стараемся бывать. Нельзя всё время быть одному в тундре, зря луця нас самоедами зовут … Осенью, когда начнётся каслание на юг, часто встречаемся. Зимой встречаемся. Как без этого жить?
- Трэм. Мы сегодня будем сниматься с этого места.
- Ты не придёшь ко мне вечером, воевода?
- Приду. Обязательно приду, старик.
- Когда твои люди увидят чёрный дым на моём чумовище, приходи.

 

Камлание

К вечеру стан мореходов преобразился, все шатры и снятый ранее с кочей груз были убраны в трюмы кораблей. Пушку убрали на большой коч, установив её по ходу судна, рядом с коргой . На суда перекочевали бочки с жиром морских зверей. Лишь остались кострища с котлами, да ларь с хлебом: отряду предстоял предпоходный ужин.
Хотя округа дышала миром и спокойствием, караульщики не покидали сторожевую башню, зорко осматривая окрестности, никто не мог сказать, будет нападение от сииртя или нет. В этом вопросе Афанасий не доверял словам шамана. Кто знать может, что у этого подземного народца на уме? Может и такое быть, что кто-то обидел их, а теперь они мстят за это пусть другим, но похожим людям из тундры.
Вечером Афанасий, получив сообщение караула о том, что Ямал дал знак, взял с собою шесть человек стрельцов и казаков, и отправился на место встречи.
Точно также, как и вчера, русских встречали приветственными криками, но не много радости было заметно на лицах самоедов, сказывалось трагическое происшествие в сопках, нахождение в чуме раненного парня портило общее настроение. Старик поочерёдно пожал руки пришедшим луця, потом торжественно сказал:
- Я ухожу в свой чум, я буду готовиться к встрече с Сэру Ирику.
Также горели костры, гавкали попервоначалу на незнакомцев собаки, также, как и вчера, парни привели двух жирных и крупных оленей на заклание, только священные животные на этот раз были белого цвета и клеймённые большой шаманской тамгой по бокам.
Пока шло приготовление к камланию, Тучков разговаривал с Хаулы:
- Как чувствует себя Тэмзу Наречи?
- Спит.
- Весь день спит?
- Нет. Один раз проснулся, шаман ему питьё дал, теперь опять спит. Пусть спит. Ему хорошо сейчас. Он рядом с богами…
- Не умрёт парень?
- Нет. Хорошо дышит, кровь теперь не идёт. Видишь, два белых оленя привели парни из стада?
- Да.
- Сегодня его старик тоже хочет лечить, после того, как поговорит с Сэру Ирику о тебе.
В это время женщины чумовища расстилали возле шаманского чума оленьи шкуры для гостей. Хаулы кивнул в их сторону головой:
Тут приехала молодая шаманка, сама поставила себе чум, она хочет парня лечить.
- Вот не знал, что бабы шаманами бывают! – воскликнул удивлённый воевода.
- Бывают шибко сильные шаманки. Хорошо камлают.
- Такие же сильные, как Тар Ямал?
- Нет. Он её учит. Ей пока совсем трудно бывает говорить с духами, она не может далеко ходить в их царство… Уйти может. Уйти – легко. Вернуться не каждый может.
- А старик может? – Тучков недоверчиво посмотрел на самоеда.
- Трэм. Он может. – Хаулы понизил голос и наклонился к уху Афанасия. – Тар Ямал в тундре считается выдутана. Так зовут могучих, сильных шаманов, он всё может делать, может убить себя, потом воскреснуть, как это делал русский бог Христос. Он может летать на встречу с Сэру Ирику….
- Как летать?
- Сам здесь, душа летит там, где встречаются Луна и Солнце, Лето и Зима. Смотри, воевода, теперь шаман берёт с нарты хэхэ хан свою священную одежду, понесёт в чум, где переоденется для камлания…
- Это что?
- Малица, зимой – совик, пива, пояс и, главное – шапка шамана. Ещё у него есть рукавицы, бубен и колотушка для бубна. Бубен новую шкуру одел, из вчерашнего оленя выделали бабы кожу для него. Весь день готовили, чистили от шерсти и мездры.
- Совсем как у наших попов, всё облачение имеется при себе, – сказал Корней, внимательно слушавший их разговор, – Скажи, Хаулы, а посохи есть у шамана? Наши епископы с посохами в храмах служат.
- Есть. На рукоятке его священного посоха голова птицы нюня-гагары вырезана..
- И все шаманы так облачаются? – спросил Тучков.
- Нет. По разному. Я не всех шаманов в ямальской тундре видел, – уклончиво ответил Хаулы.
- А что сейчас будет шаман делать?
- Тадибей принесёт в жертву своего оленя.
- Бык или важенка?
- Ни то, ни это. Этого оленя долго и хорошо кормят, потом – чик! – Хаулы сделал скользящее и резкое движение рукой. – Его скопят. На нём не ездят. Нельзя этого оленя в нарту запрягать. Священный олень. У Тар Ямала есть такие для заклания при разговоре со Стариком при решении важных дел.
- Вот оно что… – протянул Корней. – Откармливают, словно борова на сало, так и этого мало, холостят для заклания. Чтобы, значит, ихнему языческому богу мясо понравилось…
- Трэм. Если олень плохой, зачем с хозяином таким дело иметь? У нас старики на нерадивого, ленивого оленевода так обычно говорят, что у плохого хозяина каждый попрыск на шкуре оленя кажется шире Обской губы…
- Хорошо сказано! – засмеялся Корней.
- После принесения жертвы, что будет шаман делать, поясни нам, Хаулы, – попросил воевода. Не спокойно почему то было на сердце у Тучкова. - Потом позовёт нас в священный чум, где будет камлать. Он уже к нам оттуда совсем скоро выйдет…
- Откуда знаешь?
Его помощник вышел, – Хаулы кивнул в сторону шаманского чума, из-за дверей которого появилась молодая девушка в не совсем обычной женской одежде.
- Эта девка и есть его помощник? – засмеялся Корней.
- Трэм. Она его тэлтанода сегодня, – Хаулы не понравилось, как Заварзин отнёсся к тому, что женщина помогает шаману.
Афанасий толкнул Корнея в бок и шепнул:
- Ты язык придержи! Тебе какое дело до их обычая?
- Понял, воевода. Прости меня, глупого. Не сдержался.
- Господь простит… А ты будь впредь осторожен
Перед началом камлания Тар Ямал вышел из чума и направился к лёгким нартам, стоящим отдельно от грузовых. Теперь старик был одет в необычную шапку с опущенной чёрной маской, прикрывающей полностью лицо шамана.
Нижние края тадибейской шапки были прошиты жилами и длинными белыми волосами с подшейной части шкуры оленя. Края её были украшены бахромой и кистями из окрашенной в красное ровдуги. По колпаку шапки сверху вниз змеились пришитые серебряные монеты и маленькие колокольчики, размером не более напёрстка. Точно таким же образом были сделаны кромки прорезей под глаза и рот шамана на маске. Маска же эта держалась, как заметил Афанасий, на голове шамана при помощи трёх суконных лямок, завязанных на затылке.
Летняя, короткая малица шамана тоже оказалась украшена ровдужными кистями и бахромой, подшита оленьей опушкой и прошита цветными лоскутками тканей. Возле шеи малица заканчивалась стоячим, жёстким воротником. Бахрома спускалась вдоль шва на рукавах от запястий до локтей. Кисы тадибея были обычными, если не считать искусного орнамента и пришитых к голенищам кожаных сядаев, медвежьих зубов-оберегов и серебряных колокольцев. На руках шамана были надеты семипалые священные рукавицы из тщательно выделанной, словно бархат, выбеленной ровдуги..
Парни придерживали первого оленя, приготовленного к закланию, стараясь не прикасаться к нему руками. Они держали его мордой на восток. Вот Тар Ямал подошёл к оленю, молодая шаманка подала ему петлю. Старик что-то пошептал на ухо испуганному зверю, тот хоркнул и успокоенно опустил голову. Тогда шаман ловко накинул удавку на его шею и задавил в одно мгновение свою жертву. Шкуру он снимал сам, отрезав предварительно голову. Всё происходило точно также, как и вчера, только мясом жертвенного, оскоплённого много ранее быка, никто из присутствовавших не собирался полакомиться.
Шаман зашёл в чум, вслед за ним, с головой оленя в руках, скользнула его помощница, но тут же выглянула обратно и что-то крикнула по-ненецки.
- Нас в чум зовёт, – сказал Хаулы и быстро вскочил на ноги с подстилки.
Начали вставать все гости, желающие посмотреть камлание знаменитого шамана. Воевода зашёл первым, за ним, низко склонив голову, в чуме появился Корней. Хаулы задержался в дверях. Тар Ямал указал гостям на шкуры оленей, что серебрились в стороне от очага.
- Садись, воевода. Внимательно слушай мои слова, запоминай всё. Только ты не спи, воевода. Ты должен слышать голос Сэру Ирику сам. Как он скажет, так и будет…
В чуме уже горел костёр. Голубые струи дыма поднимались вверх, уходя через проём дымохода, сквозь который было видно небо.
Тар Ямал велел шаманке принести бубен, отдав ей свои семипалые рукавицы. Она тут же исполнила его волю. Бубен повесили над костром. Затем девушка поставила на огонь небольшой котелок с водой, которая вскоре забулькотела, а вслед за бульканьем воды тихо запел бубен, стал издавать звуки. Ямал бросил в воду какие-то травы и корешки. Сказал задумчиво:
- Бубну нравятся гости шамана, бубен звучит сам.
Он ушел в тёмный угол, где неспешно делал что-то у истуканского алтаря, бормотал что-то невнятное и переставлял при этом сядаев. Пришитые серебряные колокольчики нежно звенели при малейших движениях старика. Шаман вышел из темноты к костру, заняв место возле истукана Сэру Ирику. Перед идолом стоял широкий плоский камень с глубокой, естественной выемкой.
- Этот камень с острова Белый, жертвенный камень, – благоговейно прошептал Хаулы, обращаясь к Афанасию и его спутникам.
По знаку шамана тэлтанода подала чашу с жиром и кровью. Тар Ямал осторожно и медленно налил из чаши в углубление жертвенного камня подношение, смазал указательным пальцем губы божества, вернул поднесённую чашу и снял с крюка над костром подсохший с натянувшейся кожей бубен, затем сел на шкуру оленя.. Видно было, что он всё делал правильно, потому что с трёх сторон окружающие очаг ненцы одобрительно, но молча, покачивали головами
Старик начал слегка постукивать по бубну костяшками пальцев, всё убыстряя темп, всё громче и быстрее зазвучали в тишине чума серебряные голоса колокольцев. Ямал начал наклоняться взад-вперёд в такт бубну, одновременно начал медленно вставать на ноги, не переставая ломаться и изгибаться всем телом. Ненцы вокруг русских закрыли глаза и тоже слегка покачивались туловищами. Из котелка поднимался пар, распространяя в воздухе запахи незнакомой травы. Шаманка меж тем взяла в руки небольшой мешочек и, сунув в него руку, достала что-то и высыпал в огонь. Над очагом поднялся пахучий желтоватый дымок.
- Шаманский порошок, помогает говорить с богами. – объяснил Хаулы.
Старик запел что-то невнятное на одной ноте. Хаулы шёпотом стал переводить Афанасию:
- Шаман спрашивает бога, доволен ли он твоей жертвой…
- Почему моей? У меня же нет оленей.
- Шаман от твоего имени резал. Потом заплати за него.
- И сколько?
- Не знаю… – Хаулы пожал плечами, потом тихо добавил. – Дай белую деньгу. Есть у тебя?
- Есть. А хватит?
- Трэм, хватит.
- Доволен ваш бог жертвой?
- Пока не знаю.… Потом Ямал скажет.
В чуме стало необычайно жарко, по спине Афанасия тонкими ручейками стекал липкий пот. Голова его кружилась и глаза закрывались, словно на него нашла Дрёма . Он старательно не давал себе уснуть и прикрыть глаза. Рядом также отчаянно боролся с этим Василий, сжимая в кулаки и разжимая пальцы.
Тар Ямал меж тем прекратил стучать и поднял обеими руками бубен над головой. Неожиданно в правой руке его сверкнуло лезвие ножа. В чуме стояла напряженная тишина, даже русские затаили дыхание. Старик с коротким выкриком вонзил нож себе в живот. Афанасий отчётливо видел, как брызнула в стороны кровь. Шаман резко вздрогнул и дёрнулся всем телом, колокольчики жалобно звякнули, старик опять запел, встряхивая бубен левой рукой. Ямал отпустил моржовую рукоять ножа, по которой стекала кровь. Тэлтанода его в это время подошла к нему и, схватившись за рукоять рукою в семипалой перчатке, выдернула нож из раны. Тучков видел, как по священной малице шамана расплылось пятно крови.
Старик вновь начал петь, словно не он только что вонзил в собственное тело сверкающий клинок по самую ручку ножа, вырезанную из жёлтой кости янгхора-мамонта.
- Что, что он поёт? – спросил Афанасий, схватив толмача за плечо.
- Он говорит, что нож легко вышел из его тела, значит, Сэру Ирику беспрепятственно пустит его в свой священный чум на Белом острове. Он говорит, что девка правильно всё сделала, он остался жить. Поэтому она с сегодняшнего дня сможет сама камлать, сама сможет вылечить Тэмзу Наречи, сама может высчитывать тринадцатый лунный месяц года…
- Ничего не пойму… – пробормотал Корней и взглянул на воеводу.
Тот напряжённо всматривался в происходящее действо. Шаман продолжал петь, а Хаулы переводил, насколько ему хватало запаса слов и сравнений. Шаманка подала Ямалу нож и взяла из его рук бубен. Теперь в её руках появилась колотушка, которой она стала быстро и равномерно постукивать по тугой, поющей коже. Старик поднёс нож к маске, наклонился так, чтобы видеть отблеск света на окровавленном лезвии и ещё громче запел песню разговора с Великими богами Севера.
- Сэру Ирику говорит, что луця по большому делу пришел на землю ненцев. Тар Ямал должен тебе дать шайтана с жертвенника Тиутей-Сале, шайтан будет помогать луця. Ненцы будут помогать луця… Тяжело будет луця, смерть ходит рядом с ними… – Хаулы непроизвольно вцепился в рукав кафтана Афанасия, забормотал быстрее. – Они не скоро сделают дело, им кто-то мешает, не здесь, далеко отсюда… Но скоро, три… нет, две зимы пройдут, уйдёт воевода отсюда… Но не будут ходить большие лодки с парусами через Ямал в Мангазею. Малые лодки будут ходить… Бог... Сэру Ирику видит большую рыбу-шайтан, она однажды пойдёт той же дорогой, что идут купцы. И дальше пойдёт… Страшная рыба, большая рыба, её все люди зовут Нёй… Пусть Сергей Тучков боится её… Глупые люди придут на седую землю Ямала, с мх помощью чёрные, подземные духи бога Нга и Большой огонь вызовут Нёя к жизни… Большой огонь сначала будет под семью слоями земли. Потом люди выпустят его на свободу, возомнив себя выше Нума, который когда-то подарил людям Солнце и Луну. Сэру Ирику видит огонь над Нярзамским морем, будет горячий ветер, будет красное небо над морем и тундрой! Сейчас всё хорошо, потом будет худо… Рыба Нёй потом будет, сейчас её нет…
- Какая рыба? Причём здесь рыба Нёй, спроси старика…
- Не могу спросить, сейчас нет его здесь, тело здесь, а дух старика говорит с Сэру Ирику. Сэру Ирику говорит тебе в уши через язык старика. Слушай! Он говорит, что шайтану Афанасий должен принести в жертву дикого оленя. Тогда он спасёт Сергея и его жену… Потом пусть едет домой, увидит свою семью, пусть женится на… на… Я не понял. Старик не так говорит!
Неожиданно шаман перестал петь и застыл изваянием, а потом заговорил по-русски, не своим голосом, а звонким и молодым, чисто, внятно и без всякого акцента:
- Афанасий, Шуйский убил меня не в бою. Афанасий, они предали меня. Душа моя не может найти места ни там, ни здесь… Афонька! Бойся Джеймса…
- Боже… Какой Сергей Тучков? – прошептал рядом Василий и быстро, несколько раз перекрестился. – Показалось мне, что ли?
Тар Ямал вскинул голову вверх, протяжно застонал и внезапно рухнул на шкуры, выпустив из рук нож, упавший на шкуры. В тишине раздался протяжный и последний звук натянутой кожи. Шаман забился на полу в судорогах, маска сдвинулась с его лица и зрителям стало видно, как изо рта старика пошла густая пена.
- Чёрт, что с ним? – не выдержал Севрюк.
- Так всегда бывает с Великим шаманом после его встречи с Сэру Ирику… – прошептал Хаулы. В красном свете раскалённых угольев очага было видно, как по его бледному челу гуляли отблески пламени.
Афанасий сидел рядом и не мог вымолвить ни слова. Ненцы разом загомонили, обмениваясь впечатлениями от слов шамана, но Афанасий не обращал на это никакого внимания. Его поразил Голос! Он знал этот голос, он очень хорошо его знал…
Шаманка помогла встать очнувшемуся старику, усадила его на шкуру и, набрав из котелка деревянной чашей травяного отвара, дала выпить его Тар Ямалу. Шаман пил мелкими глоточками, чтобы не обжечься, кривил губы, видимо, от горечи напитка.
Ненцы покидали чум, разговор шамана с богом закончился, теперь шаман должен отдыхать, должен много думать и говорить с русскими.
Афанасий с товарищами своими продолжал сидеть, он тупо смотрел в догорающее пламя очага, на красные, раскалённые угли. В ушах его звучали слова, произнесённые голосом молодого Григория! Всё что угодно ожидал услышать и увидеть сегодня воевода, когда входил в шаманский чум Тадибея, но только не это…

* "Вкус ягоды ямальской" - 3 *

 

 

Все тексты в нашей библиотеке предназначены только для личного использования.
Любое коммерческое использование текстов категорически запрещается.
Все права защищены. 2005-2014
Контактная информация